После обеда меня отправляют не в прачечную, а в кладовую перебирать и сортировать запасы сушеных яблок и грибов. Работа чистая, спокойная. Я сижу одна в прохладном полумраке, вдыхаю запах специй и сушеных трав. Мои пальцы, вчера красные и пульсирующие, сегодня лишь слегка побаливают. Я смотрю на них, перебирая сморщенные дольки яблок, и думаю о маленьком глиняном бутыльке, спрятанном в моей каморке. О его ночном визите, быстром и безмолвном, как визит призрака.

Он что-то сказал. Или сделал. Невидимая рука коснулась механизма жизни в этом поместье, и шестеренки, давившие на меня, со скрипом провернулись иначе.

Мысли крутятся вокруг этого. Вокруг него. Его ночного визита, который мог бы и присниться, если бы не бутылек в моих руках и не новый шерстяной камзол, висящий сейчас на перекладине в каморке. Он не просто приказал. Он перенастроил что-то в самом воздухе поместья. Агранья больше не смотрит на меня с открытой злобой, Кия и другие девушки избегают встреч взглядом, но и не толкают. Я стала невидимой в новом смысле — меня не замечают, но и не трогают. Как мебель. Как часть интерьера.

Я заканчиваю с яблоками, принимаюсь за грибы. Они хрупкие, крошатся в пальцах. Нужна осторожность. Я погружена в это простое действие, когда слышу шаги за дверью кладовки. Тяжелые, уверенные, не женские. Не слуги. Я замираю, кулак сжимает горсть сушеных лисичек.

Дверь открывается. В проеме — незнакомый стражник в алом плаще. Молодой, с жестким, обветренным лицом и оценивающим взглядом. Он окидывает меня взглядом — скучным, без интереса. Видит немую служанку в темном платье, с головой, туго повязанной платком, за столом с грибами.

— Ты, — бросает он. — Кухня. Тащи два мешка муки из подвала. Быстро.

Он даже не ждет кивка. Разворачивается и уходит, его шаги гулко отдаются в каменном коридоре. Приказ ясен. Это проверка? Или просто удобно — рядом оказалась первая же служанка.

Я медленно разжимаю пальцы, отряхиваю их от крошек грибов. Поднимаюсь. Ноги немного одеревенели от долгого сидения. Выхожу в коридор, иду к узкой, крутой лестнице, ведущей в подвал. Туда, где Лира красила мне волосы.

Подвал холодный, сырой. Воздух пахнет землей, влажным камнем и съестными припасами. Ряды полок, бочки, мешки. Я нахожу мешки с мукой. Они тяжеленные, тело Мистреи, даже ослабленное, странным образом восприняло все эти дни тяжелой работы. В нем появилась какая-то упругая, жилистая выносливость, которой не было у принцессы. Яростная воля к выживанию переплавила слабость во что-то другое.

Я наклоняюсь, обхватываю первый мешок. Спина тут же протестует острым уколом. Я стискиваю зубы, перекидываю мешок через плечо. Он давит, заставляя согнуться. Делаю шаг, потом другой. Лестница. Это самое страшное. Я цепляюсь свободной рукой за скользкие каменные стены, поднимаюсь, чувствуя, как дрожат мышцы ног. Один неверный шаг — и кубарем вниз вместе с этой тяжестью.

Я делаю это. Оставляю мешок у выхода из подвала, у кухонной двери, и возвращаюсь за вторым. Второй дается еще тяжелее. Пот вышибает из-под платка, я тяжело дышу, но в груди, к моему удивлению, нет того старого, рвущего спазма. Только здоровое, физическое напряжение.

Тащу второй мешок. Когда ставлю его рядом с первым, из кухни выходит тот же стражник. Он смотрит на мешки, потом на меня. Его взгляд задерживается на моих руках, впившихся в грубый холст, на моей согнутой спине.

— Быстро, — бросает он, и в его голосе слышится легкое удивление. — Для немой и тощей — шустрая.

Он хлопает по мешку, словно проверяя его наполненность, и уходит обратно на кухню, где слышны голоса его товарищей и запах жареного мяса.

Я стою, отдышиваюсь, вытираю лоб тыльной стороной ладони. Унижение жжет изнутри, но оно приглушенное, далекое. Это унижение Лин. Марину внутри злит другое — его взгляд, оценивающий, как скотину. И та легкость, с которой он распоряжается чужим существом.

Я возвращаюсь в кладовку. Осталось немного. Я заканчиваю с грибами, завязываю мешки. Тишина снова обволакивает меня.

Вечером, после ужина, меня не оставляют мыть горы посуды. Кия молча показывает жестом, что я свободна. Я киваю и выхожу во внутренний двор, чтобы дойти до своей каморки через службы.

Двор погружен в синие сумерки. Небо над зубчатыми стенами поместья цвета мокрого свинца. В воздухе пахнет снегом, который вот-вот пойдет. Я иду быстро, головы не поднимаю, но краем глаза замечаю группу алых плащей у колодца. Они что-то пьют из фляг, громко спорят. Я стараюсь обойти их широкой дугой.

И почти получается.

Один из них, тот самый молодой, что посылал меня за мукой, резко отворачивается от товарищей, делая широкий жест рукой. Он не видит меня, идущей в сумерках в темном платье. Я не успеваю отпрыгнуть. Его локоть со всей силой приходится мне в плечо.

Удар швыряет меня в сторону. Я теряю равновесие, падаю на колени на замёрзшую, жесткую землю. Боль вспыхивает в плече, резкая и яркая. Из горла вырывается невольный, придушенный хриплый выдох.

Все замирает.

Я поднимаю голову. Молодой стражник обернулся. На его лице сначала написано раздражение — кто помешал? Потом оно сменяется брезгливым любопытством. Его товарищи замолкают, смотрят.

— О, — растягивает он. — Прости, девка. Не заметил.

Его взгляд скользит по мне, по моему платку, задерживается на лице. — Вставай, — говорит он, не двигаясь с места, чтобы помочь.

Я пытаюсь встать. Колено ноет, плечо горит. Я отталкиваюсь рукой от земли, делаю усилие. И в этот момент ветер, резкий и порывистый, срывает с моей головы платок.

Он соскальзывает, разворачивается в воздухе тёмным крылом и падает в грязь у ног стражника.

Тишина становится абсолютной.

Мои волосы, тяжёлые, тёмно-каштановые от краски, но все еще сохранившие на концах, у самых корней, слабый, предательский медный отблеск, выпадают из небрежного узла и падают каскадом на плечи, на спину.

Я замираю, рука инстинктивно тянется к голове, но останавливается на полпути. Поздно.

Молодой стражник смотрит. Смотрит пристально. Его скука улетучивается. Его глаза, узкие и острые, как у ястреба, медленно ползут от моих волос к лицу. Он изучает черты, которые платок и грязь делали невзрачными. Слишком прямой нос. Слишком высокие скулы. Слишком большой, для служанки, разрез зеленых глаз.

— Странные у тебя волосы, — говорит он тихо. Голос стал мягким, опасным. — У самой головы огненные. Такие только у одной породы людей бывают. У дворянской сволочи Анрих.

Его товарищи переглядываются. Один делает шаг вперед.

— Брось, Гарн. Хватит хватать всех, кого попало. У нее лицо простое.

— Лицо? — Гарн не отводит от меня взгляда. Он наклоняется, поднимает мой грязный платок. Вертит его в пальцах. — А глаза не простые. И смотрит она не как служанка. Смотрит как будто я грязь у неё под ногами.

Он бросает платок мне в лицо. Ткань шлепается по щеке и падает.

— Встань, — повторяет он, но теперь в его голосе приказ. — Иди сюда. Поближе. Хочу рассмотреть.