Приказ на погрузку пришёл двадцать восьмого июня, и в нём не было сказано, куда.

Это само по себе означало многое. Ковалёв прочитал бумагу дважды, посмотрел на номер станции назначения — станция называлась «распоряжение представителя фронта» — и понял, что их везут туда, где горит.

Он знал, где горит. Двадцать восьмого июня началась немецкая операция, которую в его прошлой жизни изучали под названием «Блау», и через две недели немцы будут в Воронеже, а через полтора месяца — на Дону, и ещё через месяц начнётся то, ради чего вся эта война потом получит своё главное имя.

Он сложил приказ и пошёл поднимать дивизион.

Грузились в Дорохове двое суток.

Двенадцать орудий, восемнадцать повозок, шестьдесят четыре лошади, двести шестьдесят человек, боеприпасы, кухни, имущество. Ковалёв руководил погрузкой лично, потому что грузить артиллерию на платформы — работа, где ошибка стоит орудия: неправильно закреплённая пушка на первом же перегоне срывается и уходит под откос вместе с платформой.

Сычёв в эти двое суток вёл себя странно.

Он появлялся, исчезал, что-то организовывал в стороне, и на третий день, когда состав был почти сформирован, Ковалёв обнаружил в хвосте эшелона две платформы, забитые под завязку… лесом.

Брёвнами. Жердями. Досками от разобранного сарая. Кольями. Двумя связками горбыля. Тремя рулонами толя, снятого явно с какой-то крыши.

— Старшина.

— Я.

— Что это?

— Имущество, товарищ старший лейтенант.

— Это не имущество, это лесопилка. Сычёв, у нас лимит на платформы. Я за эти две буду объясняться с комендантом станции.

Сычёв посмотрел на него тем самым взглядом — терпеливым взглядом человека, объясняющего очевидное.

— Товарищ старший лейтенант. Нас куда везут?

— Не знаю. На юг.

— Вот. — Старшина поднял палец. — А что там, на юге?

— Не знаю. Степь, наверное.

— Степь, — согласился Сычёв. — А в степи, товарищ старший лейтенант, дерева нету. Ни одного. Чем накат делать будете? Чем маскировать? Из чего колышки? Из чего сходни? — Он помолчал и добавил убийственно: — Печку топить чем будете?

Ковалёв открыл рот и закрыл.

Он думал про степь как артиллерист: сектора, дальности, отсутствие укрытий, господство авиации. Он не подумал про неё как хозяин.

— Оставляй, — сказал он. — Обе платформы. С комендантом я разберусь.

Он разобрался — заплатил комендантскому старшине ящиком консервов из сычёвского же резерва, и это был единственный случай за всю войну, когда Ковалёв дал взятку, и он записал его себе в тетрадь без объяснений: «Две платформы леса — ящик тушёнки. Дёшево».

Ехали девять суток.

Эшелон шёл рывками: сутки идёт, полсуток стоит на разъезде, пропуская встречные — а встречных было много, и все они шли на восток, и в них везли раненых и оборудование заводов.

В теплушках жили как умели.

Спали на нарах в два яруса, на соломе. Играли в домино на снарядном ящике. Ходили на станциях за кипятком с чайниками и котелками — кипяток был главной ценностью пути, и очередь к титану на любой станции была длиннее любой другой очереди.

Пели. За девять суток батарея перепела всё, что знала, и Ковалёв с удивлением обнаружил, что знает слова примерно половины и что подпевает машинально.

На пятые сутки, где-то за Мичуринском, в теплушку явился Хамидуллин с новостью: на станции меняют.

Меняли всё на всё. Местные бабы выносили к эшелонам молоко, вишню, ранние огурцы, варёные яйца, сало; бойцы отдавали мыло, махорку, трофейные ножи, немецкие зажигалки, иногда сапоги. Сычёв, естественно, возглавил операцию и вернулся с двумя вёдрами вишни и ведром молока, отдав за это, как он выразился, «немного лишнего».

Что именно было лишним, Ковалёв уточнять не стал.

Вишню ели весь вечер, всем эшелоном, выплёвывая косточки в открытую дверь. Тюрин объелся и потом всю ночь страдал, и над ним издевались до самого Борисоглебска.

На восьмые сутки их разбомбили.

Это случилось на рассвете, на перегоне: шесть Ю-87, пришедшие вдоль полотна, и три захода.

Ковалёв успел сделать единственное, что успевают в таких случаях, — заорать «воздух!» и вытолкать людей из теплушек до того, как встал первый разрыв. Эшелон остановился, люди посыпались в стороны от насыпи, и потом двадцать минут в поле, в некошеной траве, каждый лежал отдельно, вжавшись, и слушал, как это работает.

Он лежал и считал заходы, и на третьем поймал себя на мысли, которая была первой за войну мыслью не командира, а человека: как хорошо, что здесь высокая трава.

Попали в паровоз и в две теплушки. Паровоз выпустил пар и сел. Одна теплушка загорелась.

Дивизион потерял девять человек убитыми и четырнадцать ранеными, ни одного орудия — платформы уцелели, потому что бомбили голову эшелона.

Хоронили тут же, у насыпи, в некошеном поле, и Ковалёв, глядя, как Сычёв записывает координаты — «перегон Поворино — Филоново, километровый столб 214, справа по ходу, тридцать шагов от полотна», — думал, что за год научился считать это нормальной работой и что это, вероятно, и есть самое страшное, что с ним произошло.

Степь он увидел на девятые сутки, при выгрузке, и она его оглушила.

Он знал, что такое степь. Он видел её в прошлой жизни — из окна поезда, из машины, с высоты. Он даже воевал в похожей местности, только там были горы по краям.

Но одно дело — знать, и другое — стоять посреди неё с двенадцатью орудиями и понимать, что тебе тут негде спрятаться.

Она была плоская. Не совсем плоская — с длинными пологими волнами, с балками, с редкими курганами, — но по сравнению с Подмосковьем это была бильярдная доска, залитая солнцем, до горизонта, без единого дерева.

Видимость — пять километров. В любую сторону.

— Мать честная, — сказал кто-то за спиной. — А где ж тут прятаться?

— Негде, — сказал Ковалёв.

Он сказал это буднично, но внутри у него в эту секунду шла быстрая и очень неприятная переоценка всего, что он знал.

Три позиции? В лесу под Ельней ложная позиция обманывала, потому что настоящую было не видно. Здесь видно всё. Здесь ложная позиция обманет только на первый раз и только если сделана идеально.

Смена позиции после второго выстрела? Здесь смена позиции — это триста метров по открытому, на виду у наблюдателя, который сидит на кургане с биноклем.

Маскировка ветками? Веток нет.

Фланговый огонь из кустов на трёхстах? Нет кустов. Есть балка, если повезёт, и есть высокая трава, которую сжигают первым же зажигательным.

Отрыть окоп? Земля — сухая глина с солью, лопата берёт её как камень.

Он стоял посреди этого простора и понимал, что вся его система, выстроенная за год в лесной и деревенской местности, здесь работает процентов на сорок и что переделывать её придётся немедленно, на ходу, без времени и с чужими потерями.

Первое, что он сделал, — построил дивизион и сказал прямо:

— Товарищи командиры. Всё, чему я вас учил, работает здесь наполовину. Не потому, что было неправильно, а потому, что было для леса. Здесь другая земля. Учиться будем заново, и учиться будем быстро, потому что у нас нет ни леса, ни времени.

Второе — он поехал смотреть местность и провёл в седле трое суток, объехав тридцать километров фронта, отведённого их армии, и не слезая с лошади по десять часов.

И записывал.

Балки. Здесь всё решали балки — овраги с пологими краями, невидимые с расстояния, пока не подойдёшь вплотную. Балка длиной в километр вмещала батарею со всем хозяйством, и с трёх километров её не было видно вовсе. Он нанёс на карту двадцать восемь балок, промерил их глубину и записал, какая для чего годится.

Курганы. Скифские, древние, круглые, разбросанные по степи. С кургана видно на десять километров, и на каждом кургане уже сидел чей-то наблюдатель — наш или немецкий.

Вода. Это оказалось хуже всего. Вода была в редких колодцах и в речках, до которых иногда было двенадцать километров. Лошадь пьёт сорок литров в сутки. У него шестьдесят четыре лошади. Он считал воду так же тщательно, как снаряды, и это была совершенно новая для него бухгалтерия.

И солнце. Оно вставало в четыре и садилось в двадцать один, и все семнадцать часов над степью висела немецкая авиация, и всё, что двигалось днём, она видела.

Отсюда следовал вывод, который Ковалёв сформулировал на третьи сутки и записал первым пунктом нового раздела тетради:

«В степи все передвижения — ночью. Днём — только то, что нельзя отложить. Дневной марш батареи в открытой степи есть подача заявки на собственное уничтожение».

Двенадцатого июля дивизион занял позиции у хутора Осиновский, прикрывая переправу через речку Чир, и вот тут-то Сычёв и стал королём.

Потому что в степи не было дерева.

Ни одной жерди. Ни одного бревна. Ни одной доски. Хутор состоял из глинобитных хат под соломенными крышами, дрова в него привозили, и топили здесь кизяком — сушёным навозом, — а всё, что можно было разобрать на дерево, уже разобрали проходящие части.

А в хвосте дивизионного обоза стояли две повозки, гружённые подмосковными жердями и горбылём.

Сычёв выдавал этот лес поштучно, под запись, как выдают золото.

— Товарищ старшина, дай четыре жерди на накат.

— Две.

— Так там же перекрытие!

— Две, и толем сверху накроешь, толь я дам. Жердей у меня двести тридцать одна на весь дивизион и до конца войны.

К нему приходили из соседнего стрелкового полка. Приходили из сапёрной роты. Приходил интендант из штаба армии — лично, на «виллисе», — и предлагал за десяток брёвен всё, что старшина назовёт.

Сычёв назвал: бочку солидола, три ящика мыла, сорок метров телефонного провода и справку, что дивизион сдал лес по акту.

Сделка состоялась.

Вечером, глядя, как старшина пересчитывает мыло, Ковалёв сказал:

— Знаешь, Сычёв, а ведь ты умнее меня.

— Никак нет, товарищ капитан.

— Я про степь думал как артиллерист. А ты — как человек, которому в ней жить.

— Так я ж хозяин, — сказал Сычёв, не отрываясь от счёта. — А вы командир. Вам про смерть думать, мне про жизнь. Мы с вами вдвоём один человек и есть.

Он был прав настолько, что Ковалёв не нашёл, что ответить.

Первый бой в степи случился шестнадцатого июля и продолжался сорок минут.

Немцы вышли к переправе с северо-запада: восемнадцать танков и до батальона мотопехоты на бронетранспортёрах, пылящие по степи двумя колоннами, — и увидели их с наблюдательного пункта Ковалёва за одиннадцать километров.

Одиннадцать километров. В Подмосковье он видел противника за восемьсот метров, а иногда — когда тот уже выходил из-за поворота.

Это было огромное преимущество, и он им воспользовался: сорок минут на подготовку, на доворот, на подноску снарядов, на то, чтобы отвести лошадей за балку и напоить их заранее.

И это же было огромной опасностью, потому что если он видит их за одиннадцать километров, то и они увидят его — как только он откроет огонь.

Он поставил батареи по-новому.

Не в линию и не в мешок. Он рассредоточил их: первая — в балке у переправы, фронтом на север; вторая — за курганом, в двух километрах восточнее, с сектором во фланг; третья — в трёх километрах, в резерве, вне видимости, готовая к переброске.

И ложную батарею — четыре бревна на колёсах от разбитых повозок, с соломенными брустверами, — он поставил открыто, на бугре, на самом видном месте, потому что за год научился: чем наглее выставлена ложная позиция, тем охотнее в неё верят.

Немцы отработали по бугру двенадцать минут.

Потом танки развернулись в боевую линию — восемнадцать машин по фронту в полтора километра, идущие по ровному, как на параде, поднимая пыль до неба, — и пошли на переправу.

Ковалёв смотрел на это в бинокль Ремизова и ловил себя на том, что впервые за войну ему по-настоящему страшно.

В лесу танк был противником. Здесь, в открытом поле, восемнадцать танков в линию были стихией — как пожар или наводнение, — и остановить их казалось делом физически невозможным.

Он подпустил их на восемьсот метров и дал команду первой батарее.

Четыре ЗиС-3 ударили одновременно.

Восемьсот метров — это была дистанция, на которой сорокапятка беспомощна, и это была дистанция, на которой семидесятишестимиллиметровая работает уверенно. Ковалёв увидел, как встал первый танк, потом второй, — и, глядя на это, испытал сложное, стыдное, огромное облегчение человека, которому наконец дали инструмент по руке.

Немцы, получив с фронта, сделали то, что делали всегда: развернулись на вспышки и пошли на первую батарею.

И подставили борта второй, стоявшей за курганом в двух километрах.

Через двадцать минут в степи горело семь машин, а остальные откатились за гребень, оставив в поле дымящуюся мотопехоту.

Потери дивизиона: одно орудие первой батареи, разбитое прямым попаданием, шесть человек убито, одиннадцать ранено.

А в семнадцать сорок пришли самолёты.

Их было девять, и они работали по площадям, и работали двадцать пять минут, и вот тогда Ковалёв понял, что такое лето сорок второго года в степи.

Прятаться было негде. Балка спасала от настильного огня и не спасала от бомб. Земля была твёрдая, окопы неглубокие, ровики отрыть не успели.

Он лежал на дне неглубокой щели, чувствовал, как каждый разрыв бьёт по грудной клетке через землю, и в промежутках, между заходами, думал совершенно отчётливо и холодно.

Он думал о том, что в июле сорок первого немецкая авиация висела над дорогами и била по колоннам. Что сейчас, ровно через год, она делает то же самое, только злее и с большим опытом. Что наша авиация появится и станет хозяйкой неба, но не сейчас, а через год-полтора. И что все эти полтора года его дивизиону придётся прятаться в земле, и что теперь главным его инструментом становится не панорама, а лопата.

Когда самолёты ушли, он вылез, отряхнулся, обошёл позиции и первым делом отдал приказ, который в его старой, лесной тетради выглядел бы смешным:

— Углубить все ровики до полного профиля. Отрыть щели на каждый расчёт, отдельно от орудий, в двадцати метрах. Работать ночью. Норматив — к рассвету.

— Товарищ капитан, — сказал командир второй батареи, — земля же как камень.

— Значит, будем долбить камень, — сказал Ковалёв. — Мёртвым землю долбить не приходится, за них это делают другие.

Ночью он сидел в балке, при свете фонарика, накрытого плащ-палаткой, и писал.

Он писал новый раздел — «Особенности противотанковой обороны в открытой степной местности», — и понимал, что пишет то, что в его прошлой жизни изучали как опыт лета сорок второго года, оплаченный сотнями тысяч.

«Наблюдение и обнаружение взаимны: если ты видишь противника за 10 км, он увидит тебя, как только ты откроешь огонь. Все позиции — только в балках, за обратными скатами, в складках. Открытая позиция в степи есть позиция на один бой». «Ложную батарею ставить нагло, на видном бугре. В степи ей верят охотнее, чем в лесу». «Батареи рассредоточивать на 2–3 км по фронту, с перекрытием секторов. Батарея, стоящая кучно, уничтожается одним налётом». «Все передвижения — ночью». «Щели для личного состава отдельно от орудий, не ближе 20 м. Основной убийца в степи — авиация, а не танк». «Вода: считать как боеприпас. Лошадь — 40 л/сутки. Знать все колодцы в полосе, наносить на карту, охранять».

Последний пункт он написал, подумал и подчеркнул дважды:

«Дерево в степи ценнее консервов. Возить с собой».

Потом посмотрел на строчку, усмехнулся и приписал сбоку мелко: «Сычёв П. И.» — потому что честность требовала указывать источник.

За пологом балки было тихо. Пахло полынью и гарью. Где-то далеко, на северо-западе, взлетали ракеты, и в их свете степь на секунду становилась белой и абсолютно пустой.

Он подвёл итог суткам — коротко, как всегда:

Укрыться негде.