Результаты эксперимента оказались еще более занимательными, чем я ожидал.

Стоило маленькому зверьку получить в руки оружие, как она без промедления им воспользовалась.

Утром Азалия устроила настоящий террор на кухне. Она приперла к стенке свою главную мучительницу, лею Ганно, и ее приспешников, предъявив им точные цифры украденных средств и детали их же коррупционных схем. Она не просто угрожала — она продемонстрировала абсолютное знание их слабостей, играя на их страхе перед судом и получением метки, служащей «пропуском» в «кормушку». И все это — с плетью, в которую была вплетена частица моей силы, как с символом новообретенной власти.

Она действовала не как ребенок. Она действовала как Абенаж. Грязно, эффективно и с абсолютным презрением к своей мишени.

Крайне занимательно.

«Она что, возомнила себя хозяйкой?» — прошипел Малькут у меня в голове, его голос был похож на скрежет камня по стеклу. — «Вы оказали ей небольшую милость, хозяин, а она уже распоряжается слугами и велела подать завтрак в столовой. Выгоните ее! Вы ненавидите, когда вам мешают за едой».

Я молча согласился с демоном. Он был прав. Тишина утренней трапезы была моим ритуалом, неприкосновенным временем, где любое вторжение каралось немедленно и жестоко. И теперь этот ритуал был нарушен.

Когда я вошел в столовую, хаос с эпицентром в виде Азалии уже начал набирать обороты.

Она сидела за столом и поглощала яйца с сосредоточенной, животной жадностью, чавкая и марая лицо джемом.

«Видите, хозяин? — заскулил Малькут. — Наглая, борзая девчонка».

Я чувствовал, как его тень рвется вперед, жаждая проучить, прижать, стереть эту улыбку с ее липкого лица. И часть меня — та, что привыкла к порядку и контролю, — соглашалась с ним.

Но была и другая часть. Та, что с холодным интересом наблюдала за развитием симптомов неизвестной болезни, поселившейся в моем поместье.

— Братик, доброе утро! — ее голос прозвучал слишком громко и жизнерадостно, абсолютно неуместно. — Спасибо за подарок, мне он очень понравился.

Она даже не попыталась привести себя в порядок. Холодная волна раздражения подкатила к горлу. Я взял салфетку и резким движением швырнул ее ей в лицо.

— Не ешь со мной за одним столом, если ведешь себя, как поросенок.

Отлично, я продолжу, сохраняя стиль и ход мыслей Ридриха, как в предыдущих главах.

Азалия поймала салфетку, и на ее лице появилось выражение искреннего, почти комичного ужаса. Она вытерла рот и уставилась на перепачканную ткань, будто видела ее впервые. Ее щеки залились густым румянцем.

Забавно.

— Ридрих, я хочу учителя по этикету, — пропищала она, бросая на меня робкий взгляд исподлобья. — Я хочу и дальше с тобой завтракать, и если я буду пачкаться, ты будешь раздражаться.

Я чуть не фыркнул.

Похоже правила торга она так и не выучила. Предложи этот зверек, что больше не будет меня беспокоить, тогда я бы подумал. Я проигнорировал ее, сосредоточившись на еде. Любой ответ дал бы ей понять, что ее тактика работает. А я не собирался поощрять это.

— Братик, я хочу сегодня съездить в город за новыми платьями, можно? — не унималась она. — И еще я хочу дать объявление в газету о поиске новых слуг.

Я поднял на нее взгляд, давая ей почувствовать всю тяжесть своего молчаливого изучения. Она выдержала его секунду, потом две, прежде чем ее глаза засуетились, ища спасения на тарелке.

— Добавь пункт про то, что у них должно быть образование, — бросил я, прежде чем мысль успела оформиться.

Зачем я это сказал? Чтобы помочь ей? Нет. Чтобы усложнить ей задачу. Чтобы посмотреть, как она будет с этим справляться. Да. Именно так.

Она замерла, уставившись на меня широко раскрытыми глазами, будто у меня внезапно вырос еще один нос. Ее немой шок был настолько гротескным, что даже уголок моего рта дрогнул. Она ждала оскорблений, угроз, ледяного презрения. А получила… совет. Деловой, холодный и по существу. Ее маленький мозг явно перегревался, пытаясь это обработать.

— Братик, ты не против, что я самовольно распоряжаюсь слугами? — прощебетала она, пытаясь вернуть инициативу. — Быть может, тебе кто-то из них нравился?

Я потянулся за кофе, чувствуя, как Малькут с интересом наблюдает за этой пьесой.

— Есть те, кого я терплю, и кого не терплю, Азалия. Люди мне не нравятся.

Истина, простая и чистая, как клинок. Она же скорчила какую-то дурацкую, знающую улыбку, будто была посвящена в какую-то великую тайну. Идиотка.

— А я? Разве я тебе не нравлюсь?

— Нет.

На этот раз она даже не смутилась. Притворно надула губки и издала фальшивый вздох. Ее упорство было почти достойно уважения. Как упорство таракана, который ползет на свет, несмотря на то, что его постоянно отшвыривают.

— Братик такой жестокий. Совершенно не бережет сердце сестренки, которая так его любит.

Я бросил на нее мрачный взгляд. Откуда у нее появляются все эту фразы? Как работает ее маленький мозг?

Некоторое время прошло в благословенной тишине, на которую я даже не надеялся. Казалось, на сегодня представление Азалии было окончено.

Но нет.

Спрыгнув со стула, она зачем-то подошла ко мне, держа за спиной подаренный мной кнут.

— Мне нужно тебе кое-что сказать, — произнесла она доверительным шепотом.

— Говори.

— Ридрих, это очень важно, наклонись, пожалуйста.

Я почти физически ощутил, как Малькут замер в ожидании. Что она задумала? Угрозу? Шантаж?

С раздражением я отложил салфетку и наклонился, готовый к любой глупости.

Ее липкие, сладкие от джема губы прижались к моей щеке.

— Братик самый лучший! Люблю тебя!

Воздух застыл. В голове наступила белая пелена тишины, в которой медленно тонул свирепый, бессмысленный вопль Малькута. Я почувствовал, что на коже осталось липкое пятно, а внутри все сжалось в тугой, болезненный комок ярости. Не из-за прикосновения. Из-за абсолютного, оглушительного абсурда этого жеста.

А эта несносная девчонка сбежала, оставив меня одного с привкусом джема на щеке и хаосом в мыслях.

«Хозяин! — завопил Малькут. — Дайте мне оборвать эту нить! Немедленно!»

— Молчи, — приказал я ему с такой ледяной силой, что даже демон на мгновение смолк.

Я медленно вытер щеку. Головная боль вернулась, давящая и немилосердная.

Что-то было не так. Мой эксперимент выходил из-под контроля.

* * *

Кабинет тонул в багровых сумерках. Запах старой кожи, воска и металла смешивался с приторной сладостью имперского дворца, принесенной Регори. Он развалился в кресле, вертя в руках мою печать, которую взял без спроса с моего стола.

— Твой милый папенька, кажется, решил, что мир ему больше не выгоден, — голос Регори был нарочито легким, но каждое слово било в одну точку. — Он ведет свою игру на границе. Срывает обещанные нами поставки зерна, чтобы предотвратить голод в Иргейсе. Разжигает недовольство народа. Ты в курсе?»

Отец действовал предсказуемо. Война была для него лишь еще одним инструментом власти, а голод и смерть тысяч — приемлемой ценой за усиление влияния. Демоны нашего рода всегда вскармливались хаосом.

— В курсе, — ответил я, и мой голос прозвучал плоским, лишенным интереса.

Регори хмыкнул, продолжая крутить в руках печать.

— Конечно, в курсе. И, конечно, тебя это не беспокоит. Для вашего рода война — что праздник.

Он был прав. Отец готовил пир для своего демона. И технически, это было на руку и мне. Но сейчас я почему-то не мог сосредоточиться на взвешивании рисков и выгод. Мой взгляд упрямо полз к окну. Глубокая синева вечера затягивала аллею.

Еще утром Азалия уехала в город и давно уже должна была вернуться. Но она опаздывала.

— …следовательно, — продолжал Регори, проследивший за моим взглядом с ядовитым интересом, — его следующим шагом будет устранение послов Иргейса, которые поедут к отцу за объяснениями, почему мы не выполнили условие мирного договора. Неужели ты позволишь Террису продолжать эту игру?

Я не ответил. Вместо этого я мысленно обратился к Малькуту: «Где она?»

Тень в углу кабинета беспокойно зашевелилась.

«Экипаж только что миновал Восточные ворота. Без нее».

Холодная стальная полоса сжала мне грудь. Воздух в комнате стал густым и тяжелым. Я медленно положил перо, ощущая, как каждый мускул на лице напрягается, удерживая маску безразличия.

Регори заметил. Его глаза сузились, маска шалопая сползла, обнажив холодный расчетливый ум стратега.

— Ридрих?

Я встал, отбрасывая стул. Дерево грохнулось об пол. Регори вздрогнул, поставив на столик печать.

— В чем дело?

Я уже не слушал его, набрасывая на плечи плащ и срываясь с места. Политика, войны, интриги отца — все это стало фоновым шумом. Сейчас существовала только одна цель.

— Ридрих, черт возьми, куда ты?! — шаги Регори загремели за мной по коридору.

Я проигнорировал его, вылетая на подъездную аллею, где уже стоял подъехавший экипаж Азалии. Холодный вечерний воздух обжег легкие.

Увидев меня, кучер спрыгнул на землю и упал на колени.

— Умоляю, простите, сейр Абенаж! Ваша сестра приказала ждать ее на опушке леса, но я прождал несколько часов, а она так и не…

Дальше слушать я не стал.

Тьма сгустилась за моей спиной и в один миг разорвала старого идиота на мелкие кусочки. Ошметки плоти брызнули на камни мостовой. Воздух затрепетал, наполняясь медным вкусом ужаса.

За моей спиной резко выдохнул Регори. Его легкомыслие испарилось, уступив место холодной, практичной оценке ситуации.

Я шагнул через лужу крови, вскакивая на место кучера, и рванул поводья. Кони, почуявшие запах крови и Тьмы, рванули с места с диким ржанием. Регори, не говоря ни слова, вскочил на подножку кареты, явно намереваясь не пропустить столь редкое зрелище.

Мы мчались в сторону леса в гробовом молчании, нарушаемом лишь стуком колес и тяжелым дыханием Малькута, слившегося с тенями скачущих лошадей. Я не оглядывался, но чувствовал на себе взгляд Регори — тяжелый, лишенный насмешки, полный переоценки

«Ищи», — мысленно приказал я демону. Сознание расширилось, сливаясь с Малькутом, прочесывая придорожные кусты.

И затем — резкий, болезненный щелчок в сознании. Сигнал.

Нашел.

Я рванул поводья, сворачивая с дороги, заставляя лошадей лезть в густую, непролазную чащу. Ветки хлестали по бокам кареты, царапали лак. Регори, успевший перебраться на козлы рядом со мной, молча вцепился в сидение, его лицо стало каменным.

Мы не могли проехать и ста ярдов. Деревья встали сплошной стеной.

— Дальше пешком, — бросил я, уже выпрыгивая на землю.

Малькут метнулся вперед, указывая путь. Я шел за ним, не оглядываясь, но слыша, как Регори, ругаясь, продирается через кусты за мной.

Мы шли может десять минут. Воздух становился гуще, темнее, словно сам лес не хотел отдавать свою добычу. И тогда тень Малькута замерла.

Впереди, укрытая от чужих глаз листьями папоротника неподвижно лежала Азалия. Маленькая и неестественно хрупкая. Лицо заляпано грязью, на щеке — ссадина. Одна рука закинута за голову, пальцы сжаты в кулачок.

Я навис над ней, и что-то внутри меня сжалось в тугой, болезненный комок ярости. Не из-за нее. Из-за этого места. Из-за ее беззащитности. Из-за того, что кто-то посмел… что-то посмело…

Наклонившись, я поднял ее. Она была легкой, как пушинка, и холодной.

— Жива? — тихо спросил Регори.

В его голосе не было насмешки, лишь сдержанный профессиональный интерес.

— Да.

Я понес ее обратно к карете, чувствуя, как ее головка безвольно болтается у меня на плече. Малькут кружил вокруг нас, его тревожное шипение было единственным звуком, нарушавшим давящую тишину леса.

Несносное маленькое бедствие. Какой черт понес ее в лес? И какая тварь посмела ее тронуть?

Раздражение во мне росло.

Добравшись до экипажа, я уложил Азалию на сиденье и сел рядом. Регори разметился напротив, и его взгляд с неподдельным интересом занял на моем лице.

В глазах кронпринца был вопрос, на который я не имел ответа.

Карета тронулась.

— Я бы ни за что себе этого не простил, если бы пропустил такое зрелище… — начал Регори с притворной легкостью.

Я метнул в него взгляд, полный тихой ярости, приказывая молчать.

— Зачем ты увязался за мной, напомни?

— Ты весь вечер места себе не находил, а потом подорвался, как ошпаренный, не сказав ни слова и даже призвал своего демона, — он не отводил глаз, наслаждаясь моментом. — Если снег выпадает посреди жаркого лета, такое просто нельзя оставлять без внимания. Нужно же мне было узнать, что так встревожило моего верного поданного.

Регори говорил слишком много. Слишком громко. Нарушая тишину, которая была мне необходима, чтобы обдумать этот… инцидент.

Карета резко подпрыгнула на кочке. Тело Азалии покатилось к краю сиденья. И моя рука сама потянулась, жестко придержав ее, не дав упасть. Прикосновение к холодной ткани ее плаща вызвало новую волну раздражения.

— Ровнее! — резко бросил я, обращаясь к Малькуту, управлявшему конями.

— Простите, хозяин… — донесся испуганный ответ.

— Чудеса… — продолжил Регори, и в его голосе уже звенел неподдельный восторг. — Серьезно, заплати мне кто-то миллион золотых, я бы все равно не поверил в это, если бы не увидел своими глазами.

— Раздражаешь. Помолчи или будешь добираться до города пешком.

— Ты даже не отрицаешь… — пробормотал он себе под нос, и я увидел, как уголки его губ задрожали от сдерживаемого смеха.

Я отвернулся, глядя в темное окно, но видел лишь отражение — свое лицо, искаженное непонятной самому мне гримасой, и ее бледный профиль на моих коленях. Мое внимание на ней было слишком заострено, чтобы я не заметил, как ее дыхание изменилась.

Она пришла в себя, но решила продолжать играть в труп.

— Вставай, — приказал я ей, злясь и на себя, и на нее за этот бессмысленный порыв, заставивший меня бросить все свои дела и помчаться за ней в лес.

Ей лучше бы упасть на колени и начать извиняться со слезами на глазах. Или затрястись от страха. Как она посмела снова потревожить мой покой? Вынудить проявить эту… слабость?

Но у этого ходячего хаоса, конечно же, было свое мнение на этот счет. Вместо того чтобы отстраниться, она кинулась ко мне, обвивая мою шею своими цепкими руками, прижимаясь всем телом.

— Братик, я так испугалась! Я так рада, что ты нашел меня!

— Отцепись от меня, — произнес я сквозь зубы, чувствуя, как по спине пробежала холодная волна. Не отвращения. Раздражения. Сильного, острого, почти болезненного.

Но я не оттолкнул ее. Не потому что не мог. А потому что… ее реакция была непредсказуема. Любое действие могло спровоцировать новый виток этого абсурда.

— Нет! — Азалия прижалась еще сильнее, и ее шепот прозвучал прямо у моего уха, влажный и настойчивый. — Не хочу отпускать. С тобой мне не страшно!

— Одумайтесь, юная сейра! — фыркнул Регори. — Это ли нужно говорить одному из самых опасных людей империи!

Даже и не думав послушать весьма трезвое замечание кронпринца, она лишь обхватила меня сильнее.

— Братик, спасибо. Я очень тебя люблю. Ты злишься на меня?

Любишь. Опять это слово.

— Такая очаровательная малышка, — посмеиваясь, продолжил Регори. — Ридрих, она мне нравится. Азалия, станешь моей сестренкой?

Воздух в карете застыл. Слова повисли, как лезвие на нитке. И что-то внутри меня — холодное, острое и абсолютно иррациональное — сдвинулось с места. Не гнев. Не раздражение. Нечто более простое и древнее. Примитивное утверждение права.

Моя.

Она — моя. Моя проблема. Мой хаос. Мой эксперимент.

Только мой.

Малькут отреагировал моментально, остановив карету.

— Выходи.

Регори фыркнул, все еще не понимая серьезности момента.

— Ты серьезно? Да, брось. Я же просто…

Я медленно повернул к нему голову, и наконец встретил его взгляд.

— Сейчас же.

Он замер, и его ухмылка наконец сползла с лица, уступая место холодному недоумению и первой искорке… опаски.

— Перестань, ночь на дворе. Мы посреди леса, как я по-твоему должен…

— Мне все равно. Я говорил тебе помолчать. Выходи.

Регори задержался на секунду, его глаза метались между мной и Азалией, пытаясь понять, что именно он сказал не так. И по его лицу расползлась глуповатая улыбка. Он понял. И за это мне захотелось расчленить его на месте.

Поднявшись и ворча для виду, он покинул карету.

— Я вообще-то будущий император! Одумайся! — крикнул он, явно наслаждаясь ситуацией.

— Я знаю, — ответил я, не повышая тона.

Именно поэтому Регори был еще жив.

Карета тронулась. Тишина внутри стала густой, насыщенной, как будто после грома.

Азалия притихла на своем месте.

— Ты… сильно злишься на меня? — ее голос был тише шепота.

Я сжал челюсти, не желая признавать эту абсурдную, глупую эмоцию, которая заставляла меня вести себя, как последний идиот.

— Я не злюсь.

Потому что злость — это эмоция. А то, что я чувствовал, было холодным, кристально ясным знанием. Знанием того, где проходила граница того, что принадлежит мне.

И она, по всей своей нелепости и абсурдности, оказалась внутри этой границы.

— Братик, прости, что я была такой безрассудной, просто… Я читала в одной книжке, что в лесу живут феи! И мне показалось, что я услышала их пение и пошла проверить, но потом заблудилась и…

Она несла какую-то околесицу., неся какую-то околесицу про фей и пение. Ее голос, все еще слабый, резал слух своей фальшивой наивностью. Я слушал, вполуха, отмечая провалы в логике, несостыковки. Ложь была настолько примитивной, что это заставляло задуматься: она считала меня дураком? Или это была какая-то странная, изощренная форма пытки?

— Я не хотела заставлять тебя нервничать или причинять неудобства… Ты…

— Ты должна запомнить несколько правил, — перебил я ее.

Она замолчала, уставившись на меня своими синими глазами. В них читалась не столько боязнь, сколько… любопытство. Как будто она изучала мою реакцию, записывая каждую деталь в какой-то дурацкий дневник наблюдений.

— Ты не должна покидать дом без сопровождения. До наступления темноты ты должна возвращаться. И если ты еще раз поступишь так безрассудно, я запру тебя в одной из клеток в кормушке.

Я вложил в последние слова весь ледяной ужас этого места, весь тот страх, который должен был пронять ее до костей.

Она вздрогнула. Хорошо. Наконец-то адекватная реакция. Но уже через мгновение ее лицо озарила та самая дурацкая, сияющая улыбка.

— Поняла, братик!

Азалия безнадежна.

Она выдержала паузу, делая вид, что обдумывает, а затем задала вопрос, который отозвался в висках головной болью.

— Братик, но все слуги наказаны, а новые еще не нашлись. Кто должен меня сопровождать?

Я вспомнил никчемному кучера. Вспомнил, сколько проблем мне доставила ее пропажа.

Нет.

Никаких слуг.

— Ты Азалия Абенаж. Тебя не могут сопровождать обычные слуги.

Она замолчала, и на ее лице появилось выражение глубокомысленного осмысления, будто я только что открыл ей великую тайну мироздания. Затем это ходячее бедствие, как ни в чем не бывало, перевело тему.

— Ридрих, тебе понравилось наказание, которое я выбрала для слуг?

Я проигнорировал вопрос. Это была очевидная попытка выпросить одобрение, и я не собирался ее поощрять.

— Я читала в одной книге, что если человек самостоятельно пытается найти и проговаривает вслух, в чем был не прав, то он начинает сильнее раскаиваться и испытывать чувство вины.

Какая глупость. Зачем вызывать в ком-то чувство вины, если можно просто заставить страдать и молить о смерти?

— Слишком мягко.

Но Азалия внезапно со мной не согласилась.

— Они будут жить в вечном унижении, питаться помоями, а еще до конца дней своих будут расплачиваться с нашей семьей. Лет через десять проценты с их долга будут настолько большими, что это позволит нам формально поработить их. У них не будет права распоряжаться собственной жизнью. Мы сможем сделать с ними все, что захотим. Хоть отправить на корм, хоть на рудники, хоть убить.

Я посмотрел на нее.

Невинная улыбка и расчетливые, безжалостные слова о плане мести.

Что-то во мне отозвалось на это. Чувство узнавания. Узнавание стиля. Того самого, которым я пользовался сам, рассчитывая смещение отца. Та же самая беспощадная логика, тот же самый взгляд в будущее, просчитывающий ходы наперед.

Уголок рта непроизвольно дрогнул.

— Неплохо.

— Правда? Я так рада, что тебе понравилось!

Азалия просияла, как будто получила высшую награду. И в этот момент я осознал всю глубину пропасти между нами. Она видела в этом одобрение, похвалу. Я же видел лишь констатацию факта. Да, эффективно. Да, жестоко. Но это не было хорошо. Это просто… было.

— Кстати, Ридрих, как тебе мое новое платье? Красивое, да?

— Не задавай глупых вопросов. Раздражаешь.

Но она, конечно, и не думала отставать.

— Братик, у тебя будет время завтра? Ты ведь помнишь про наше чаепитие?

Тут я заметил кое-что любопытное. За ее фальшиво-невинной улыбкой начала проглядывать злость. И это открытие отозвалось внезапной вспышкой удовлетворения внутри.

— Я испеку печенье, а еще клубничный десерт. Попробуем его вместе? Завтра в три часа дня, хорошо?

Мне захотелось разозлить ее еще сильнее.

— Отстань.

— Хорошо, Ридрих. Но мне так хотелось бы, чтобы ты завтра пришел. Постарайся, ладно?

Какая глупость.

Я отвернулся к окну, и в карете повисла тишина.