— Сейр Ридрих, досточтимый сейр Абенаж вас ожидает, — прошелестел секретарь отца, не поднявшись с места и не двинув головой.

Механически он продолжил перебирать бумажки на столе, не выказывая даже капли почтения. Просто еще один винтик в механизме подавления, отлаженном отцом.

Я подошел к массивной деревянной двери, ощущая на себе пустой взгляд секретаря, и постучал.

Ответа, разумеется, не последовало.

Отец получал извращенное удовлетворение, унижая меня. Ни разу он впустил меня в кабинет сразу после моего стука. Иногда я мог прождать пять минут, иногда полдня — все зависело от того, в каком тот настроении.

Я замер у двери, приняв выдержанную, нейтральную позу. Руки за спиной, взгляд устремлен в точку на противоположной стене. Я научился ждать.

Минута. Две. Пять.

Воздух в коридоре был холодным и неподвижным. Секретарь перестал шелестеть бумагами и теперь просто сидел, уставившись в стену

— Войди.

Быстрее, чем я думал.

Я нажал на тяжелую железную скобу. Дверь отворилась беззвучно, впуская внутрь.

Отец стоял спиной у большого стола, заставленного стеклянными колбами и ящиками с заспиртованными образцами. Он не обернулся. Его внимание было целиком поглощено процессом. В его ловких пальцах, привыкших к более грубым инструментам, замерла огромная ночная бабочка, бархатисто-черная, с гипнотическими глазками на крыльях. Она судорожно билась, осыпая его перчатки ядовитой пыльцой. Он сменил хватку, и бабочка затрепетала с новой силой, почуяв близость булавки. Острие блеснуло в холодном свете ламп.

— Закрой дверь. Не создавай сквозняка. Мои образцы нервничают.

Я вошел, чувствуя, как Малькут съеживается в моей тени, становясь плотнее, темнее, стараясь не привлечь внимания старшего демона, чье древнее, сонное присутствие лениво колыхалось в углах комнаты.

Дверь сама собой затворилась позади меня с тихим, угрожающим щелчком — работа его демона. Ловушка захлопнулась.

Отец с мягким, влажным хрустом воткнул иглу в тело бабочки. Трепет замер, сменившись мелкой, предсмертной дрожью. Он водрузил ее на доску среди других, тщательно расправляя крылышки булавками, будто распиная заживо.

Наконец, отец поднял на меня тяжелый взгляд.

— Я очень тобой недоволен.

Было бы удивительно, скажи он обратное.

Терис медленно прошелся вдоль стола, проводя пальцем по стеклянной поверхности одного из сосудов. Внутри что-то мелкое и многоногое судорожно забилось.

— Мой демон не смог найти Фаминга.

Он сделал паузу, давая мне осознать это заявление. Демон Териса Абенажа был древним, его восприятие простиралось на пол-империи. Для него не существовало тайн, укрытий и замков. Если он чего-то не нашел — это значило, что это что-то спрятано намеренно. И очень искусно.

— Как думаешь, почему, Ридрих? — он подошел вплотную.

Отцу пора уже было понять, что попытки оказывать на меня давления не работали уже очень давно. Я встретил его взгляд, не моргнув.

— Если твой демон не нашел Фаминга, значит, он мертв.

— Ублюдок! — закричал он.

Короткий, хлесткий удар в лицо. Голова дернулась в сторону. По внутренней стороне губы расползся знакомый медный привкус.

Терис схватил меня за подбородок, почти ломая пальцами кости, заставляя меня смотреть в его глаза, пылающие теперь чистым, безразличным алым огнем.

— Он жив. И ты знаешь, где он. Ты прячешь его. Для чего?

Я не отвечал. Просто смотрел, чувствуя, как Малькут бьется в бессильной ярости в пределах моей тени, не смея атаковать.

Отец с силой оттолкнул меня.

— Молчишь? Прекрасно. У меня есть метод против упрямых щенков.

Он повернулся к столу и снял со стены короткую, гибкую плеть с серебряными шипами на концах. Терис любил такое. Любил ощущение, когда кость трещит без помощи потусторонних сил.

— В последний раз. Где Фаминг?

Тишина.

Свист рассекаемого воздуха. Едкий щелчок по плечу. Ткань моего сюртука расползлась, и под ней вспыхнуло огненное жало. Знакомая, почти ностальгическая боль.

— Я не спрашиваю, жив он или мертв. Я спрашиваю — где он?

Еще удар. На этот раз по спине. Я качнулся вперед, но удержал равновесие. Хруст.

Боль была… ясной. Чистой. Она несла лишь человеческое желание причинить страдание. После хаоса, принесенного Азалией, это было почти освежающе.

— Молчишь? — отец дышал тяжелее.

— Если ты не смог найти его, значит, он мертв, — прохрипел я, говорить было тяжело. Похоже в этот раз отец сломал мне ребра.

Терис остановился, завел руки за спину, и посмотрел на меня долгим, испытующим взглядом. Скривил губы.

— Верно, такой слабак, как ты, не смог бы его спрятать от меня.

Уголок рта дернулся в насмешке.

Какая разница за что, главное причинить мне боль. Отец с самого начала и не думал, что я способен на такое. Глупец.

Он вернулся к столу, подхватил белоснежный шелковый платок и принялся методично, один за другим очищать шипы кнута от моей крови.

— У меня есть для тебя задание.

Сила Тьмы уже хлынула ко мне, исцеляя раздробленные ребра. Я смог выдохнуть.

— Я слушаю, отец.

— Иргейс отправляет к нам послов. Ты должен избавиться от них сразу же, как они пересекут границу.

Он поднял на меня взгляд.

— Считай это… компенсацией за твои прошлые неудачи. И демонстрацией лояльности, в которой я начал сомневаться.

Я молча кивнул, ощущая, как срастаются кости под кожей — зудящая, неприятная быстрота, за которую придется платить позже истощением.

— Как прикажешь.

Отец не ответил. Он медленно, с преувеличенной аккуратностью, разложил окровавленный платок на столе, расправляя шелковые складки. Затем взял кубок с вином — пить не стал, просто поворачивал в руках, изучая отблеск света на темном металле.

Тишина растягивалась, густая и темная. Он наслаждался моей необходимостью ждать его милостивого разрешения уйти.

Я чувствовал, как Малькут ёжится в тенях, его терпение таяло быстрее моего.

Наконец, отец лениво поднял на меня взгляд, будто только что заметил, что я все еще здесь.

— Есть еще кое-что. Сегодня из дворца в наше поместье были направлены несколько слуг и телохранитель. Для Азалии.

Что-то ледяное и тяжелое, много дней сжимавшее мне горло, внезапно отпустило.

Вот оно.

Отцу известно только это — только то, что я попросил Регори направить слуг для сестры. Значит, она ничего не докладывала отцу о моем странном поведении. Будь это так, он бы давно уже воспользовался моей слабостью.

Внезапная, почти головокружительная легкость потеснила привычную тяжесть в груди. Она была моей. Не его шпионкой. Только моей выводящей меня из себя загадкой.

— Неужели ты размяк настолько, что опустился до сочувствия сестре? — его голос был пропитан презрением.

— Его высочество заинтересовался ей при последнем визите, — парировал я, не моргнув глазом. — Если она станет будущей императрицей и родит наследника с кровью Абенажей, тогда сдерживающая нас клятва перестанет действовать. Наш род сможет взойти на трон.

Я видел, как в глазах отца мелькнуло понимание, а затем — яростное неприятие того, что я смог просчитать то, до чего не додумался он. Его пальцы сжались, костяшки побелели.

— Ты… — он началось тихо, но воздух в комнате сразу же сгустился, потяжелел. Тень за его спиной заколебалась, стала плотной, почти осязаемой. — Не смей принимать такие решения сам, щенок!

Его Тьма обрушилась на меня не волной, а всей массой спрессованной ярости. Она ударила в грудь, пытаясь раздавить. Пол подо мной затрещал, я отскочил назад, упершись в стену, и едва успел выставить свою собственную Тьму как щит.

Стеклянные колбы на полках зазвенели, не выдерживая напора. Малькут взвыл в моей голове — не от боли, а от бессилия перед лицом старшей, неоспоримой силы.

— Ты забыл, с кем говоришь?! — проревел отец, и его глаза вспыхнули алым кошмаром. — Ты забыл, чья воля правит здесь?!

Мой щит треснул с сухим, хрустальным звуком. В следующее мгновение его мощь пробила мою защиту и ударила мне в грудь.

Воздух вырвался из легких. Я рухнул на колени, а затем и вовсе на пол, ощущая, как каменные плиты врезаются в спину. Голова зазвенела, в глазах помутнело.

Он медленно подошел и поставил сапог мне на грудь, нажимая точно на то место, где уже болело от удара.

— Ты еще жив только потому, что план и правда может сработать, — прошипел он, и его голос снова стал тихим, холодным и абсолютно безжалостным. — Но запомни. Никогда. Не действуй без моего приказа. Ни в чем. Понял?

Я не мог дышать, не мог говорить. Я лишь смотрел на него снизу вверх, чувствуя вкус крови на губах и тяжесть его ноги на своей груди.

Небольшая цена за будущее спокойствие маленького зверька.

— Понял? — повторил он, усиливая давление.

Кость затрещала.

— Да, — выдавил я хриплым, чужим голосом.

Он с удовлетворением снял ногу и отошел, как будто только что отпихнул ногой надоевшую тряпку.

— Иди. И не подведи меня с послами.

Я поднялся, не сводя с него глаз. Каждый мускул ныл от боли, но я выпрямился, ощущая, как свежая ненависть — холодная, отточенная и абсолютная — льется по жилам вместо крови.

Терис повернулся спиной, демонстрируя свое презрение, свою уверенность в моей покорности.

Он все еще был сильнее. Он все еще мог поставить меня на колени. Но его жалкое время кончилось. Он просто еще об этом не знал.

Я вышел, и дверь закрылась за мной, окончательно отделив два мира: мир умирающего старого паука в его логове и мир, который теперь принадлежал мне. Моя ненависть была тихой и неоспоримой. Она не требовала немедленной мести. Она требовала идеального расчета.

«Хозяин…» — голос Малькута был тише, но в нем появился новый оттенок — уважение, смешанное с жаждой.

«Заткнись», — приказал я ему мысленно.

Пора было уладить одно незаконченное дело.

* * *

Влажная темнота подземелья впитывала звуки, превращая их в глухие, бесформенные шорохи. Воздух был густым и тяжелым, пропитанным запахом крови, пота и ржавого железа.

Я спустился по скрипящим каменным ступеням, и каждый шаг отдавался в боку коротким, острым ножом боли. Сломанные ребра, стянутые силой Тьмы, все еще напоминали о себе тупой ломотой при каждом движении.

Тьма была воплощением разрушения, противной целительной силе. Чтобы заставить ее подчиниться, приходилось тратить втрое больше энергии.

«Хозяин… — хрипел Малькут. — Я голоден»

Он плыл позади, расплывчатый, истощенной тенью. Демон был похож на голодного зверя на привязи — злого, но ослабленного.

Железная дверь скрипнула, и из темницы Фаминга навстречу мне вышел человек в темных одеждах, неся с собой запах боли и пыток. Увидев меня, он почтительно поклонился и, уставившись мне под ноги, доложил:

— Сейр Абенаж, пленный раскрыл механизм ловушки. Наш инженер уже подготовил чертежи по словам Фаминга. Но…

Голос его опустился, стал ниже, от него отчетливо пахнуло страхом.

— Но он твердит, что является ключом к активации ловушки.

Я прошел мимо него, входя в камеру.

Фаминг сидел на грубом табурете, прислонившись спиной к сырой стене. Его лицо было маской из кровоподтеков, один глаз полностью заплыл. Но второй — единственный уцелевший при виде меня засиял лихорадочным торжеством.

— Ха… Твой ублюдок-папаша… — голос Фаминга был сорванным шепотом, полным ядовитой усмешки. — …нравится мне все больше. Славно он тебя отделал… Сбил спесь, мальчишка?

Из его груди вырвался хриплый, булькающий звук, отдаленно напоминающий смех.

— Что, больно было? — он выдохнул, и в его голосе сквозь хрипоту пробилось неподдельное, жадное любопытство. — Скажи-ка… ты плакал? Ползал на коленях, умоляя, чтоб пощадил? Жизнь бы отдал… чтоб посмотреть на это зрелище…

Внутри что-то медленно повернулось с холодным щелком.

Он жаждал подпитаться моим унижением. Будто это придаст ему, сидящему в собственных экскрементах, избитому до полусмерти, хоть какой-то смысл.

Жалкое насекомое.

Я позволил тишине затянуться, разглядывая его изуродованное лицо.

— Должно быть… очень унизительно. Быть наследником… и получать порку, как последнему… дворняге. Он ведь… даже демона своего… на тебя не тратит? Руками работает? Он тебя… даже за человека не считает.

Слова повисли в воздухе.

Уголок моего рта дрогнул. Тьма вздыбилась за моей спиной.

Ничтожество.

Я вскинул руку, и черные щупальца скрутились вокруг его шеи, невидимым удавкой впиваясь в кожу, причиняя нестерпимую, колючую боль, которая не оставляла синяков, но выворачивала душу наизнанку.

Он взвыл. Коротко, надсадно, и этот звук был гораздо искреннее и приятнее всего, что он издавал до этого.

— Раздражаешь.

Оставив Фаминга хрипеть от боли, я подошел к столу с пыточными инструментами. Некоторые из них все еще были покрыты свежей кровью. Я медленно, почти ласково провел по ним рукой, и Малькут зашипел от голода.

«Кровь… Хозяин, позвольте мне поесть».

— До тебя все еще не дошло. Но то, что происходит за пределами этой темницы, тебя волновать больше не должно.

Пальцы замерли на тисках.

Фаминг наблюдал за мной, я чувствовал спиной его взгляд, полный ненависти и страха.

— Ха… Давай! Пытай меня! Убей меня! И ты… — он захрипел, и в его единственном глазу плясали брызги безумия и торжества. — Ты никогда не активируешь мою ловушку! Никогда! Только я способен на это! Поэтому… Умоляй, щенок! Ползи и выпрашивай!

Бешеная, неукротимая ярость вспыхнула во мне, белым огнем вгрызаясь в каждую мышцу. Разом заныли все сломанные отцом кости, напоминая о своем существовании едким, унизительным жжением. Как наяву я ощутил давящую тяжесть его сапога на своей груди, хруст собственных ребер.

«Ты забыл, с кем говоришь?! Ты забыл, чья воля правит здесь?!»

— Умоляй! — голос Фаминга сорвался на визгливый, торжествующий вопль.

Прежде, чем я успел это осознать, пространство камеры сплющилось. Я уже сжимал его горло, пригвоздив тщедушное тело к влажной каменной стене. Кости хрустнули под моими пальцами.

— Умолять? — повторил я тихо, и мой голос прозвучал странно ровно на фоне адреналина, выжигающего все внутри.

Тени в углу камеры зашевелились, нарастая за моей спиной в единую, кипящую массу. Малькут зашипел, впитывая мою ярость, и его шипение было похоже на звук раскаленного металла, опускаемого в ледяную воду.

Глаза Фаминга, секунду назад полные безумного торжества, лихорадочно забегали, пытаясь поймать мой взгляд и не находя в нем ничего, кроме бездонной пустоты.

Я приблизился к нему, почти с наслаждением вдыхая кислый аромат его страха, перебивающий запах крови и пота.

— Ты, кажется, не понял. Думаешь, мне нечего больше у тебя отнять? Думаешь, смерть станет для тебя избавлением?

Он замер, и в его широко раскрытых зрачках я наконец увидел то, что хотел — проблеск понимания. Полного, бездонного, леденящего кровь понимания.

Это насекомое действительно так думало.

Уголки моих губ медленно поползли вверх, складываясь в беззвучную, ледяную улыбку, от которой он посерел и обмяк в моих руках.

— Знаешь, почему смерть от рук демонов рода Абенаж считается такой… ужасной? — процедил я, чуть усиливая давление, чтобы он не потерял ни единого слова. Он захрипел и судорожно затрепыхался, но его сопротивление было жалким, как трепет птицы в когтях кошки. — Демон не просто заберет твою жизнь, Фаминг. Он сожрет твою душу. И даже после того, как твое сердце остановится, клочок того, что было тобой, будет гореть в нем вечным огнем, никогда не находя покоя, никогда не прекращая вопить от боли…

— НЕТ! — его крик был уже не хрипом, а чем-то тонким, пронзительным, абсолютно разбитым. — ПРОШУ! Я БЫЛ НЕПРАВ! Я ПОМОГУ! ПОМОГУ ТЕБЕ! КЛЯНУСЬ!

— Поздно.

Малькут, почуявший окончательный, безоговорочный приказ, издал низкое, победное рычание. Он прошел сквозь меня, холодной волной абсолютного отрицания всего живого, и впился в грудь Фаминга. Нечеловеческий, оглушающий вселенской болью вой огласил темницу, выворачивая ее наизнанку.

Я не отпускал его, чувствуя, как через демона ко мне приливает не только сила, но и обрывки его сознания — дикий, неистовый ужас и жгучее раскаяние.

И это было сладко. Слаще любой мести.

И в этот миг железная дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену.

— Ридрих, какого черта? Ты же знаешь, я ненавижу подобные места! Обязательно было…

Регори замер на пороге. Его привычная маска легкомысленности сползла, обнажив бледное, напряженное лицо. Его взгляд скользнул по мне, по моим рукам, залитым кровью, по фигуре за моей спиной, от которой исходили нечеловеские звуки.

— … ты занят…

Я медленно отпустил бесчувственное тело Фаминга, и оно безжизненно рухнуло на камень. Развернулся, уставившись на непрошеного гостя. Ярость, не найдя выхода, забурлила с новой силой, сменив объект.

— Ридрих… — настороженно произнес Регори, отступая на шаг. И этого движения, этого шепота страха хватило.

Пространство камеры сжалось во второй раз. Я оказался перед ним, и моя рука впилась в воротник его расшитого золотом камзола, прижимая к косяку двери. Тени рванулись за мной, готовые обвить его шею.

Он ахнул, и его глаза расширились от неожиданности, а затем и от настоящего, животного страха, когда пальцы моей второй руки сомкнулись на его горле.

— Ридрих… черт… уйми свою любовь ко мне… — он попытался выдать свой коронный смешок, но получился лишь хриплый, сдавленный звук.

Я видел, как синеет его лицо. Как исчезает вся его напускная легкомысленность, обнажая испуганного, но не сломленного человека. Моя ярость была тихой, ледяной, абсолютной.

Малькут заурчал, нависнув над моим плечом, предчувствуя новое лакомство.

— Если… убьешь меня… — выдохнул он, и его глаза уже закатывались, — тебя… казнят… И твоя… сестренка… — он судорожно глотнул воздух, пытаясь вставить последнюю, спасительную шутку, которая уже не была похожа на шутку, — …рас…строится…

Азалия.

Перед внутренним взором вспыхнули ее кристально-чистые глаза.

«Братик, я люблю тебя».

И это видение подействовало, как ушат ледяной воды, мгновенно гася белый огонь ярости.

Мои руки разжались сами собой, прежде чем мозг успел отдать приказ. Регори рухнул на колени, судорожно хватая ртом воздух и давясь кашлем.

«Хозяин, это был неплохой шанс, — почти жалобно заворчал Малькут. — Этот мальчишка еще не император. Клятва рода на него еще не действует».

Отвернувшись, я провел ладонью по лицу, медленно восстанавливая дыхание.

Взгляд метнулся к иссушенному телу Фаминга у стены.

Черт. Это создаст проблемы.

— Ты совсем спятил! — возмутился Регори, все еще откашливаясь.

Я стиснул зубы.

Похоже на то.

На мгновение я прикрыл глаза, восстанавливая контроль. В следующий миг мой голос уже был привычно холодным и ровным.

— Как и ожидалось, отец приказал мне убить послов.

— Час от часу не легче!

Я услышал, как Регори поднялся, и повернулся к нему.

С выражением крайнего негодования, он потирал свою шею, на которой остались красные отметины. Встретив мой взгляд, он фыркнул.

— Я принц вообще-то! А ты ни во что меня не ставишь!

Его слова я проигнорировал.

— Вчера ночью я отправил послание в Иргейс. Написал, что в империи появился предатель, который хочет разжечь военный конфликт. Велел им отправить вместо послов к границе расходный материал, который не жалко будет потерять.

В глазах Регори мелькнуло удовлетворение.

— Я знал, что на тебя можно положиться, друг мой!

Уголок рта дрогнул в усмешке.

Какой же идиот.

— Теперь дело за тобой. Будет война или нет зависит от того, сможешь ли ты провезти в Иргейс зерно.

Он кивнул.

— Я понял. Займусь этим.

Его взгляд скользнул к Фамингу.

— Наверное, мне не стоит спрашивать, чем же тебе не угодил этот несчастный?

— Не стоит.

— Иногда я и сам не понимаю, почему продолжаю так хорошо к тебе относится. Ты же отбитый на всю голову! Так и знай, за покушение на мою жизнь я возьму плату!

Я уставился на него, ожидая продолжения.

Глаза кронприца заблестели.

— Чур ты отдашь мне партию печенья твоей дорогой сестренки!

Тьма за моей спиной снова сгустилась.

— Регори… — процедил я.

Он рассмеялся.

— Понял-понял! Могу и не мечтать… В общем, ты тут разбирайся, а я, пожалуй пойду…

Кронпринц бросил последний взгляд на Фаминга и поспешил уйти, словно боялся, что я снова впаду в бешенство и все же прикончу его. Он был недалек от истины.

* * *

Стоило мне переступить порог поместья, как из полумрака коридора показалась служанка Азалии.

Она загородила путь, её лицо было бледным, а пальцы беспокойно теребили край фартука.

— Сейр Абенаж… — она низко поклонилась. меня.

Я прошел мимо нее, всем видом показывая, что разговор окончен. Голова раскалывалась на части, каждый удар сердца отдавался тупой болью в висках. Где-то на задворках сознания Малькут раздражающе жужжал и требовал пищи, облизываясь при виде живого существа. Всё вокруг — каждый звук, каждое движения огня свечей — било по нервам.

Но служанка, видимо, была такой же чокнутой, как и её госпожа.

— Сейр Абенаж, прошу прощения! Но сейра Азалия… она весь вечер ждала вас в саду. Прошло уже столько времени, а она не возвращается… На улице так холодно…

Я не остановился, лишь бросил через плечо, даже не повернув головы:

— Ее проблемы меня не интересуют. Исчезни.

У меня не было сил на этот ходячий хаос. Если она настолько глупа, что ждет меня весь вечер, то пусть примет последствия.

Голова продолжала гудеть, пока я шел в гостиную.

«Хозяин… Скорее…», — нетерпеливо выл Малькут, усиливая боль в висках.

«Заткнись!».

Я спустился в подземелье. Запах — сырость, ржавчина, страх и сладковатый душок разложения — ударил в ноздри, знакомый и почти… успокаивающий. Здесь всё было просто. Была боль, был страх, была пища для Тьмы. И все здесь было под моим контролем.

Я подошел к первой клетке. Внутри, прижимаясь к дальней стене, сидел мужчина в лохмотьях, когда-то бывших одеждой стражника. Его глаза, широко распахнутые от ужаса, следили за моим каждым движением.

— Прошу… — прохрипел он.

Проигнорировав его, я мысленно приказал: «Приступай».

Тень позади меня ожила, отделилась от пола и стен, превратившись в нечто плотное, зубастое, ненасытное. Она метнулась к клетке, просочилась сквозь прутья.

Я закрыл глаза, ощущая нарастающий прилив силы. Безобразный крик приговоренного звучал музыкой для ушей. Тяжесть в висках стала ослабевать, уступая место знакомой, леденящей пустоте.

Но разум, словно издеваясь, вдруг воспроизвел неуместный и глупый образ: «Хрупкая дрожащая фигурка, неподвижно сидящая на кованом ледяном стуле. Холодный воздух сада».

Я с силой тряхнул головой, стараясь избавиться от наваждения. Это не моя забота.

Малькут довольно урча отступил от своей жертвы, рухнувшей на пол иссушенным телом.

Убедившись, что дело сделано, я пошел к следующей клетке. Демон, нетерпеливо поскуливая, двигался за мной следом, его тень лизала пятна на каменном полу.

Но навязчивое видение, яркое и назойливое, снова возникло перед внутренним взором.

Наполненные слезами глаза. Руки, неловко теребящие, глупое розовое платье. «Братик…»

Я стиснул зубы. Какого черта? Почему она не шла из моей головы?

Это была слабость. Уязвимость, узнав про которую, отец получит новый рычаг давления. Будто у него и без того не было на руках всех карт.

Ни за что.

Малькут жадно набросился на следующую жертву. Его голод медленно таял, сила восстанавливалась. Все было под контролем. Но раздражение, острое и колючее, снова поднималось где-то глубоко внутри.

Эта невозможная девчонка испортила мне и этот процесс. Даже здесь в самом аду, где все было подчинено отлаженной, четкой последовательности, она сумела дотянуться своей глупой, бессмысленной настойчивостью.

Я резко развернулся и направился к выходу.

Малькут, недовольно рыкнув, скользнул следом.

«Хватит», — мысленно рыкнул я сам себе и резко развернулся, не дав демону закончить.

Малькут, недовольно рыкнув, отпрянул от почти опустевшей клетки и скользнул следом, его форма колыхалась в воздухе, выражая вопрошающее недоумение.

«Хозяин… Я все еще голоден. Почему мы уходим? Осталось еще трое».

Черт. Нет.

Я не пойду у нее на поводу. Только не снова. Не сегодня.

Поднявшись по лестнице обратно в жилые покои, я твердо направился в свою комнату. Понятливые слуги уже подготовили ванную и чистую одежду.

Смыть с себя липкую грязь подземелий, собственную кровь и невидимое, но въедливое прикосновение отца было первой по-настоящему приятной вещью за весь этот бесконечный день. Я сунул руки в почти кипяток, и кожа мгновенно покраснела. Хорошая, простая, понятная боль.

Она выжигала все лишнее.

Или должна была выжечь.

Потому что настойчивое жужжание где-то под ребрами не исчезало. Как назойливая муха, оно билось внутри черепа.

К черту.

Выйдя из ванной, я грубо вытерся жестким полотенцем, до боли растирая кожу, и оделся в приготовленную одежду. Сам того не желая, я уже шел в сторону сада.

Сад встретил меня ледяным молчанием. Луна бросала призрачные блики на стеклянные стены, создавая длинные, искаженные тени.

В глубине аллеи сидела сгорбленная, одинокая фигурка за столом, уставленным пирожными и печеньем. Чай, разлитый по кружкам, давно остыл.

Какая же дурочка.

Сначала Азалия была неподвижной, погруженной в свои мысли с неестественной для нее поломанной улыбкой. Но потом… Потом это невозможное воплощение хаоса опустило голову и всхлипнуло.

Я ненавидел слабость. Ненавидел слезы.

Но вместо того, чтобы уйти, я почему-то оказался рядом с ней, уже снимая с себя мундир. Я не понимал собственных действий, но накинул тяжелую ткань ей на плечи.

Она вздрогнула от неожиданности, затем инстинктивно закуталась в мундир, уткнувшись носом в воротник. От ее волос пахло ночной свежестью и цветочным ароматом османтуса.

Сладкий, но не раздражающий запах.

Я уже совершил достаточно глупых, нелогичных поступков. Пора было уходить. Но что-то внутри сопротивлялось этому. И это же необъяснимое «что-то» заставило меня отодвинуть стул и медленно опустится на него.

Почувствовав движение рядом, Азалия вздрогнула и резко подняла голову. Ее глаза расширились от изумления.

— Б-братик? — спотыкаясь, пробормотала она, словно не верила тому, что видела.

И это ее удивление, та неведомая сила, которая заставляла меня вести себя, как полный идиот, вызвала жгучую волну раздражения. Почему она была такой? Почему вечно сеяла вокруг меня абсурд и хаос?

— Тебе больше нечего делать, как ждать меня весь день?

— Но мы ведь хотели выпить чай вместе. Я подумала, что ты задерживаешься.

Она хотела выпить со мной чай. Что за глупая причина. Почему ради чего-то настолько незначительного она просидела весь вечер в холоде?

Странное чувство изнутри давило на ребра. Я будто бился головой о каменную стену, не в силах его распознать. Оно было неуютным и болезненным.

Дернув подбородком, я отвернулся.

Перед внутренним взором быстро и беспорядочно пронеслись обрывки дня: холодная ярость отца, предсмертный хрип Фаминга, испуганная ухмылка Регори. И все это время она сидела здесь и ждала меня. Будто ничего важнее в этом мире просто не было.

Я был без понятия, что делать с этим. И собственное бессилие раздражало еще больше.

Этого уже было слишком. Но неугомонное создание не замолкало.

— Братик, ты ведь обещал выпить со мной чай, когда я разберусь со слугами. Это была моя награда, и я очень хотела ее получить. Я так рада, что ты все же пришел! Попробуешь печенье, что я приготовила? Правда, чай уже остыл… — она замолчала, будто размышляла, что делать с этой неприятностью. — Ничего, я попрошу Несси заварить нов…

Я прикрыл глаза.

Хватит. Просто остановись.

Ее голос ножом по стеклу резал слух. Я потянулся к чайнику, налил остывшую, мутную заварку в свою чашку и отхлебнул. Жидкость была горькой, отдавала металлом и пылью. Отвратительно. Но я сделал еще один глоток, ощущая, как ледяная горечь растекается по горлу, пытаясь заглушить ею что-то странное, теплое и колючее, поднимавшееся из глубины.

— Ты должна была уйти сразу же после трех, когда поняла, что я не приду.

— Но ты ведь все же пришел… — тихо пробормотала она. — И я рада, что все же дождалась тебя. Я всегда буду тебя дожидаться, Ридрих. Неважно, насколько ты опоздаешь или задержишься, я всегда буду тебя ждать.

Неважно, насколько ты опоздаешь или задержишься, я всегда буду тебя ждать.

Что с ней не так? Что, черт возьми, не так с этим воплощением безумия и абсурда?

Зачем? Где была эта чертова граница, за которой она перестанет притворяться, что заботится обо мне? Забота, любовь — это было что-то несуществующее, несущественное в моем мире. Оно не могло вдруг возникнуть рядом со мной.

Не могло.

Я поставил чашку в блюдце. Идеально ровно.

Посмотрел на нее.

— Зачем?

— Потому что я люблю тебя!

Это наглое заявление должно было привести меня в ярость. Заставить убить ее и уйти. Но оно лишь усилило то невыносимое чувство внутри.

Я криво усмехнулся, признавая себя полнейшим идиотом.

— Ты всего лишь ребенок. От тебя нет никакой пользы…

— Неправда, Ридрих. Давай заключим сделку, — не согласилась она и выдала очередную фальшивую улыбку.

Мной внезапно овладела усталость. Не физическая. Нет. Я больше не мог иметь с ней дело. Это выматывало на каком-то ином уровне. Мой мозг ломался каждый раз, когда пытался понять ее, и мои собственные необъяснимые реакции на ее выходки.

Я откинулся на спинку стула, закинув ногу на ногу.

В голове была пустота.

— Ты пообещаешь не убивать меня и не спрашивать откуда мне стало это известно. И тогда я помогу тебе в том, что ты хочешь больше всего.

Какая глупая наивность.

Поможет мне? Поможет схватить отца за горло и выдавить его глаза? Поможет отрубить ему палец за пальцем? Поможет исполосовать его так, что на его теле не останется ни одного живого места?

— Ты не знаешь, чего я хочу.

— Я знаю, Ридрих. Ты хочешь узнать, как пройти таинство, чтобы не сойти с ума.

Воздух загустел, наполняясь скрытой угрозой.

Я прищурился. И все подозрения насчет нее вновь зажжужали в голове.

Откуда ей известно про таинство? Кто ее послал?

Я вглядывался в ее лицо, пытаясь найти на нем ответ, едва удерживая сгустившуюся позади Тьму, мечтающую впиться в ее кожу и выпытать все гребаные секреты.

«Позволь, хозяин… Эта девчонка слишком опасна…»

— Ты не спрашиваешь, откуда мне это известно. И не убиваешь меня. И через десять лет я открою тебе секрет.

Торгуется. Хочет обезопасить себя.

Нет. Не так себя ведет человек, у которого есть надежный тыл.

Вспышка подозрения снова сменилась ледяным любопытством.

Хаос. Она чистый хаос в своем первозданном виде.

Я криво усмехнулся, поняв, что мне его, похоже, не понять и не укротить.

— Откуда мне знать, что ты не врешь?

Азалия пожала плечом, будто обсуждая какую-то незначительную нелепицу.

— Я ставлю на кон свою жизнь, братик. Если через десять лет я не скажу тебе, как пройти таинство или солгу, то стану кормом для твоего демона.

Я вынес вердикт. Эта девчонка безумна. Чокнутая на всю голову.

— Ты ничего не теряешь, — осторожно продолжила она, недождавшись моего ответа. — И я тебе не лгу.

В подтверждении своих слов Азалия протянула мне руку.

Итак, непонятно как возникшее воплощение абсурда вдруг предлагало мне рассказать секрет таинства, известный только моему отцу, при этом готовое поклясться, что не врет.

Сплошная загадка, ответа на которую у меня не было. Любопытство зазудело под кожей.

Моя ухмылка стала шире.

Как я мог отказать?

Я сжал ее маленькие пальчики, направляя в нее свою силу, выжигая на ней клеймо.

— По рукам.

Азалия дернулась, оказавшись неготовой к боли. Но не издала ни звука, стиснув зубы.

Глядя на нее, я ощутил нетерпение, смешанное с непонятным удовлетворением.

— Это знак нашего договора, — это клеймо, которое ты по глупости разрешила поставить. Теперь неважно что произойдет. Ты целиком, вместе со своим хаосом, безумием и абсурдом, будешь принадлежать мне, пока не исполнишь клятву. — Полагаюсь на тебя, Азалия

И вместо того, чтобы испугаться она выдала наигранную улыбку.

— Да, братик.

Глядя на нее, я почти рассмеялся. Почти.