Тяжелая железная дверь открылась с мерзким скрипом. Я вошел, и мгла камеры поглотила меня, сомкнувшись за спиной глухим стуком запоров. Воздух в подземелье был неподвижным, спертым, пропахшим сыростью камня и застарелой крови.

Сейр Фаминг сидел на грубой каменной скамье в центре клетки. Казалось, он устроился здесь с комфортом, развалившись на своем каменном ложе, как герой, ожидающий триумфа. При моем появлении он даже не пошевелился, лишь медленно поднял на меня взгляд, полный холодной, почти скучающей надменности. На его губах играла легкая, снисходительная улыбочка.

— А, наследничек, — произнес он, и его голос прозвучал громко в давящей тишине, словно он здесь хозяин, а я — незваный гость. — Терис вынюхал, что я жив, и прислал тебя довершить дело? Скажи-ка, ты харкал кровью, пока он лупил тебя за неповиновение?

Я не ответил. Его уверенность была тем раздражающим жужжанием, которое предшествует необходимости прихлопнуть муху.

Отвратительное насекомое.

— Мой отец не имеет к этому отношения, — произнёс я ровным, бесстрастным тоном. — Это мое решение. Мне нужен механизм ловушки для демонов.

Он фыркнул с издевкой, и в его хрипе слышалась издевка.

— Твоё решение? Щенок пытается тявкать. Террис мало тебя учил. Он — сука, но хотя бы умеет кусаться, когда надо. А ты… что ты умеешь? Запереть меня? Взять в заложники мою семью?

Фаминг откинулся на стену с показной расслабленностью.

— Ты боишься. Боишься, что я не стану говорить. А раз так, — он широко ухмыльнулся, — то власть теперь у меня. Ты не тронешь мою семью, потому что они — твой единственный козырный туз. Так что давай, Ридрих Абенаж. Умоляй меня. И, может быть, лет через десять я соблаговолю поделиться с тобой парой секретов.

Я выдержал паузу, давая его словам повиснуть в спёртом воздухе, и и жестом отдал приказ ожидающим в дверях теням. Дверь распахнулась шире, и двое молчаливых слуг в черных одеждах внесли в камеру длинные деревянные носилки, накрытые грязным холщовым полотном. Они опустили их на каменный пол с глухим стуком, который эхом отозвался в каменных стенах.

Фаминг перестал улыбаться. Его надменная маска начала давать трещины, сквозь которые проглянула первая живая эмоция — настороженность.

— Что это? Что ты затеял, мальчишка?

Я не удостоил его вопрос ответом. Я шагнул к носилкам и резким движением сорвал холст.

Сперва он не понял. Его сознание отказывалось воспринимать. Затем дыхание его замерло, превратившись в короткий, судорожный вздох. Он медленно поднялся с каменной скамьи, отшатнувшись к прутьям, и пальцы его вцепились в железо, побелев в суставах.

— Нет… — это был даже не шепот, а хриплый, надорванный звук, полный отрицания и нарастающего ужаса. — Этого не может быть…

Я положил руку на грубые деревянные балки носилок, ощущая под пальцами их шероховатость. Холод смерти, исходящий из-под холста, казался осязаемым.

— Я спрошу еще раз. Мне нужен механизм ловушки.

Фаминг поднял на меня лихорадочно горящий взгляд. Его лицо, еще секунду назад бывшее маской отчаяния, исказилось внезапной, дикой решимостью. Дрожь в руках исчезла, движения стали резкими и точными.

— Ты еще тупее, чем я думал! — заорал он, срывая голос до хрипа.

В один миг он рванулся вперед, и в его пальцах блеснул заточённый до бритвенной остроты ржавый гвоздь. Он приставил его к собственному горлу, вонзив острие в кожу так, что выступила капля крови.

— Ты не получишь от меня ничего! Никогда! — его глаза полыхали безумием и торжеством. — Ты отнял у меня всё! Но последнее слово останется за мной! Ты и твой проклятый род не получите моих знаний!

Он сделал глубокий вдох, готовясь рвануть гвоздь поперек горла.

Я не двинулся с места. Лишь слегка наклонил голову, словно изучая интересное, но в целом незначительное явление.

— Нет, — сказал я тихо, но так, что слово прозвучало отчетливо, перекрывая его хриплое дыхание. — Не возьмешь.

В тени за моей спиной воздух заколебался и сгустился. Из ничего возникла длинная, костяная лапа с когтями, черными как обсидиан. Она метнулась вперед быстрее, чем человеческий глаз способен уследить, и пальцы обхватили запястье его руки — той, что сжимала гвоздь. Раздался хруст, громкий и влажный, как ломаемая свежая ветка. Крика не последовало — лишь короткий, перекрытый удушающий звук.

Гвоздь с легким звоном упал на каменный пол.

Фаминг стоял, безумно таращась на свою неестественно выгнутую, раздробленную кисть. Боль, шок и абсолютная, вселенская безнадежность медленно сползали по его лицу, смывая последние следы торжества.

Тень над моим плечом медленно обрела форму. Малькут проявился частично — пара горящих углей в воздухе и оскал, растянутый в беззвучном рыке.

— Ты ошибся во всем, Фаминг, — произнес я, и каждый звук падал, как камень. — Ты не имеешь права выбирать смерть. Выбор — это привилегия, которую я предоставляю. Твоя жизнь, твоя смерть, твои муки — все это теперь принадлежит мне. Так же, как и твои знания.

Я посмотрел на него поверх головы, уже не видя в нем человека, лишь источник информации, который необходимо вскрыть.

— Ты будешь говорить. Добровольно, под наркотой, в бреду — не имеет значения. Но ты расскажешь мне всё. И чем дольше ты будешь заставлять меня ждать, тем больше кусочков себя ты будешь при этом терять.

— Ты безумец… — прошипел Фаминг.

Голос его был хриплым, сдавленным, но в нем все еще тлели угли ярости, раздутые болью и отчаянием. Он стоял, держась здоровой рукой за прутья, его тело напряглось, как у загнанного зверя, готового к последнему, смертельному прыжку. — Безумец, одержимый демоном!

Он плюнул мне в ноги.

— Ты думаешь, сломил меня? — закричал он, и в крике этом слышалась истерика, граничащая с помешательством. — Никогда! Ты получишь от меня только мой труп!

Я наблюдал за этим взрывом бесполезной ярости без малейшей перемены в лице. Это напоминало агонию насекомого, которое, будучи пришпиленным, продолжает дёргать лапками, не понимая, что уже мертво.

«Интересно, — промелькнула холодная мысль. — До некоторых экземпляров новые правила мироустройства доходят не сразу. Им требуется… наглядная демонстрация».

Я медленно кивнул, не ему, а пустоте за его спиной.

— Как скажешь. Получишь то, что просишь.

* * *

Тишина в моих покоях была натянутой, как тетива лука. Запах крови и страха из подземелья все еще стоял в ноздрях, призрачный и назойливый. Фаминг был почти сломлен. Механизм скоро будет моим. Но цена была неприятной — силы были на исходе, а Малькут, насытившись болью и отчаянием старого инженера, теперь был беспокоен и тяжел, как непереваренный кусок мяса.

«Хозяин…» — его мысленный голос был уже не шепотом, а навязчивым гулом, сверлением в кости черепа.

Он голоден. По-настоящему голоден. И пока он не насытится, ни о каком сне, ни о какой аналитике не могло быть и речи.

Раздражение, холодное и острое, сковало виски. Еще одна рутинная, грязная обязанность. Еще одна трата времени. Мне нужно было просчитать планы отца, а не ублажать ненасытного паразита.

Безмолвно, движимый одной лишь необходимостью, я вышел из комнаты. Коридор поглотил меня, и я направился к единственному месту, где этот гул можно было заставить замолкнуть.

Кормушка. Подземелье под дворцом, куда доставлялись приговоренные к казни преступники. Идеальная пища для демонов рода Абенаж.

Я почти достиг потайного механизма в гостиной, когда услышал за спиной шорох. Мелкий, неуверенный. Как крадущаяся мышь.

Я замер. Не оборачиваясь. Азалия.

Внутри что-то холодно сжалось. Ее навязчивое присутствие стало фоном моей жизни, постоянным, раздражающим гудением. И сейчас, когда Малькут свербел в мозгу и требовал пищи, ее существование казалось особенно невыносимым.

Я резко дернул рычаг. Камень со скрежетом пополз в сторону, открывая мрак лестницы. Пусть видит. Пусть боится. Может, наконец, отстанет.

Я спустился вниз, не оглядываясь.

Шаги наверху замерли. Хорошо. Возможно, образумилась.

Дверь в кормушку с характерным тяжёлым скрипом отворилась передо мной, поглотив тишину коридора. Воздух здесь был другим — густым, спёртым, с примесью пота, страха и сладковатого душка разложения. Единственный источник света — факел в железном держателе — отбрасывал на сырые стены пляшущие тени, превращая их в живые, угрожающие силуэты.

Малькут за спиной напрягся, его безмолвное урчание стало ощутимым, почти осязаемым. Голод. Нетерпение.

Я кивком указал на первого заключенного за дальней решеткой. Посапывая от нетерпения демон скрылся в темноте, и через мгновение по «кормушку» разлетелся вопль.

И именно в этот момент боковым зрением я заметил движение у входа.

Маленькая, жалкая фигурка в ночной рубашке замерла в проёме, залитая светом факела.

Азалия.

Её глаза, широко раскрытые, отражали не просто страх, а первобытный, животный ужас, смешанный с шоком от открывшегося ей зрелища.

Её появление стало спичкой, брошенной в бочку с порохом. Заключенные, уже напряжённые от предчувствия, взорвались. Они ринулись к решёткам, просовывая руки, рыча, издавая похабные звуки. Её чистый, детский страх был для них диковинкой, редким лакомством в этом аду.

Она заметалась, пятясь. И я, сам не зная почему, шагнул ей на встречу, позволив наткнуться на меня.

— А ты довольно приставучая.

Азалия резко обернулась.

— Б-братик… — её голосок был тонким, надтреснутым шепотом.

Слово резануло слух своей абсолютной неуместностью. Я отвел взгляд, разрывая этот мимолетный, ни к чему не обязывающий контакт.

Она должна была убежать.

Любое нормальное существо, столкнувшись с этим адом, должно было в ужасе бежать, забыв обо всем. Это была бы единственно логичная реакция.

Но она не сбежала.

Она поплелась следом, как преданный, дрожащий щенок, внося своим присутствием раздражающий диссонанс в отлаженный ритуал. Ее упрямое следование за мной было таким же иррациональным, как и все ее поведение. Она снова и снова ломала мою логику. Снова и снова раздражала меня этим.

— Что это за место?

Вопрос повис в воздухе, наивный и потому особенно безумный. У нее еще хватало наглости не только остаться, но и спрашивать? Что с ней не так?

Ненормальная девчонка рождающая внутри извращенное любопытство. Сколько еще она сможет продержаться? Когда наступит предел ее лицемерию?

Я остановился у клетки, у которой кормился Малькут, стараясь сосредоточиться на знакомом процессе, на приливе силы, но ее присутствие висело на мне тяжелым, невидимым плащом. Она задышала слишком громко. Слишком громко. И наконец, выдала хоть одну адекватную реакцию — зажала рот рукой и отступила, лицо ее позеленело.

— Страшно? — бросил я, даже не глядя на нее, испытывая странное удовлетворение от промелькнувшей в ней логичности.

Но миг передышки длился недолго.

Эта девчонка шагнула вперед и протараторила на одном дыхании:

— В-вы с Мальбутом просто очищаете мир от плохих людей! Это преступники, которые заслуживают самой страшной смерти. Тем более, братик здесь. Мне не может быть страшно.

Ее слова были настолько лживы, что уголок рта непроизвольно дрогнул в чем-то, отдаленно напоминающем усмешку.

Интерес, холодный и острый, на мгновение пересилило раздражение. Где же он? Где же предел ее фарсу?

— Тогда выбери следующего, — сказал я, и в голосе послышались стальные нотки экспериментатора, готового довести опыт до конца.

Заплачь. Умоляй отпустить тебя. Убеги. Сломайся, наконец, и подтверди, что ты — всего лишь обычный, слабый ребенок.

Это был единственно логичный исход.

Она замерла. Глаза ее, еще секунду назад полные наигранной бравады, стали круглыми. В них мелькнула паника, затем — лихорадочный блеск поиска. Она окинула взглядом клетки, лица преступников, ища выход. И не найдя его, ее взгляд уперся в меня. Не с мольбой. С вызовом.

— Я выбираю лею Ганно.

Воздух в темнице замер. Даже Малькут, обычно равнодушный ко всему, что не было угрозой или едой, будто насторожился. Моя бровь непроизвольно дрогнула.

Лея Ганно? Служанка? Это было… неожиданно. Идиотично. Но не лишено своеобразной, извращенной логики. Детская месть, перенесенная во взрослый мир, где ставки — жизнь и смерть.

— Отправишь ее на смерть? — уточнил я, проверяя почву. Готовясь увидеть, как она отшатнется от последствий своего же заявления.

Но Азалия не отшатнулась. Она выпрямилась, и ее голос, до этого дрожащий, внезапно обрел странную, металлическую твердость.

— Она посмела ударить меня, а еще кормит отвратительной едой и ворует у меня деньги. И из-за нее братик отказывается есть мое печенье. Поэтому я выбираю ее.

Вот так. Она не просто мстила. Она вплела в свою месть меня. Моё нежелание есть ее дурацкое печенье она поставила в один ряд с побоями и воровством. Абсурд. Чистейший, концентрированный абсурд. Мои губы сами собой искривились в беззвучной усмешке. Эта картина мира была настолько убогой и в то же время наглой, что это было почти прекрасно.

— Демон не может кормиться тем, у кого нет метки, — ответил я, уже автоматически, наблюдая за ее реакцией. Пусть узнает правила игры, в которую так стремится играть. — Поэтому сначала ты должна заставить ее оказаться здесь. И тогда мой демон сможет сожрать ее.

Я ожидал шока. Страха. Осознания. Вместо этого ее лицо озарилось… пониманием? Как будто я не опроверг ее план, а дал ей инструкцию.

— Поняла, братик. Я постараюсь.

Она произнесла это с такой леденящей душу решимостью, будто я только что поручил ей убрать в комнате, а не обречь человека на мучительную смерть.

В этот момент последние остатки раздражения окончательно сменились интересом. Ее мозг был устроен как-то иначе. В нем не было страха смерти, лишь какое-то детское, упрощенное восприятие действительности, где убийство было продолжением ссоры из-за печенья.

Это было не лицемерие, а аномалия. Опасная, непредсказуемая аномалия.

Я отвернулся и дал Малькуту знак закончить с оставшимися на сегодня. Азалия и не подумала уйти, продолжая оставаться рядом, хотя ее всю трясло.

Насытившись, демон с облегчением отступил, его форма растекаясь тяжелым дымом, чтобы впитаться в мою тень. Сила, холодная и знакомая, прилила ко мне, на мгновение заглушив фоновый гул его присутствия. Дело было сделано.

Я развернулся и направился к выходу, отсекая от себя весь этот эпизод, как закрывают отработанную книгу. Воздух позади меня снова взволновался.

— Братик, постой!

Ее голос, тонкий и надтреснутый, вонзился в спину. Я проигнорировал его, сделав еще несколько шагов к железной двери. Не оборачиваться. Не вовлекаться. Это был единственный разумный вариант.

За спиной раздался шорох, приглущенный крик, и резкий, металлический лязг о камень. Я замер, не поворачиваясь, спиной ощущая сцену, которая разворачивалась позади.

— Б-братик…

— Молчи, сука! — рявкнул кто-то грубо, и в звуке этом был не только страх, но и вызов. Моему авторитету. Моей власти в этом месте.

Что-то холодное и острое кольнуло под рёбра. Не страх за неё. Нет. Это было нечто иное. Вспышка чистой ярости. Это ничтожество, которого уже списали со счетов, посмело прикоснуться к тому, что принадлежит мне. К моей собственности. К моей проблеме. К тому, что имеет право трогать и решать только я.

— Убожество.

Малькут, уловивший этот спонтанный импульс, среагировал мгновенно. Резкий, влажный хруст позади. И сразу же — гробовая тишина, в которой так отчетливо слышалось ее частое, прерывистое дыхание.

Я обернулся. Она стояла на коленях, вся мелко дрожа, широко раскрытыми глазами глядя на то, что осталось от её обидчика.

Видеть ее такой было до странного неприятно.

— Вставай, чего расселась?

Но вместо того, чтобы выполнить приказ, Азалия всхлипнула и расплакалась. Как плачут дети. Громко, навзрыд, с всхлипами, которые разрывали её грудь и резали слух. Слёзы текли по грязным щекам, смешиваясь с пылью и кровью, её тело сотрясала мелкая, беспомощная дрожь.

Это было отвратительно. Это было… невыносимо.

Я наблюдал за этим несколько секунд, чувствуя, как внутри закипает что-то тёмное и бесполезное. Ярость сменилась раздражением, а раздражение — ледяным, безмолвным бешенством на себя. За то, что допустил это. За то, что сейчас стою над этим рыдающим комком слабости и чувствую… что?

Не решившись больше терпеть этот спектакль, я подошел к ней и подхватил на руки.

Она тут же приникла ко мне, обвив шею руками, спрятала лицо у меня в плече, и её рыдания стали тише.

— Ты такая уродина, когда плачешь.

В ответ Азалия лишь всхлипнула и затихла. Словно в моих объятьях — объятьях безжалостного убийцы — она, наконец, обрела покой.

Я пронес ее по спящим коридорам поместья, не встречая ни души. Слуги научились чувствовать мои настроения и предпочитали не попадаться на глаза.

Положив Азалию на постель, я отвернулся, чтобы уйти, но мой взгляд упал на тень, колышущуюся у моих ног. Малькут проявлял нетерпение.

«Зачем ты это сделал, хозяин? — прошипел он в моем сознании, и его голос был похож на скрежет камней. — Она слаба. Она видела слишком много. Отдайте ее мне, и я сожру ее. Она такая вкусная».

Я посмотрел на ее спящее, заплаканное лицо. Слабая? Да. Но в ее слабости был какой-то стержень, который не ломался, а лишь гнулся, подстраиваясь.

«Ты прав. Она знает твое имя, Малькут. И сегодня видела, на что способна Тьма. Ее смерть была бы логичным завершением».

«Так дайте мне закончить!» — демон издал нетерпеливое шипение, и тень зашевелилась, потянувшись к кровати.

«Нет».

Этот приказ прозвучал в моей голове раньше, чем успела сформироваться мысль.

Малькут замер, его недоумение волной жара прокатилось по нашей связи. Он ждал объяснений, которых у меня не было.

«Она развлекает меня. Все равно что наблюдать за борьбой насекомых в банке».

Я подошел к центру комнаты и протянул руку. Тени сгустились, поползли по моей руке, сплетаясь в гибкий, послушный кнут. Я вдохнул в него крупицу своей воли, каплю Тьмы, чтобы оружие помнило, чья сила его оживила.

«Хозяин, что вы делаете?» — Малькут шипел и плевался от досады.

«Хочу дать ей инструмент и посмотреть, что из этого получится. Это будет занимательное зрелище».

Я положил только что рожденную плеть на одеяло рядом с ней. Ее пальцы непроизвольно сомкнулись на рукояти.

Малькут молчал, и его молчание было красноречивее любого протеста. Он не понимал. И я тоже. Но я чувствовал странное, почти болезненное любопытство. Что-то в ее абсурдном, безрассудном упорстве цеплялось за какой-то потаенный крючок внутри меня.

Я вышел, закрыв за собой дверь. Эксперимент был запущен, хотя я не мог сформулировать его цель. Оставалось наблюдать. И надеяться, что эта внезапная слабость не обойдется мне слишком дорого.