Тишину в тренировочном зале рвал лишь свист рассекаемого воздуха и низкое рычание Малькута. Я парировал очередной выпад, и клинок с чавкающим звуком вошел в спресованную осязаемую тень.

Малькут сегодня был не в духе. Вместо того чтобы принимать форму простого меча или щита, его сущность вытягивалась в причудливые, острые формы — то длинные шипы, то подобие хлыста из чистой тьмы. Он атаковал с немой яростью, и каждый раз, когда мое оружие встречалось с его формой, в сознание вонзалась острая, холодная боль, словно кто-то вбивал шипы в затылок.

— Спишь? — мысленно бросил я, уходя от очередного выпада скользящим шагом.

В ответ тень вздыбилась, и из нее вырся сноп острых как бритва шипов.

— Так-то лучше.

Я не стал уворачиваться. Вместо этого я сделал шаг навстречу, и моя Тьма среагировала — пространство передо мной сгустилось, стало твердым, и шипы, ударившись об эту невидимую стену, рассыпались в черный пепел без единого звука.

Мы замерли. Я стоял, тяжело дыша, чувствуя знакомую металлическую вкус во рту — признак того, что я перерасходовал силы. Малькут медленно стекал к моим ногам, тяжелый и успокоенный, наконец-то вернувшись к своей пассивной форме.

Именно в этот миг, когда в зале наконец воцарилась тишина, дверь скрипнула.

Я не обернулся сразу, давая себе секунду, чтобы перевести дыхание. Но Малькут уже отреагировал на вторжение — его тень сжалась, стала плотнее, готовясь к защите или нападению.

Тишина стала напряженной.

— С-сэйр… — донесся с порога слабый, прерывающийся шепот.

Я медленно, не спеша, повернулся, давая служанке прочувствовать всю тяжесть этого вторжения. Она стояла, вцепившись пальцами в косяк, белая как мел. От нее пахло потом и страхом — резким и неприятным на фоне чистого запаха раскаленного воздуха и камня.

— Говори.

— Меня… Меня только что… из академии… Директор… сейр Гасс… Он… Он требует… То есть, он умоляет о вашем немедленном присутствии!

Она выдохнула это на одном дыхании, готовая в любой момент рухнуть в обморок.

— Директор… «требует» моего присутствия? — повторил я, намеренно вкладывая в слово всю меру ледяной, тихой ярости.

Горничная затряслась так, что зазвенели стекла в витрине за ее спиной.

— Н-нет! Никой не требует! Просит! Умоляет! П-произошел ужасный инцидент с юной сейрой Азалией! Ее… ее обвиняют в применении Темных сил против дочери герцога Ланнера! Прямо в стенах академии!

Уголки моих губ непроизвольно дрогнули. Темные силы. Конечно. Она не теряла времени. Из жалкой затворницы, которую служки таскают за волосы, она решила за один день перевоплотиться в некую грозную фигуру, способную на колдовство? Это было бы смешно, если бы не было так подозрительно.

— Инцидент с Азалией, — проговорил я, делая шаг в ее направлении. — И директор решил, что это стоит моего времени.

— Е-ей грозит исключение… официальное разбирательство… — прошептала она, отводя глаза в пол, не в состоянии выдержать мой взгляд. — Сейр Гасс говорит, без вас решить невозможно…

Исключение. Я остановился в шаге от нее, глядя поверх ее головы в пустоту. Это было… неожиданно.

Внезапно у меня заныло в висках. С девчонкой и ее способностью превращать все в хаос слишком много хлопот. Нужно убедиться, что она не шпионка, и избавиться от нее.

— Передай в конюшню запрягать мой экипаж, — я скользнул по ней взглядом, ледяным и быстрым, как удар клинка. — И передай директору, что я буду там ровно через четверть часа. Чтобы все участники этого… цирка… были в сборе. И готовы дать объяснения.

Она кивнула, неспособная издать ни звука, и выскочила за дверь, словно за ней гнались призраки.

Малькут материализовался у моего плеча, его красный взгляд был вопрошающим, почти раздраженным.

«Зачем, хозяин? Это пустая трата времени. Просто прикажите, и я заставлю их всех забыть об этой девчонке. Навсегда».

Я вернул клинок в ножны и направился к себе. Внутри разгоралось холодное любопытство, которое обычно предшествовало чисткам и переделам планов.

— Нет. Не сейчас, — голос прозвучал тихо, но с той твердостью, что не терпела возражений даже от демона. — Я посмотрю, на что еще она способна.

Малькут издал тихое шипение, что было высшей степенью его недоумения, но подчинился. Тень отступила, растворяясь в углу.

Я вошел в кабинет без стука. Внутри он пах старыми книгами, дешевым лаком и страхом — густой, приторный запах, который я ненавидел всей душой.

Мельком я окинул взглядом присутствующих, и первым делом нашел глазами Азалию. Она сидела на кожаном диване, выпрямив спину с той же неестественной, отрепетированной прямотой, что и утром. Вид был все такой же жалкий. Испачканное платье, растрепанные волосы, царапина на щеке. Но ее поза, уголок подбородка — все кричало о вызове, который она, судя по всему, решила бросить всему миру разом.

Напротив нее раздувалась от возмущения какая-то женщина — мать другой девочки, которая рыдала, уткнувшись в ее юбку. Директор, жалкий человечек с потными ладонями и заискивающим взглядом, пытался сохранять видимость контроля.

Страх в комнате сгустился, стал осязаемым, почти вкусным. Мать замолчала на полуслове, девочка всхлипнула тише, директор подскочил, сглатывая воздух.

— Приветствую, сейр Абенаж. Для меня честь принимать вас в нашей скромной обители.

Кивнув, я прошел мимо них, чувствуя, как они сжимаются, стараясь занять меньше места, и опустился на диван рядом с Азалией.

— Я слушаю, — сказал я, и слова повисли в воздухе, холодные и тяжелые.

Женщина испуганно переглянулась со своей дочерью. Молчание длилось одну секунду, две… Тьма за моей спиной зашевелилась, готовая схватить обнаглевшую сейру за горло и потребовать ответы.

Но словно почувствовав опасность, она залепетала дрожащим голосом:

— Сейра Азалия применила на моей дочери темные силы…

Темные силы. От этой девочки? Это было смешно.

— …опозорила и унизила ее, а затем оклеветала, сказав, что Юлина издевается над ней в школе.

Я перевел взгляд на Азалию. Если ее жалкое поведение дома было тщательно спланированной игрой, то зачем терпеть издевательства в академии? Логика требовала обратного: жалкий бастард, которого унижают в поместье, должен был бы с лихвой отыгрываться на тех, кто слабее. Это классическая механика унижения. Но она… нет. Она молчала. Терпела. Позволяла тиранить себя и здесь.

Значит, либо игра была гораздо глубже, чем я предполагал — и эта новая роль мученицы была рассчитана на какой-то неочевидный пока выигрыш, — либо…

Либо я имел дело с полнейшим идиотизмом. С хаосом, который не подчинялся никаким законам стратегии и потому был в тысячу раз опаснее любого расчетливого врага.

Презрение во мне закипело с новой силой, но теперь в нем уже не было снисхождения. Сквозь него пробивался холодный, острый интерес.

— Где доказательства? — спросил я, и в голосе прозвучала сталь, заставившая директора вздрогнуть.

— Юбки моей дочери стали внезапно задираться без чьей-либо помощи. Сейра Азалия была рядом, а кроме нее никто не мог обладать такой силой…

Я медленно перевел взгляд на женщину, давая ей понять всю ничтожность ее «доказательств». Тень за спиной колыхнулась — Малькут ощутил мое презрение и ответил на него легким движением, едва заметным для тех, кто не знал его природы.

В воздухе повисла тягостная пауза. Даже директор потупил взгляд, понимая абсурдность обвинения.

— И она оклеветала мою дочь прямо при мне и сейре Гассе, — нервничая, добавила женщина, ломая тишину.

В этот момент некстати меня накрыл откат от переиспользования силы, в виски будто вогнали раскаленные гвозди, и естественная аура Малькута просочилась наружу.

Страх в комнате загустел, приняв новую форму ужаса перед чем-то древним и беспощадным. Краем глаза я увидел, как Азалия бросила на меня испуганный взгляд — наконец-то хоть какая-то адекватная реакция. Хорошо. Значит, инстинкт самосохранения у нее все же есть.

Но тут же ее лицо снова приняло выражение натянутой невинности, и внутреннее раздражение снова заструилось во мне. Она продолжала играть. Даже сейчас.

— Поймите, сейр Абенаж, мы не можем игнорировать такие… — запинаясь, начал директор.

Я перевел на него мрачный взгляд, заставив умолкнуть на полуслове.

— Вы посмели вызвать меня по такому пустяку? Вы даже толком не можете сформулировать, в чем именно провинилась Азалия. По-вашему, у меня нет других дел, кроме как прибегать сюда по первому зову истеричной мамаши?

— Братик, они сказали, что мне грозит исключение… — довольным голосом добавила Азалия.

Мое внимание медленно, почти лениво скользнуло с этой ненормальной двечонки на директора, потом на раздувшуюся от возмущения мамашу.

Они собирались исключить дочь рода Абенаж из-за слов какой-то провинциальной дворянки, увидевшей черта в поднявшейся юбке? И эти… существа осмелились потревожить меня из-за этого цирка.

Тупое раздражение во мне сменилось почти философским спокойствием. Не на кого злиться. Потому что все трое уже покойники. Просто они еще не знали об этом. Их сердца все еще бились, но для меня они были уже не более чем шевелящимися трупами. Вопрос был лишь в деталях: как, когда и насколько публично это произойдет, чтобы принести максимальную пользу.

Я медленно поднялся.

— Бардак, — произнес я голосом, в котором не было ни гнева, ни раздражения. Лишь констатация приговора. На Азалию я даже не посмотрел. — Вставай.

Директор что-то кричал мне вслед, но ему стоило думать, прежде, чем совершать ошибку. Некоторые уроки усваиваются посмертно.

— Братик, когда вернемся, я приготовлю тебе еще печенье!

Печенье. Опять это чертово печенье. Я фыркнул, даже не удостаивая ее взглядом.

— Ты думаешь, я буду есть еду от той, кого собственные слуги таскают за волосы?

Вопрос был риторическим и должен был поставить точку. Но она, как назойливая мушка, встала у меня на пути, заставив остановиться. Ее глаза, неестественно синие и слишком взрослые для этого детского лица, смотрели на меня с какой-то смесью вызова и… надежды?

— Я обязательно расправлюсь с леей Ганно. И тогда ты съешь то печенье, которое я приготовлю?

Она предлагала мне сделку, как равная. Ее наглость не знала границ.

Я ткнул ее пальцем в лоб, ощущая под подушечкой хрупкость черепа. Такую легко раздавить.

— Сначала делай, а потом болтай. Раздражаешь.

Я обошел ее, но она снова догнала, не отставая. Ее очередная тирада была уже откровенным торгом.

— Если я разберусь со слугами, хочу получить награду.

Ее слова снова были лишены всякой логики. Она пыталась торговаться, даже не зная, что вторая сторона должна получать выгоду. Вероятно я тронулся головой, если решил, что она шпионка. И что за награду она хотела? Золото? Признание? Защиты?

— Отстань.

Но Азалия и не думала отступать.

— Пожалуйста, братик? Если я сделаю это, устроим чаепитие с печеньем?

В очередной раз за сегодня я почувствовал как безупречный механизм мой логики скрипит и ломается.

Чаепитие?

— И это по-твоему награда?

Ее ответ ошеломил своей абсурдностью и странной пронзительностью.

— Конечно! Потому что я люблю тебя и хочу проводить с тобой много времени вместе. Чем больше — тем лучше. Лучшая награда для твоей сестренки.

Это была либо гениальная ложь, либо… либо что-то такое, что не укладывалось ни в одну известную мне категорию.

Я встретил ее взгляд, ища в этих синих глазах хоть каплю фальши. Но видела лишь какое-то дурацкое, сияющее ожидание.

Мрачное необъяснимое раздражение накрыло меня с головой. Я резко отвернулся и зашел в карету, хлопнув дверью. Она залезла следом.

Ее слова о «любви» висели в воздухе кареты, как ядовитый туман, против которого не было противоядия. Я уставился в окно, пытаясь игнорировать ее.

— Б-братик… — ее голос, теперь тихий и неуверенный, снова нарушил тишину. — Я кое-что оставила в школе и должна вернуться за этим…

Я медленно повернул голову, чувствуя, как мышцы шеи натягиваются тетивой.

Хуже всего была не ее надоедливая просьба. Хуже всего было то, что на краткий миг, я подумал о том, чтобы исполнить ее.

Это выбесило меня окончательно.

Я встретил ее испуганный взгляд, и по мне прокатилась волна чистой ярости. Мир сузился до одной цели — немедленно прекратить это. Уничтожить сам источник этого непотребного, размягчающего волю влияния.

Я даже не скомандовал. Малькут, чувствуя спонтанный всплеск воли, уже действовал.

Карета остановилась, дверца распахнулась сама собой, и прежде чем она успела что-либо понять, невидимая сила подхватила ее за шиворот и буквально вышвырнула на пыльную мостовую. Движение было резким, безжалостным.

Я мельком увидел ее широко раскрытые от непонимания глаза, ее маленькую фигурку на дороге.

Что не так с этим маленьким воплощением хаоса? Почему из-за нее я веду себя так по-дурацки необъяснимо?

— Надоела, — бросил я голосом, в котором шипела сталь, и захлопнул дверь.

Карета рванула с места, но Малькут не успокоился. Его тень, густая и неупокоенная, метнулась к окну, к тому месту, где осталась ее маленькая фигурка. В сознании прорвалась чужая, жаждущая мысль, острая как кинжал: «Дозволь, хозяин. Я оборву эту нить. Сейчас. Она никто. Ее смерть ничего не изменит».

Щупальца тьмы уже потянулись к ней, невидимые, но смертоносные.

«Нет!» — мысль ударила с такой силой, что стекла в карете задрожали. Это был не приказ. Это был рефлекс. Взрыв слепого, животного запрета, который опередил любую логику.

Малькут отпрянул, будто от огня. Его изумление волной жара прокатилось по нашей связи. Он не понимал. Я и сам не понимал.

Почему? Почему я остановил его? Это было бы так же просто, как раздавить насекомое. Так же логично.

Но вместо этого я сидел, стиснув зубами до боли, и смотрел, как она остается стоять на пыльной дороге, такая же жалкая и непонятная, как и пять минут назад.

Я откинулся на спинку сиденья, пытаясь загнать обратно эту досадную, опасную слабость. Но внутри, холоднее и страшнее любой ярости, зрело новое знание: сегодня я не позволил демону убить ее. И хуже того — я даже не смог себе объяснить, почему.