Очнулась резко и стремительно села на месте. Было темно, угрожающе тихо, а я лежала на чем-то твердом, что на проверку оказалось гладким, полированным камнем.
Осмотревшись, я поняла, что узнаю это место, но запомнила его иначе. Я помню этот проход с колоннами между двумя крыльями замка. Я помню, что он был светлым в любое время суток: днем освещался солнцем через огромные резные и стрельчатые окна, а ночью с помощью магии или живого огня. В детстве мне безумно нравилось наблюдать за причудливым танцем огненных язычков и дрожащим огнем, который озарял пространство мягким светом, отчего становилось тепло и уютно.
Сейчас мозаичные стекла были разбиты и валялись на мраморном полу, факелы и магические фонари не освещали непривычно холодный и зловещий коридор, по которому было понятно, что произошло нечто страшное. А всполохи, что виднелись через провалы окон на ночном небе, не дарили чувства уюта и тепла. Они были тревожными и слишком яркими… Слишком, чтобы подумать, что это может быть от обычного освещения замка. Поднявшись, я увидела, что слишком яркий свет идет из одного их помещений. Кажется, это оказалась столовая и она была освещена так, словно в ней горели тысячи фонарей..
Не было слышно негромких голосов постовых. Мне нравилось прятаться от них, сбегая из постели по ночам. Я много раз подслушивала пошловатые шуточки или бытовые рассказы из жизни стражников, которые проходили ночами с обходом по территории. Сейчас не было даже отдаленного намека, что в замке есть хоть одна живая душа.
Кровь заледенела от страшного предчувствия, а я, не смея поверить, что оказалась дома, помчалась прямо в хозяйское крыло. Я не знала, как так случилось, не понимала, почему оказалась здесь, но мне было все равно. Мою душу переполняло так много чувств и эмоций: радость, страх, надежда, неверие и нетерпение. Я бежала, что было сил, но не могла не обратить внимание, что на пути мне никто не повстречался. Никто.
Словно весь замок вымер, однако ни тел, ни крови, ничего не было видно. Только разруха и погром. Однако, я точно знала, что в замке нет живых… точнее, почти нет. Что-то тянуло меня вперед, как нить, маяк, единственная искра тепла, и я точно знала, что встречу там жизнь. Тем приятнее и отраднее было осознавать, что этот ориентир был в спальне родителей…
И я бежала… бежала и плакала, размазывая по щекам застилающие глаза слёзы, из-за которых я уже трижды едва не споткнулась, рискуя расшибиться.
Так случилось и возле столовой… Но не слезы стали тому причиной. Да, я отвлеклась на них и была вынуждена слегка замедлиться и, вероятно, это позволило уловить то ли запах, то ли вкус, что внезапно осел на губах, вызывая ассоциации с пеплом…
Я остановилась резко, словно наткнулась на невидимую стену, и, тяжело дыша, замерла напротив приоткрытой двери. Я не могла себя заставить обернуться. Отчего-то я знала, что увижу там и не могла пересилить себя. Мысленно я кричала себе бежать дальше, закрыть глаза, зажмуриться, затаить дыхание, но ни за что… ни за что не смотреть. Мысленно я умоляла себя не делать этого, но тело не слушалось. Я знала… догадывалась… нет, я была уверена в том, что встретит меня в столовой, в которой мама любила устраивать званные обеды. Там, где еще ребенком, я шалила с друзьями и дворовыми псами забираясь под стол во время обеда или приема взрослых, смеялась, пряталась, забавы ради иногда завязывала шнурки наиболее снобным гостям отца, несмотря на понимание, что мне непременно достанется от матери за подобные шутки. Эта столовая — была одним из самых ярких и запоминающихся мест, связанных с детством: счастливым и беззаботным.
Отсюда было больно, невыносимо, душераздирающе и нестерпимо мучительно от догадки… которая не оставляла сомнений. За последний год я многому научилась. И запах смерти навсегда и четко отпечатался в моем сознании. Доминик выжег его в моей памяти, и смерть теперь навсегда ассоциировалась с дымом и пеплом.
Из столовой просто несло смертью. Тело немело и словно не подчинялось мне. Несмотря на мысленные вопли бежать, не смотреть и не думать, я обернулась, чтобы раз… всего раз посмотреть в приоткрытую створку двери…
То, что открылось моему взору — не поддавалось описанию. То, что там произошло… этого не могло произойти. Никто… никто не был способен на такую дикость и жестокость! Но, тем не менее, кто-то изощренный, извращенный и безжалостный утроил в столовой кострище, но вместо дров использовал людей или то, что от них осталось. То, как их искореженные тела были сложены в кострище правильной формы, говорило лишь о том, что совершивший это, был до омерзения и дикости педантичен и сосредоточен: более идеальной работы было сложно представить.
Рваный всхлип, больше походил на хрип. Я хотела закричать, зареветь, но из горла вырвался только жалкий сип. Рот был открыт, но ни звука, ни крика, ни стона… воздуха, казалось, также не хватало. Я беззвучно кричала, понимая, что детство кончилось. Больше никогда-никогда я не вспомню про шалости детства, гневные реплики строгой матери, и снисходительные смешки отца. Отныне, все эти воспоминания навеки будут заменены на вид больной фантазии неведомого монстра. Я не знала, кто может быть настолько жесток и аморален…или знала?
Из транса меня вывел женский крик, и я моментально вспомнила про свой ориентир, который едва не потеряла в этом хаосе жестокости и вакханалии. Я помчалась быстрее, чем прежде. Летела, словно на крыльях, забывая делать глотки воздуха.
Наверное, поэтому, казалось, стоило только моргнуть, как я уже находилась у дверей в спальню родителей. Там, где всегда знала, что меня ждут и любят, будь то болезнь, ночной кошмар или просто тоска. Я знала, что приду, и меня не прогонят, выслушают, пожалеют, дадут совет и подарят чувство заботы, любви и покоя.
Без стука я ворвалась в спальню родителей и первое же, что увидела — это обезображенное лицо матери, что лежала на ковре перед их с отцом постелью. Кто-то с нечеловеческой силой ударил ее чем-то острым, вспоров кожу, сухожилья и мышцы от плеча, по шее и лицу. Порезов было три и они оказались настолько глубокими, что были видны кости и позвонок. Когда я ворвалась в комнату, нетронутый глаз матери, которая захлебывалась от крови и боли, смотрел прямо на меня, а уже в следующее мгновение мама обмякла, прекратила попытки сделать вдох. Её больше не было. Уцелевший глаз застыл и почернел из-за растёкшегося зрачка по всей радужке.
И я поняла, что, не задержись у той двери в столовую… не медли, всё могло быть иначе…
— Мама… — прошептала я одними губами. Лишь после этого услышала хрип и обернулась, чтобы увидеть в другом углу комнаты высокую фигуру в плаще, которая удерживала моего отца на вытянутой руке. Папа пытался защищаться, но один взмах ладони незнакомца, и единственный клинок папы отлетает в сторону, что оставляет отца совершенно беззащитным. Единственное, что ему оставалось, это хвататься за руку, которая удерживала его за шею, и пытаться подтянуться. Кто-то душил отца, медленно, смакуя сам процесс и наблюдая за мучениями своей жертвы.
Я сорвалась с места и подхватила оброненный клинок, чем привлекла внимание отца, который посмотрел на меня красными, из-за лопнувших капилляров, глазами. И в его взгляде я читала одно: «Беги…»
Мне не хватило всего секунды…
Казалось, что всего мгновения. Какое-то незначительное мгновение, которое отделило меня от спасения отца, потому что когда я настигла незнакомца, тот успел наиграться со своей жертвой, и просто сломал ему шею. В момент, когда тело папы упало к ногам незнакомца, обернувшегося на новую грозу в моем лице, я проткнула грудь убийцы моих родителей. Тогда я была уверена, что спасти отца еще возможно… ведь не могло, не могло и не должно быть иначе! Секунда, это ведь мелочь, такой пустяк! Я отказывалась смотреть на труп отца, теша свою надежду еще некоторое время. Я отказывалась верить, что не успела на секунду. Ведь секунда, это такая чепуха…
Секунда… это ведь так мало… Так не бывает! Секунда не может решать судьбы! Секунда не может отнимать жизни! Секунда не может причинять так много боли…
Так не бывает…
Я не успела ровно на секунду, которая лишила меня последнего любимого и дорогого человека. Я не смотрела на труп отца, но почувствовала, что его больше нет и больше никогда не будет.
Я не успела на секунду. Как много она может решить… как… ужасающе много она может стоить! Всего секунда…
Именно об этом я думала, когда била незнакомца в грудь снова и снова. Я думала только об этом, пронзая его черное, безжалостное сердце из раза в раз. Только об этой секунде я думала, когда тело незнакомца упало на колени, но я не успокаивалась и все била, и била, ощущая, как из месива, что я оставляла на его груди, на мое лицо падают горячие темные капли, которые смешивались с моими слезами…
Только об этой секунде были мои мысли, когда я поняла, что незнакомца больше нет… Так же, как моих друзей, родных, близких и… любимых. Его больше нет. Я отомстила… Его больше нет! Он забрал жизни тех, кто мне дорог, а я оборвала его жизнь… Это же должно все исправить… Казалось… так хотелось верить, что его смерть все изменит и вернет на круги своя. Мне так хотелось думать, что его смерть искупит мои непростительные секунды промедления. Я так мало желала: всего-то несколько секунд времени. Вернуть время вспять на жалкие секунды… разве это так много? И жертва была более, чем достойная! Он забрал так много жизней, а я — его. Эта цена была более, чем достаточной. Всего несколько секунд…
Так я думала, пока не подняла взгляд на безжизненное лицо в ворохе неаккуратно срезанных белых волос, что застыло с искаженной усмешкой на навсегда замершем лице с мертвым взглядом самых красивых желтых глаз…
Я поднялась в постели на судорожном выдохе, как подстреленная. Видение было подобно тягучей и густой болотной жиже, словно я едва выбралась из трясины, в которой ни воздуха, ни света, только холод, страх и безнадежность…
Трясло так, словно меня окатили ледяной водой на морозе, а напряженные мышцы скручивало в узел, отчего пальцы на руках немели. Среди беззвучного крика, что эхом отдавался в моем агонизирующем мозгу, стала пробиваться боль и усталость. Меня мотнуло, и я едва удержала равновесие, лишь после этого позволив себе осмотреться и понять, что нахожусь в комнате, которую считала своей уже год, в постели, заботливо укрытой одеялом, а мои раны были тщательно обработаны и перебинтованы. Впрочем, помимо бинтов и покрывала на мне больше ничего не было, что не особо удивляло. Я привыкла к таким побудкам.
Однако, сердце продолжало стучать так, словно намеревалось остановиться в любой момент от перегрузки или пробить ребра. И именно в этот момент сбоку послышался голос, который вызвал дикий приступ ужаса и неверия, отчего я едва не свалилась с постели:
— Что он тебе показал? — вопросил Доминик, сидящий с ногами в изголовье моей кровати, прямо на подушке. Он был похож на большую и хищную птицу со своими растрепанными и неровно срезанными прядями белых волос, которые местами падали на плечи, а кое-где были настолько короткими, что открывали скальп. Он смотрел на меня немигающим взглядом больших желтых глаз, а черты лица были заостренными, отчего нос казался более длинным и тонким, чем я запомнила. Он обнимал руками свои колени, откинувшись спиной на голый камень стены в изголовье, и производил впечатление, что пробыл в таком положении довольно долго. — Что менс тебе показал, Аннабель? — впервые за долгие месяцы обратился он ко мне по имени, вопреки своим же правилам повторяя вопрос. — Ты кричала… ты никогда так не кричала…
В мыслях на секунду возник образ, от которого воздух в момент вышибло из легких и, казалось, тут же забыла, как дышать вновь. Но я молчала. Внезапно поняла, что никогда… никогда и ни за что никому не расскажу об увиденном. Никому. И сама… сама больше не буду вспоминать. Ни за что…
— Не скажешь? — догадался Дом, посмотрев мне в глаза, вынудив меня отвести взгляд, потому что видеть его глаза сейчас было… невыносимо. Вызывало желание кричать. — Вероятно, это правильно, — внезапно согласился Доминик, по-прежнему не двигаясь с места, а просто наблюдая за мной и тем, как я пытаюсь прикрыться покрывалом, но из-за непослушных пальцев удавалось это с трудом. — Никто не должен знать наших страхов. Страхи — это слабость. А на них могут сыграть… — с тоскливым видом рассуждал он.
— Ты поэтому не хотел видеться с менсом? — прохрипела я, что вышло не с первого раза. — Думал, что он сможет пробраться в твои мысли и узнать страхи?
— Это он тебе сказал?
Хотелось пить, и вода виднелась неподалеку от Доминика, но просить я не стала. Высший безразлично проследил мой метнувшийся взгляд, а затем скверно усмехнулся.
Подождал чего-то, а когда не дождался, как будто расстроился и терпеливо вздохнул:
— Похоже, тему упрямства с тобой Лирана не затрагивала. Придется вновь все самому. Твоя гордыня рано или поздно тебя погубит.
— Так вот что тобой руководит, когда ты уничтожаешь мою гордость изо дня в день?
— Не благодари, — не понял иронии мужчина и склонил голову к плечу. — Мы ещё далеки от нужного результата.
— Так ты боялся, что менс может пролезть в твои мысли и узнать потаенные страхи? — решила я сменить тему.
— С чего бы мне этого опасаться?
— Ты сам сказал, что страх — это слабость. А слабости нужно скрывать.
— Верно, я так сказал, — задумчиво покивал он, словно пытался такое припомнить. — Но вынужден тебя огорчить. Менс для меня не опасен.
— Он считал иначе.
Доминик не ответил, будто уйдя в свои мысли, и образовалась тишина, которая давила на, и без того, болящие уши, потому через силу заставила себя говорить, чтобы нарушить это затишье:
— Что произошло после того, как маг меня вырубил? Как закончилась Охота?
— Ты меня позвала, и я пришел… — пожал он плечами.
— Значит, я вновь проиграла? — с горечью опустила я голову, борясь с головокружением.
— Ты победила, — помолчав, произнес Дом негромко, а когда я вскинула на него удивленный взгляд, криво усмехнулся: — Когда я пришел на зов, ты сидела под корнями Древа и билась в бреду видения, — пожал он плечами. — Это засчитывается. Хотя ментальные блоки следует подучить. Ты разбила Лиране губу, когда она пыталась тебя привязать к постели. Она расстроилась.
— А менс? — растерялась я, силясь понять, как маг мне это позволил.
— А менс горел, — растянул он губы шире, отчего на красивом и изможденном лице появился оскал.
— Как это произошло? Он же проник в мои мысли, я была беззащитна…
Доминик улыбнулся совсем неприлично широко, неестественно, а под его глазами стали проявляться тени. Но одновременно я поняла, что прямого ответа не получу, впрочем, и так было понятно, что здесь не обошлось без помощи. Верить в доброту высшего совершенно не хотелось. От смерти бы оградил, не позволив менсу меня убить, а вот позволить мне выиграть Охоту — вряд ли.
— Так, я выиграла? — заметила я осторожно. Мужчина в моей постели едва заметно кивнул. — Что мне это даст?
— Тебе понравилось убивать? — вместо ответа задал Дом свой вопрос, который застал меня врасплох, и я вздрогнула. — Нет? — поднял он брови, словно удивился. — Ты была так прелестно жестока в своем упорстве прикончить химеру собственными руками, — тоном, словно говорил мне комплимент, заметил мужчина, пока я едва сдерживала слезы от воспоминаний. — Оно того стоило?
— Разве ты не этого желал? Ты отправил меня на убой и запретил умирать самой. У меня был выбор? Нет, ты мне его не оставил…
— Ложь! — внезапно рявкнул он так, что, казалось, затряслись стены и уже страшный монстр опрокинул меня на кровать, нависнув сверху, чтобы замереть, пугая еще сильнее костяной маской вместо лица. Впрочем, она скоро прошла, возвращая Доминику привычный облик. Но успокоило это меня? Ни капли.
Дышать было страшно.
— Упрямая, глупая дрянь, — певуче заметил он, слегка отстранившись. — Тебе ведь нравится винить меня во всем? Не так ли? Настолько, что ты готова страдать, лишь бы казаться жертвой и не замечать очевиднейшего. У тебя был выбор. Но ты предпочла от него отмахнуться, теша свое самолюбие и гордость. Потому, повторю вопрос. То, что могло случиться, то, чего могло стоить тебе твое упрямство, — негромко и нарочито спокойно говорил он, отшвырнув покрывало в сторону и порвав бинты на моей груди, чтобы обвести шрамы, ссадины и следы от зубов химеры. — Это стоило того? — заглянул он мне в глаза, а затем спустился ладонью по животу, к бедрам, там, где химера царапала и рвала кожу в желании надругаться и подмять под себя.
Прикосновения высшего душили, мучили, заставляли пытаться увернуться и сдерживать слезы и мольбу. Но ни вывернуться, ни дернуться. Страх и отвращение вернулись. В том числе и к себе.
— Хватит, — прохрипела я, в последней попытке отстраниться и избежать прикосновения к внутренней стороне бедра, где был наиболее глубокий порез от когтей.
— Теперь-то ты просишь. Что же мешало просить помощи тогда, в лесу? Если бы тебя трахнули, а затем убили, тебя бы это устроило? Такую смерть ты для себя желаешь? Или ждала очередного повода для того, чтобы обвинить меня? Так тебе удобнее меня ненавидеть?
— Да! — выкрикнула я в отчаянии. — Да! — завизжала и почувствовала, как слезы бегут по щекам. — Да, так мне легче. Когда я страдаю, это не даёт мне повода забыться. Это не даёт времени на то, чтобы вспоминать, каким ты был, когда-то и кем мог бы быть, или, хотя бы, остаться! Я считала тебя другом! — шипела я ему в лицо, пока Коллекционер замер и более не мучил, просто слушая меня. — Так мне легче помнить, насколько я ошибалась. Лучше сдохнуть в мучениях, чем просить тебя о помощи и вновь позволить себе забыться. Потому что разочарование больнее. Ты — больной ублюдок, тварь и садист. Думаешь, я еще хоть раз поверю в то, что ты бескорыстно поможешь и придешь на помощь? Никогда. Никогда! Тем более после того, как сам создал мне условия, в которых я вынуждена молить тебя об этой помощи. Засунь свою помощь подальше! Мне она не нужна!
— Надо бы еще поработать над умением вовремя заткнуться, — заметил он невзначай, а после вернулся к теме: — Кто говорил о бескорыстии?
— Твои услуги дорого стоят, — едва не выплюнула я ему в лицо обвинения. — За последнюю услугу я уже год расплачиваюсь собственными мучениями, теша твое больное самолюбие и жалкое чувство мелочной мести.
— Так ты думаешь? — моргнув, спросил он.
— Да, так, — тяжело дыша, кивнула я. — Я не знаю, как можно ненавидеть тебя больше…
— Я знаю. Не ты одна можешь быть упрямой, — криво усмехнулся Доминик, а затем поднялся с меня и с постели. — Пойдешь со мной.
— Разве победителю Охоты не полагаются привилегии? Позволь хоть отлежаться.
— Ты не можешь считаться победителем, пока не завершишь начатое, — загадочно заметил он, прищурив глаза. — В лес вошли четверо. А выйти живым должен только один. Лирана придет за тобой…
Когда мужчина собирался выйти, я крикнула ему в спину:
— Ты был там? — задала я вопрос, вспоминая момент с химерой и странным поведением воронов. Кто-то их вспугнул. Прежде думала менс, но теперь…
— А тебе хочется так думать? — вместо ответа, спросил Доминик. — Не боишься разочароваться, если это окажется не так?
— Спасибо за то, что обработала раны. В этот раз мне досталось сильнее обычного. И прости за губу, — произнесла я, когда Лирана неторопливо вела меня коридорами. Помощь не предлагала, но не торопила, давая возможность отдышаться и ловить равновесие, когда накатывало головокружение и тошнота от резкой боли в голове. Серьезная уступка с ее стороны, как ни посмотри, ибо церемониться она не любила.
— Что? — нахмурилась она.
— Доминик сказал, что я тебя ударила, пока была в бреду…
— Он так сказал? — вздернула она бровь, странно улыбнувшись. — Что ты ударила, пока я за тобой ухаживала?
— Ты знаешь, он — немногословен. Я повредила тебе не только губу?
— Нет, только ее, — кивнула она. — Для полуживой девки в истерике лягалась ты довольно чувствительно. Это одна из причин, почему я не занимаюсь раненными. Никогда не искала себя в роли сиделки, — добавила она, но не дала возможности уточнить. — За губу прощаю. Признаться, я до последнего не верила, что ты выберешься оттуда живой. Да, ты была в бреду и в плачевном состоянии, но живой…Сильно. Для человека, — своеобразно похвалили меня с полуулыбкой, отчего захотелось улыбнуться, потому что хвалила меня Лирана нечасто.
— Повезло… — прохрипела я, вспоминая последнюю реплику Доминика сегодня и поняла, что сама не верю в везение.
Лирана не ответила, но судя по ее растянувшейся улыбке, мы обе поняли, что она также в это не верит. Но комментировать не стала, и на том «спасибо».
Я едва не истратила последние силы на то, чтобы добраться до этого проклятого подземелья. К моменту, как я вошла в помещение, меня лихорадило и било в ознобе, а ноги грозили подогнуться. Зрение то и дело темнело, мутнело, а голова раскалывалась настолько, что даже редкие капли конденсата, что разбивались о каменный пол, казались оглушающими.
В нос бросился запах, от которого меня парализовало в ужасе, и отчего я сбилась с шага, едва не запнувшись. Пахло так же, как из моего видения недавно. Вот только к запаху гари примешались сырость подвала и гниль. Омерзительный коктейль.
И вскоре обнаружился источник: у стены валялось обезображенное тело со следами жутких ожогов, которые никто даже не потрудился обработать. Опаленная одежда прикипела к воспалённой коже, которая в особо глубоких повреждениях кровоточила и начинала гноиться.
Меня замутило с новой силой и, если бы я успела поесть, меня бы непременно стошнило. Но рвать мне было нечем, чему я в тот момент огорчилась. Быть может, так бы желчь не застряла в горле.
Возле обожженного, но живого мужчины невозмутимо стоял Доминик и радостно улыбался.
— А вот и наша победительница! — заметил он с задором. — Давай-ка по-быстрому закончим с этим. Я устал, — вздохнул Дом и посмотрел на Лирану. Та протянула мне непонятно откуда взявшийся кинжал, пока высший наклонился и поднял застонавшего человека с пола, посадив его на колени. Мужчина застонал и принялся ругаться хриплым, но знакомым голосом. В месиве обгоревшей кожи, волдырей и кровавых разводов, с выжженными глазами, я вдруг заметила знакомый узор на лбу мужчины. На том, что осталось ото лба.
Передо мной сидел на этот раз совершенно слепой менс, и я пыталась понять, как он выжил после таких травм.
— Хочешь, чтобы я его убила? — коротко спросила, с неприязнью посмотрев на Доминика.
— Сообразительности тебе не занимать, — сыронизировал высший. — Приступай.
— Зачем? Он и без того недолго протянет…
— И ты хочешь продолжить его мучения? — вопросил он с издевательской усмешкой и шутливо пожурил: — Твоя жестокость вскоре может сравниться с моей, — издевательски покачал он пальцем, но в секунду серьезно потребовал, забыв про иронию: — А теперь хватит шуток. Убей.
— Нет, — упрямилась, смотря на покачивающегося менса. Зрелище было в равной степени отвратное, как и жалкое.
— «Нет»? — переспросил Дом, и в воздухе почудилась угроза. — Птаха, ты испытываешь мое терпение. Почему ты пропускаешь мои слова мимо ушей? Тебе разбили голову, но это не повод забывать наши редкие беседы. Менс знает твои страхи. От него нужно избавиться, это просто очевиднейшие вещи! Ты саботируешь мне весь педагогический процесс.
— Я не стану убивать беспомощного человека. Он неопасен. И он меня не убил, хотя мог. Почему я должна?
— А, ты про это! Не смотри на его рожу, — посоветовал Доминик. — Менсы не могут утратить способности из-за такого пустяка, как поврежденная оболочка. Он и сейчас способен на свои манипуляции. Просто ты ему неинтересна, а мы с Лираной слишком крепки для него. Он даже сейчас пытается обойти наши блокировки, вот и бормочет. И скоро ему это удастся. Так что пошевеливайся, — выразительно посмотрел он на нож, который Лирана упорно протягивала мне.
— Вот как? — спросила я. — То есть, ты хочешь моими руками устранить того, кого опасаешься? Тебе надо, ты и убивай. Я тут причем?
— Ты так прелестна в своей наивности, что меня сейчас стошнит, — оповестили меня. — Наивность дорогого стоит и усложняет процесс обучения, — весело и глумливо засмеялся высший. — Тебе обязательно нужен повод для убийства? Мне казалось, мы прошли этот этап. Ты убивала.
— Только того, кто пытался убить меня. И если думаешь, что я этим горжусь, то это не так. Со своими врагами разбирайся сам, — холодно отчеканила я. — Для меня важна причина, чтобы отнять жизнь, в отличие от тебя.
— А он мне, значит, враг, и лишь поэтому я хочу, чтобы ты его убила? — поднял Доминик брови и был до омерзения ироничен, указывая взглядом на обезображенного человека.
— Он хочет твоей смерти, и у него есть для этого причина.
— Это какая же? То, что его желания не оправдали надежд? — переспросил Дом.
— Ты отнял мою семью… — прохрипел менс. — Ты — чудовище…
— Меня называли и похуже. Лучше быть монстром, чем недальновидным глупцом, который не может оценить риски. Ты хотел силы — ты их получил. Ты знал, что на кону что-то, что для тебя очень ценно, но наивно полагал, что знаешь эту цену, — хмыкнул Дом, а затем перевел взгляд на меня. — Птаха, ты знаешь меня давненько. И должна знать, что я всегда держу данное слово. Я дал ему ровно то, чего он просил. Спрашивал ли он меня о цене своего желания? Нет. Так в чем моя вина?
— Думаешь, тебя это оправдывает? — отказывалась я признавать, пусть и частичную, но правоту высшего, который глумился над болью и потерей мага.
— Да, — пожал Дом плечами. — При условии, что я ищу себе оправдания. Но это не так и это — одна из привилегий быть безжалостным и циничным ублюдком. Я — отвечаю только за свою жизнь. И хочу, чтобы ты закончила дело.
— Нет. То, что ты так хочешь его смерти, говорит лишь о том, что опасаешься его. А значит, есть причина. Я тебе не палач и не стану убивать неугодных.
— Птаха, мы сегодня затрагивали тему упрямства. Вспомни, что было в прошлый раз, когда ты упрямилась. Хочешь повторения? Неужели в тебе нет сострадания? Гуманизма? Я начинаю думать, что ты хочешь посостязаться со мной в жестокости и садизме.
— Плевать, — дрогнувшим голосом ответила я. — Я не стану марать руки по твоему желанию. Ты опасаешься его, а не я. Мои страхи он знает и единственное, что может сделать, это пожалеть. Не хочешь, чтобы он узнал твои слабости, милости прошу, но я в этом участвовать не буду. У тебя достаточно палачей и без меня.
— Спорим? — внезапно совершенно без агрессии или угрозы, предложил Доминик. — Ты убьешь его. Сама без моих приказов и угроз.
— С чего бы это?
— Потому что докажу, что я его не боюсь. Он жаждет забраться в мою голову, и я ему это позволю.
— Господин, — взволновано позвала Лирана.
— Заткнись, — с той же милой улыбкой потребовал от нее Дом, не сводя с меня взгляда. — Ты хочешь, чтобы у меня были слабости, посмотрим, права ли ты, — послал он мне улыбку, а затем наклонился к настороженному магу, который тут же подобрался, перестав напоминать оживший и обезображенный труп. Сейчас эта обожженная масса — была сильным и полным мести ментальным магом, который ухватился за возможность и вцепился руками в виски ухмыляющегося Доминика, который даже не мигал, смотря ему в обожженные глаза.
Секунда, две, три, ничего не происходило. Я отказывалась признаваться, но это тревожило даже меня. А затем маг закричал.
Он попытался оторваться, отодвинуться, но Доминик обхватил его ладони на своей голове, не позволяя кричащему магу отстраниться.
— Что ты делаешь? — потребовала я взволнованно.
— То, чего он так неосторожно желал: позволил забраться в мои мысли, — сквозь душераздирающие крики ужаса отозвался Дом.
Менс задергался с такой силой, что проигнорировал когти высшего, оставив в них изрядное количество собственной обгоревшей плоти с кистей. А затем кричащий маг стал бить себя по голове, хлестать, царапать лицо, открывая все новые и новые раны. В какой-то момент я поняла, что менс пытается содрать кожу со лба, надеясь приглушить дар. Крик был таким жутким, что кровь стыла в жилах. Зрелище, как маг калечит себя в попытке избежать того ада, который мучил его в мыслях, кажется, навсегда отпечаталось в моем сознании.
Но еще более ужасным было то, что всё это время Доминик стоял и со смехом наблюдал за тем, что творится с человеком, который уже просто выл и бился головой о стену. Смех был громким, сумасшедшим и злым.
— Прекрати это!
— Я только исполнил его волю, — развел Дом руками и издевательски усмехнулся. — Как видишь, одного урока ему не хватило, а он не научился просчитывать риски и последствия своих желаний.
В какой-то момент звук стенаний и ударов менса, глумливый смех высшего слились в общий водоворот ужасающей какофонии, которая грозила вырваться в мою истерику. Меня трясло, голова болела, а зрелище вызывало так много эмоций… где главным было желание прекратить этот ад.
Я сама не поняла, как выхватила кинжал у невозмутимой Лираны, подошла к менсу, а затем ударила острием в окровавленную глазницу мужчины. Мгновение и крик прекратился, а маг осел безвольной куклой, испустив последний вздох, в котором мне почудилось облегчение.
— Вот видишь, Аннабель, милосердие тебе не чуждо: ты подарила ему мгновенную смерть. Поздравляю с победой в Охоте, — подошел ко мне Дом со спины, чтобы прошептать возле уха. — Как победителю, тебе полагаются привилегии, и ты вступаешь в новую стадию обучения, — оповестили меня, маскируя очередной этап изощренной пытки — «обучением». — Не хочешь убивать без причины — нестрашно. Причин для убийства можно найти сотни, если поискать. Никто не без греха. И когда ты это поймешь, жить станет легче. Если не веришь в лучшее — разочарование нестрашно. Быть циником — также в своем роде привилегия, — хохотнул он, и я вдруг поняла, что он говорит совсем о другом. — А до того счастливого момента, когда ты поймешь, что жизнь — гадкая штука, а существа ее населяющие — лишь твари, мы будем искать эти причины. Одна уже есть — твое милосердие.
Как и всё в Доминике, «привилегиями» в его понимании оказался новый этап моей персональной пытки. Если прежде уклон был сделан на физическое истязание, то теперь Коллекционер экспериментировал с моей психикой. Меня не били больше положенного, чем на обязательных тренировках с Лираной, не морили голодом, не травили, не запирали, ко мне не приставляли персонального палача для своевременных наказаний за непослушание…
Этим палачом Доминик вознамерился сделать меня.
Стабильно три раза в неделю Лирана требовала моего присутствия в темнице или пыточной, изредка меня вызывали на уличную плаху, о существовании которой я узнала тогда же.
Первым этапом нового обучения стала теория: Лирана давала мне учебники по анатомии, написанные уже знакомым почерком Коллекционера, которые рассказывали премудрости для начинающих садистов: как причинить максимум боли при минимуме физических повреждений. Как причинить боль и не оставить следов. Как убить так, чтобы всё выглядело, как несчастный случай или как нанести увечья так, чтобы смерть была очень долгой и мучительной.
Смысл спрашивать, могу ли я отказаться от этого — был задушен на корню, одной короткой репликой от Лираны, что выбора у меня нет, если не желаю лишиться родителей.
Вторым этапом стала наглядная практика: в качестве палача и учителя выступала сама же Лирана.
Несмотря на то, что проживала я у Доминика уже больше года, видеться с другими существами мне доводилось нечасто. Лишь Доминик, Лирана и Фани, которую я замечала таящейся в тени или за углами — вот и все мое общение. Увы, пообщаться с девочкой мне так и не удавалось. Полагаю, Дом ее настолько запугал, что запретил ей приближаться ко мне ближе, чем на десяток метров.
Что касается остальных знакомств, то по несчастливому стечению обстоятельств, эти существа долго не жили. Видеться и контактировать мне позволялось лишь с теми, кто вскоре, по мнению Дома, должен был сгинуть в веках.
Исключением оказались зрители на Арене, но, откровенно говоря, и их судьба вызывает во мне большие сомнения, учитывая опыт и то, что больше я их никогда не видела.
Доминик после того случая с менсом, кстати говоря, более себя не проявлял. Я и виделась с ним лишь однажды в коридоре, когда он заходил в свою комнату. Но не уверена, что он даже заметил, что я за ним наблюдаю. Что-то в его поведении казалось мне странным и… пугающим больше обычного. Это тревожило, наматывало на воображаемый кулак и без того натянутые нервы, которые звенели словно струны и создавалось впечатление, что вскоре обязательно разразиться «гроза». А уж на фоне того, на что меня силой вынуждала смотреть в пыточной Лирана, я и сама была на грани того, чтобы сорваться. Именно в тот момент, когда я увидела слегка сутулую фигуру неряшливого высшего, который выглядел даже более изможденным и неуравновешенным, чем обычно, я вдруг поняла, что тень этого существа уже некоторое время наблюдаю в отражении зеркала. Вдруг очень резко и ясно поняла, что Доминик волей или неволей, но делает из меня свою копию. И у него это неотвратимо получается. Сколько я еще могла продержаться и не сломаться до того состояния, чтобы, как и высший, потерять связь с реальностью, забыв про мораль и жалость… я не знала. Но понимала, если не предприму хоть что-то и не найду способа отвоевать хоть толику свободы… еще столько же продержаться не смогу. Не пройдет и года, как Коллекционер победит, а затем с гордостью резюмирует, что создал идеальное, безжалостное и бескомпромиссное оружие для убийства. Без морали и совести.
Потому уже на следующий день, когда Лирана вновь привела меня наблюдать за очередной пыткой какого-то несчастного, я впервые заговорила:
— За что с ним так? — посмотрела я на запуганного старца, который плакал в углу, сидя в позе эмбриона, когда мы с высшей зашли в камеру.
— Тебе есть до этого дело? — против обыкновения, решила уточнить Лирана, пока сортировала инструменты для пыток на металлическом столе.
— А для тебя нет? — в свою очередь уточнила я, с вызовом посмотрев в глаза недовольной женщины, которая демонстративно медленно обернулась и окинула меня презрительным взглядом.
— Нет. Меня это совершенно не волнует. Хозяин принял решение. И впредь советую не забивать голову ненужными вопросами.
— А как же совесть? Тебя не мучают кошмары за убийства невинных?
— Это не мне судить. Моя совесть чиста. Я — исполнитель, а не судья.
— А судья — Доминик, — холодно кивнула я, и недосказанные слова повисли в воздухе, чему я не препятствовала.
— Верно, — не поддалась на провокацию Лирана, скривив красивые губы. — И это в значительной мере облегчает мне задачу. Их жизнь не на моей совести. За них ответ держит тот, кто выносит приговор.
— А ты не задумывалась, что он может ошибаться? Быть не в настроении или просто забыться? Ты веришь решению такого, как Коллекционер? С чего ты взяла, что этот старик достоин смерти? — забывшись, осмелела я, о чём вскоре пожалела. Высшая не любила, когда ей перечат. По крайней мере — я.
— Может и ошибся, — пожала она плечами с нехорошей улыбкой на лице. — Тем отраднее быть всего лишь палачом, а не судьей. И чем быстрее ты это поймешь, тем лучше для тебя же, — протянула она мне кинжал, как несколько недель до этого с менсом. И точно так же я шарахнулась в сторону, пожалев, что вообще рот открыла. — Тебе повезло. Хозяин хочет быстрой смерти для него, основное наказание он уже перенёс.
— «Основное»? — поразилась я тому, что смерть может оказаться — чем-то второстепенным. — Нет… Я не могу. Я так не могу! — затрясла я головой, отступая назад. — Я не могу убить просто по приказу, не зная причины…
— Если хочешь, придумай эту причину, но не слишком усердствуй, а то начнется мигрень, — очередное пожатие плеч, и высшая стала зажимать меня в угол, всё так же протягивая в руке клинок.
— Лирана, пожалуйста… — всхлипнула я, метнув взгляд на рыдающего старика. — Прошу, не заставляй меня… Я не хочу лишиться и этой части души…
— Глупышка, — внезапно сочувственно улыбнулась Лирана, склонив голову к плечу. — Ты еще не поняла? С душой здесь не выжить…
— Пожалуйста… — взмолилась я едва слышно, прижимая руки к груди. — Прошу тебя…
Высшая наблюдала за мной молча, и понять по ее лицу что-то было очень сложно. В какой-то момент я заподозрила, что Лирана оказалась глуха к моим мольбам, но внезапно она резко произнесла:
— Нужна причина? Что же, иди за мной. Выясним, насколько справедлив был Коллекционер в этот раз, или то была только прихоть. И если выяснится, что смерть этого старика была лишь капризом — так и быть, начнешь практиковаться в следующий раз.
Я растерянно моргнула, а затем с лёгким запозданием пошла за высшей, которая вывела меня на верхний уровень, где лежала распорядительная книга, которая была защищена магическим замком. Лирана играючи сняла блок, а затем стала листать объемный фолиант, пока не нашла, что искала, и не замерла. Посторонилась и кивнула мне подбородком, молча предлагая ознакомиться.
Я склонилась и вчиталась в главу, в которой были написаны сведения о заключенном, его приметы, раса… преступление-прегрешение, а затем приговор и наказание.
С наказанием я так и не ознакомилась. Того, что было написано в причине заключения и те подробности… мне хватило с лихвой. Настолько, что я пыталась сопоставить приметы в описании заключенного и того, кого видела рыдающим на каменном полу, в попытке найти ошибку, понять, что я не могла позволить себе так обмануться… Увы, ошибки быть не могло. Описание внешности — было исчерпывающим, но никак не описывающим того… того… Даже мысленно произносить то, что он сделал было тошно до невозможности.
К горлу подступила тошнота, а колени подогнулись, из-за чего пришлось опереться на постамент, на котором лежала распорядительная книга.
Сглотнув ком в горле, я затравлено посмотрела на Лирану. Она ничего не сказала, не прокомментировала, даже не усмехнулась. Она просто молча смотрела: спокойно и уверенно. А затем протянула мне кинжал в очередной раз.
И я приняла его… Прочитанное поразило настолько, что я в полубреду сделала всё остальное, стараясь даже не задумываться над своими действиями и их причинами. Самостоятельно, без сопровождения, ушла в камеру к заключенному, чувствуя моральное и физическое онемение.
Вернулась к спокойно ожидавшей меня Лиране я спустя минуту с окровавленным ножом, зажатым в трясущемся от нервного напряжения кулаке.
Молча замерла напротив Лираны, смотря себе под ноги. Так же молча позволила ей приблизиться, забрать из сведённых пальцев окровавленную рукоять и погладить мои трясущиеся ладони.
Спустя мгновение высшая обхватила мои ладони своими пальцами, слегка сжала и негромко произнесла:
— Для тебя будет лучше смириться с положением дел. Просто прими, как данность, что ты не можешь повлиять на многое в этой жизни. Всегда будет то, что окажется сильнее обстоятельств и твоих усилий. Ты не можешь изменить мир так, как тебе хочется. Подстраивайся, адаптируйся и сделай всё, чтобы выжить всем на зло. А душа… — вздохнула блондинка, смотря в мои слезящиеся глаза, чтобы выразительно скосить взгляд на постамент с книгой, который вновь переливался магической сеткой. — В каждом замке есть слабое место. Ты должна бы это знать, — хитро прищурила она взгляд. — К каждому замку есть отмычка…
— Почему? — одними губами прошептала я.
Высшая слабо улыбнулась, а затем сжала мои пальцы сильнее, наклонилась к моему лицу и ответила:
— Вероятно, ты единственная в этом месте, кто не утратил свою душу. И это уже делает тебя богаче многих… — вздохнула она, а затем я ощутила слабое и мимолетное прикосновение к моим губам, отчего меня прошиб нервный озноб и яркая вспышка в сознании, главной мыслью которой было: «Я должна бежать!».