Йоко

Я смотрела ему в спину и чувствовала, как внутри расползается удушающая боль. Так будет до момента, когда он вернется, и мы вновь увидимся.

Солнце вставало по левую руку от нас, и его первые лучи ярким золотом играли на броне самураев, которых Таро уводил за собой на север.

Вновь.

Я стояла рядом с отцом и Такеши Минамото, позади нас выстроилось оставшееся войско. Вскоре мы также выступим в дорогу: нас ждала Камакура. Одна лишь эта мысль заставляла нутро сжиматься от тревоги и страха. Я уже привыкла к постоянной тошноте, которая стала моим верным спутником — так организм отзывался на мое волнение. Но сегодня ощущения были такие, словно чудовище вцепилось в мой желудок железными, раскаленными клещами. Мне было страшно лишь от упоминания дворца и Камакуры. Что же я буду чувствовать, когда мы минуем первые ворота? Первые ворота места, из которого я сбежала и в которое надеялась никогда не возвращаться?..

Накануне Таро нашел меня, чтобы попрощаться. Он вновь уезжал: так было нужно. На севере все еще было неспокойно, и пора было возвращаться монастыри под контроль. Пока мой отец сражался с внутренними демонами и мирился с предательствами близких людей, страну продолжали терзать на части, и кто-то был должен положить этому конец.

Его ждали сражения, раны, кровь и пот.

«— Я вернусь, и мы сразу же проведем церемонию. Мы не будем ждать цветения сакуры весной, ты уже моя жена, и я хочу поскорее увезти тебя в родовое поместье, — шептал мне Таро, зарываясь ладонями в распущенные волосы и вдыхая их запах. — Я расскажу все сёгуну, и он даст разрешение.

— Отец убьет тебя, — я прикусывала губу.

Таро смеялся, и я не знала, шутил ли он или говорит всерьез.

— Один раз не убил, и второй раз не убьет.»

Я ему верила.

Оставалось лишь вернуться целым и невредимым, а еще — успеть до зимних холодов и дождей, когда размоет дороги, и по ним не сможет проехать даже одиночный конный всадник, что уж говорить о большом отряде.

Я вздохнула и уловила на себе взгляд старшего Минамото.

Что-то изменилось в его отношении ко мне, я чувствовала это. Какие-то неведомые силы сместили его мнение с «взбалмошная девчонка, вскружившая голову моему всегда разумному и ответственному сыну» до «девушка, которую я готов принять в семью».

Мой отец же, напротив, на меня почти не смотрел. С упорством, достойным лучшего применения, он избегал моих взглядов с позавчерашнего дня, когда мы закончили тот непростой разговор. В чем-то я его понимала, но не осуждать — не могла. Он был сёгуном — в первую очередь. И лишь во вторую — мужем, отцом, братом, дядей. Он должен был понимать это — ведь даже я понимала. Но его горькая любовь к Акико затмила ему разум.

Наверное, он чувствовал перед ней вину. За ребенка, которого прижил на стороне от женщины, послужившей ему временным утешением. Они с женой были в ссоре, он надолго уехал, ему предстоял непростой поход и сражения, когда каждый день может стать последним. Конечно, ему захотелось ласки и утешения, захотелось «сбросить пар». И ему под руку повернулась моя мать. Но любая война имеет конец, и пришло время возвращаться во дворец. К оставленной жене, к тому же потерявшей ребенка, а вместе с ним — часть разума. К осколкам семьи, которую отец, со свойственной любому мужчине, любому воину черствостью, решил собрать воедино так, как он собирал отряд после битвы: к старым самураям добавить новую, молодую кровь.

И так к Акико он добавил своего бастарда, столь удачно (или же нет) подвернувшегося под руку.

Я могла пожалеть отца. Но понять его у меня не получалось никак. Сколько боли причинили его решения. Сколько они вызвали смертей, потерь. Что окончательно подтолкнуло Акико к безумию? Что стало той самой последней каплей?.. Почему-то я была уверена, что ее чашу горя переполнила неловкая, неуклюжая подмена ребенка. Только мужчина мог решить, что это — хорошая идея. Только мужчина, который никогда не вынашивал и не рожал дитя. И никогда прежде их не терял.

Самураи потянулись обратно в лагерь, от которого осталось совсем немного: шатры были давно собраны, лошади — нагружены. Следуя за ними, я вновь вздохнула и подняла взгляд, чтобы увидеть перед собой выпрямленную спину Такеши Минамото. Почему-то казалось, что он никогда не поступил бы так, как сёгун. Он знал, что такое потеря ребенка: своими глазами видел боль и страдания жены. Он бы понял. Он бы не подтолкнул собственными руками любимую женщину на грань безумия.

В отличие от отца.

Мы выступили спустя несколько часов. Я обернулась украдкой, бросив прощальный взгляд на высокий холм, у подножия которого был разбит лагерь. Там же покоился Тадааки-сан. Сёгун дозволил совершить погребение со всеми почестями, что полагались достойному самураю, и меня грела мысль, что на него, возможно, повлияли и мои слова.

Таро сказал, что душа Тадааки-сана обретет теперь покой: он умер, как полагалось, избежав чудовищно несправедливой казни, и был погребен, как должно. В следующей жизни он сможет переродиться в не менее достойного человека — именно таким он был в этой.

Слабое, слабое утешение, но меня порадовало и оно. Я все еще никак не могла свыкнуться с этими дикими традициями. Наверное, я никогда по-настоящему не смирюсь, но это не имеет значения, ведь Тадааки-сан свято верил в то, что делал, а, значит, умер со спокойной душой и сердцем. И не было для него ничего важнее, чем окончить свою жизнь, как полагалось настоящему самураю.

— Ты тиха и печальна сегодня, Йоко, — к моему удивлению, отец придержал своего жеребца, чтобы поравняться со мной и заговорить.

Я поерзала в седле. Здесь как с моим отношениям к местным традициям: я привыкла ездить верхом по-мужски, но не смирилась с неудобством.

— Я не хочу возвращаться в Камакуру, — я искоса посмотрела на него и успела заметить мелькнувшую на лице гримасу.‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Там твой дом. Пока что, — ровным голосом сказал сёгун.

Мой дом там, где Таро.

Я пожала плечами. После всего, что я пережила во дворце сёгуна, я никак не могла считать это место своим домом. Безопасным убежищем, в которое мне захочется вернуться после долгой разлуки.

— Я прослежу, чтобы ты была в безопасности, — правильно истолковав мое молчание, пообещал отец.

Тогда поскорее отправь меня прочь.

— Даже если придется защищать меня от Акико? — я опалила его требовательным взглядом.

На лице сёгуна появилось озадаченное выражение, однако он почти сразу же кивнул.

— Да, — твердо пообещал отец, сузив глаза и поджав губы. — Даже если придется защищать тебя от нее.

— Спасибо, — я протянула руку и благодарно коснулась его локтя.

Нарамаро отчего-то смутился и дернул щекой. Когда он посмотрел мне в глаза, я утонула в тоске и печали его взгляда.

— Поверишь ты мне или нет, но я никогда не хотел, чтобы до этого дошло, — хрипло, поспешно пробормотал он и сделал глубокий вдох, возвращая утраченный контроль за эмоциями.

— Верю, отец. Я тебе верю, — прошептала я то, что хотел услышать сёгун.

Этот путь стал самым спокойным из всех, что были. Значительное войско могло отпугнуть любого, и никто не рисковал к нам приближаться. Даже если где-то на землях вокруг и притаились монахи-сохэй или примкнувшие к ним крестьяне, атаковать нас они не решались, и потому мы ехали спокойно и чинно, и дни до возвращения в Камакуру таяли у меня на глазах.

Чем ближе мы были ко дворцу, тем тревожнее я становилась. Я гнала дурные мысли прочь всеми силами, но раз за разом им уступала. Мне снились кошмары, в которых то Акико, то Кёсукэ душили меня, и я резко вскакивала посреди ночи в ледяной испарине, хватаясь за горло и пугая служанок своими криками, и потом не могла уснуть до самого рассвета. Я ела один лишь рис — только он не вызывал у меня тошноту, и жадно пила зеленый час. Однажды я попробовала за ужином рыбу, которую выловили в реке и зажарили на костре, и на утро меня тошнило так, что я зареклась повторять.

Я все чаще ловила на себе взгляды отца: наверное, выглядела я нездорово, но он списывал это на волнение перед Камакурой, чем это, впрочем, и было. Но кроме сёгуна на меня пристально посматривал Такеши Минамото, и к его вниманию я оказалась не готова. Оно смущало меня и тревожило.

Все изменилось одним из вечеров. Уже перед самым сном, когда я лежала на футоне, служанка, готовясь устроиться у полога шатра, положила рядом со мной на циновку стопку аккуратно сложенных тряпок. Поймав мой удивленный взгляд, она зарделась и смущенно прошептала.

— Для лунной крови госпожи. Мы уже больше трех недель в лагере.

Деревянно кивнув, я отослала ее, чувствуя, как в голове набатом стучит тысяча кузнечных молотов.

Когда в последний раз у тебя были лунные крови, а, Йоко?

Стадию отрицания я пролетела за считанные мгновения. Пазл в голове, наконец, сложился. Я буквально слышала, как щелкнул замок. Служанка добавила последнюю деталь в общую картину. Ох, как же я была хороша в отрицании очевидного. Испуганная, встревоженная, измученная, я всеми силами старалась не обращать внимания на первые признаки, а ведь они буквально вопили о том, что внутри меня зарождалась новая жизнь.

Тошнота, усталость, ночная испарина, плаксивость, вечные эмоциональные качели, мне не свойственные. Пустой рис во все приемы пищи и много, много зеленого чая, чтобы унять сухость и изжогу.

Сколько недель минуло с той ночи в поместье?..

Пользуясь темнотой, я накрыла ладонью живот, и, клянусь, он не показался мне таким уж плоским.

Йоко!

Это просто немыслимо. Твоя слепота…

Но немыслимо было и забеременеть после первого же раза…

Так я думала раньше.

Я начала задыхаться и открыла рот, хватая воздух. То, что раньше я считала паникой, было ничем по сравнению с ужасом, обуявшим меня в ту самую минуту, когда я осознала, что ношу под сердцем ребенка Таро.

Внука Такеши Минамото.

Наследника клана.

Акико изведет нас вместе с ним и даже не поморщиться!

Нет, она не должна, не должна никак узнать. Я не допущу этого. Я не могу вернуться в Камакуру: только не теперь, когда я отвечаю не только за себя. Внутри меня новая жизнь, и я не позволю никому причинить ей вред.

Я взметалась на футоне, в очередной раз перепугав служанку. Наверное, глаза у меня были совсем безумные, потому что бедная девчушка задрожала и вот-вот грозила расплакаться.

— Госпожа, позвольте я позову господина сёгуна… вам плохо, госпожа?

Ее слова про отца отрезвили меня лучше всякой пощёчины. Я пришла в себя за считанные мгновения и покачала головой.

— Нет-нет. Просто дурной сон, не нужно никого звать. Принеси мне лучше немного чая.

Всхлипнув, она с поклоном ушла, а я вцепилась ладонями в край футона и крепко его сжала.

Соберись, Йоко!

Так ты выдашь себя раньше времени.

Ночь я провела без сна. До самого рассвета изучала потолок шатра над своей головой, пока черные тени не сменились серыми брызгами рассвета, а затем — нежно-персиковыми вкраплениями встающего солнца.

Я не спала, прислушиваясь к тревожному дыханию служанки, и думала, думала, думала.

А ранним утром, в час, когда в густых серых сумерках забрезжили первые солнечные лучи, я накинула на плечи плащ, тихонько выскользнула наружу и пошла по сонному лагерю, утопая в утренней росе. Воздух был стылым и неприятно холодил кожу: начиналась осень.

Самураи, охранявшие шатер Минамото, если и удивились мне, то ничего не сказали, молча откинули полог и пропустили внутрь.

Глава клана Минамото не спал. И, подобно своим самураям, совсем не удивился моему приходу. Выглядел он так, словно давно меня ждал.

— Такеши-сама… — всхлипнула я и затряслась в рыданиях, которые так старательно сдерживала всю ночь.

Мужчина шагнул навстречу и осторожно, бережно прижал меня к своей груди, погладил ладонью по затылку, словно ребенка.

— Тише, девочка. Тише. Мы что-нибудь придумаем.