Йоко

— Как ты посмела, Йоко?!

Отец ворвался в мой шатер на рассвете. Я ждала его и потому была готова. Нарамаро влетел порывистым вихрем, взмахом руки сорвал полог и остановился прямо передо мной, тяжело дыша. Его лицо раскраснелось от гнева, глаза метали молнии. Мельком я увидела, что снаружи осталось несколько самураев: войти без дозволения они не посмели.

Я скрестила на груди руки и вскинула голову. Я стояла перед отцом полностью одетая: не собиралась дать застать себя врасплох. Играть с ним и притворяться я тоже не собиралась и потому сказала, постаравшись, чтобы голос звучал ровно и спокойно, несмотря на бешеное биение сердца.

— Потому что Тадааки-сан достойный самурай. И заслужил достойную смерть.

Отец резко выпрямился, словно налетел на стену. Казалось, он не мог поверить своим ушам и глазам. Смотрел на меня так, словно впервые видел.

— Ты… ты дала ему тот кинжал? — Нарамаро прищурился, а я кивнула.

Странно, что он решил уточнить. Мы оба прекрасно знали, что на меня указали самураи, которые видели, как я подходила к уродливой клетке, где держали Тадааки-сана.

Холодная усмешка коснулась моих губ, пока я наблюдала за отцом. От гнева к разочарованию, от ярости к непониманию, от злости к обиде.

— Кто ты, Йоко? Я больше тебя не узнаю. Где та девочка, которую я качал когда-то на руках?.. — прошептал он, и на одно короткое мгновение мне стало его жаль.

— Она умерла, — сказала я правду, не покривив душой. — Твоя жена вытравила ее, пока ты закрывал глаза, отец.

И это тоже было правдой. Все до последнего слова. Если бы Кицунэ по своим причинам не перенесла бы меня в этот мир, то перед Нарамаро сейчас не стояла бы его дочь. Она уже давно покоилась бы в склепе в родовом поместье Татибана. Мертвая и прекрасная, как цветок белого ириса.

Но в тело Йоко попала я, и я собиралась бороться за эту жизнь. Вгрызться в нее когтями и сделать все, чтобы люди, которых я полюбила, люди, которые стали мне дороги, выжили. И выиграли.

Нарамаро отшатнулся и вновь утонул в приступе едкой злости.

— Снова ты за старое, Йоко, — он разочарованно поджал губы в нитку и покачал головой.

— Конечно, за старое, — закивала я, — и буду повторять, пока ты меня, наконец, не услышишь. Но тебе удобно пребывать в неведении, отец. Только вот самурай должен смело смотреть своим страхам в лицо, а ты трус.

Я знала, что за этим последует удар, и не стала уклоняться. Лишь прикрыла глаза, когда отец занес руку. Я намеренно его провоцировала. После пощечины, столь сильной, что у меня зазвенело в ушах, в шатре повисла такая же звенящая тишина. Нарамаро молчал, и я слышала лишь его хриплое, свистящее дыхание.

— Ты можешь бить меня, ты можешь запереть меня, связать, заткнуть рот тряпкой, но это ничего не изменит, отец. Ты позволил Акико творить, что вздумается, а сам закрывал на это глаза! — я посмотрела на него и медленно поднесла к губам руку, чтобы стереть выступившую после пощечины кровь.

Нарамаро полыхнул гневным взглядом, приготовившись что-то сказать, но я резко шагнула вперед и тряхнула головой.

— Мне стало плохо в первый же день в поместье Минамото, я чуть не умерла, провела столько времени в покоях, а ты поверил в какую-то болезнь? Потом я шаталась во время оглашения помолвки и едва не лишилась сознания, и ты опять предпочел ничего не заметить!

Отец вздрогнул, сузив глаза. А я же продолжила говорить — запальчиво, сбивчиво и яростно. Я знала, что если сейчас не достучусь до Нарамаро, не заставлю его прислушаться, то мне уже ничего не поможет.

— А то нападение на нас, отец? Как монахи-сохэй нас нашли? Откуда знали наш путь? Да и были ли это сохэй, за белыми масками сложно сказать… зачем они бросились в погоню за мной и Таро в лес? Кого действительно они хотели убить в этом набеге? Нужно быть дураком, чтобы подумать, что они могли действительно одолеть отряды Токугава и Минамото! А сохэй дураками не были никогда! Так в чем был истинный смысл их налета?..

Я раскраснелась. Нервы были натянуты и накалены до предела. Я сжимала вытянутые вдоль тела кулаки и не отводила требовательного, настойчивого взгляда от Нарамаро.

А тот уже не казался таким равнодушным и разгневанным, как даже несколько минут назад. Он смотрел на меня с незнакомым, странным выражением, но не пытался ни ударить, ни заставить замолчать. Я не могла расшифровать его взгляд, не могла понять, что за эмоции плескались в глубине его глаз, и лишь надеялась, что смогу зародить в нем хотя бы зерно сомнения.

— А потом Акико всеми силами пыталась расстроить нашу помолвку с Таро. Лгала, что умер, что он не выбрался из той ловушки. Пыталась сосватать меня старику — как раз в тот самый момент, когда Акихито покинул дворец. Бросила меня в подземелья. Открыла правду на мое происхождение… да, я сбежала с Тадааки-саном! Во всем твоем огромном дворце нашелся лишь один достойный самурай, который еще не забыл свои клятвы и обеты. Не забыл, что такое долг. Он спас меня! А ты не пожелал слышать… Ты так хотел найти что-нибудь, хоть что-нибудь, чтобы наказать Минамото, что Тадааки-сану пришлось солгать тебе! Чтобы не пострадал невинный человек. А ты мне не поверил, не стал даже слушать. Отмахнулся, как от насекомого!

— Йоко, — охрипшим голосом заговорил Нарамаро и протянул ко мне руку, но я сердито мотнула головой.

— Нет уж! Выслушай сейчас до конца, а потом делай, что хочешь!

Помедлив, отец кивнул, и у меня в душе зажегся робкий огонек надежды.

— И ты знаешь, в глубине себя ты знаешь, что зарываешь глаза. И знаешь, что я говорю правду. Акико меня ненавидит. Ненавидела всю жизнь. А во всех своих бедах винит Минамото и ей плевать, так ли это на самом деле.

— Я люблю ее, Йоко, — печально кивнул Нарамаро и вздохнул. — Я люблю ее, несмотря на безумие.

А меня ты любишь, отец?

Я не стала задавать этот вопрос.

— А мою мать? Кем была моя мать? — слова вырвались непроизвольно, и слишком поздно я прикусила язык.

Об этом спрашивать я тоже не собиралась.

— Твоя мать подарила мне покой в смутные времена, — окинув меня изучающим взглядом, сказал сёгун. — Когда я думал, что мой брак разрушен.

— Понятно… — тускло отозвалась я и шагнула назад, обняла себя за плечи.

Я чувствовала себя опустошенной. В груди под сердцем что-то неприятно царапалось и кололо. Я не должна была родиться. Моя мать была лишь жалкой тенью. Служила заменой Акико, а я — плод случайной ошибки.

Осознавать это было горько и больно. Глупо было надеяться, что сёгун любил женщину, подарившую мне жизнь. Но я надеялась на что-то большее, чем «покой в темные времена». Отец вышибал клин клином.

— Что с ней случилось?

— Она умерла во время твоего рождения, и я забрал тебя во дворец, решив воспитать как нашу дочь. Акико в ту пору тоже потеряла ребенка…

— Это я знаю… — одними губами на выдохе прошептала я.

Стало холодно, и я задрожала. Нарамаро шагнул поближе ко мне, но я резко отпрянула в сторону, и он замер на месте. На его губах появилась печальная, тоскливая усмешка.

— Я виноват перед тобой. Было бы лучше отдать тебя на воспитание в достойную семью. Я надеялся, что Акико обретет покой, когда получит дочь, которая так и не родилась у нас.

— Но она обрела лишь ненависть и злобу. Густую, ядовитую злобу, корни которой давно проросли вглубь нее, в самое сердце, — мрачно пробормотала я, и отец скривился.

— Не надо так говорить.

— Но ты и сам это знаешь, — вскинув брови, возразила я. — Знаешь, что она ненавидит меня и Минамото. Знаешь, почему она делает то, что делает…

— И почему же? — отец ожег меня взглядом, и я повела плечами.

Сил на борьбу уже не осталось. Хотелось просто согреться. И чтобы меня оставили в покое. Эмоциональная вспышка далась мне непросто. Она выпила из меня все силы, сточив под ноль. Я не чувствовала ничего, кроме холода и пустоты, кроме тревоги, ледяными побегами опутавшей сердце.

— У Акихито все еще нет детей… Ты до сих пор не женил Кёсукэ, хотя сейчас он наследник сёгуната следом за старшим братом, который стал калекой. Ты знаешь, что это значит.

Нарамаро застыл. Его лицо одеревенело, и лишь желваки ходили по скулам от того, с какой силой он сжимал челюсть.

— Он безумец, увлекающийся белым порошком. Оставить ему страну все равно, что подписать ей смертный приговор.

— Йоко, — предостерегающе начал сёгун, и я замолчала.

Все было понятно без слов.

— Ты ведь сражался за эту страну, отец. Ты умирал за нее. Твои союзники и друзья умерли за нее.

Нарамаро обжег меня взглядом, и я отшатнулась. В глубине его глаз плескалась непередаваемая мука, в которой можно было с легкостью утонуть. Он протянул руку — вновь — и я заставила себя замереть. Костяшками он нежно погладил меня по щеке, и я подавила внутреннюю дрожь. После замахов и ударов его прикосновения меня скорее пугали, чем успокаивали.

— Ты очень хорошая дочь, Йоко, — он печально улыбнулся и вышел из палатки, оставив меня в растрепанных чувствах.

Когда я рискнула выйти наружу, мне никто не помешал. Повсюду меня по-прежнему сопровождали несколько самураев, но они охраняли, а не препятствовали. После тяжелого, напряженного разговора с отцом мне стало тесно и душно в лагере. Захотелось вдохнуть воздух полной грудью, захотелось одиночества и тишины, и я взобралась на невысокий холм, в низине которого и был разбит лагерь. Самураи последовали за мной.

На вершине я позволила сильному, хлесткому ветру остудить мои щеки. Его порывы трепали волосы, и вскоре гладкий пучок перестал быть таковым. Я зажмурила глаза, представив себя вольной птицей, которая могла сорваться с места и улететь прочь в любой момент.

— Негоже дочери сёгуна бродить здесь в одиночестве.

С другой стороны холма, по утоптанной тропинке ко мне шагал Такеши Минамото. Кажется, случайные встречи стали уже нашей традицией.

— Я не одна, — я указала рукой за спину, где в нескольких десятках метров застыли три самурая.

Мужчина небрежно дернул плечом и приблизился, остановившись на расстоянии шага. Боковым зрением я видела, как он проследил за моим взглядом и посмотрел в ту же строну: на бескрайнее море холмов и долин, распростёршееся перед нами. Где-то вдали, у самой линии горизонта начинался океан.

— Тадааки-сан совершил сэппуку, — будничным голосом сказал Такеши, и я кивнула. — Нож тебе передал Таро?

— Не понимаю, о чем вы говорите, Такеши-сама, — я пожала плечами, и мужчина тонко ухмыльнулся.

— Ты слишком смелая, Йоко-химэ. Смелая и благородная, и это опасно, — в его голосе послышались печаль и сожаление. — Я понимаю, почему мой сын тебя полюбил. Но ты должна быть осторожна. Мир никогда не был добр к женщинам и, тем более, к таким, как ты.

С трудом сглотнув застрявший в горле комок, я подняла побелевшее лицо и посмотрела Такеши Минамото прямо в глаза. Его пронзительный взгляд заставил что-то внутри дрогнуть. Он лучше меня знал, что как именно недобр этот мир к женщинам. Как он может перемолоть их в своей жестокой мясорубке.

— К таким, как я? — шепотом переспросила я и услышала, как он вздохнул.

— Отчаянным и честным, Йоко-химэ, — мужчина едва заметно качнул голой. — В самом деле, тебе нечего находиться здесь одной. Идем, мы должны вернуться в лагерь.

Я послушно кивнула и последовала за ним. В отличие от меня, Минамото свободно разгуливал без охраны. Я шла и видела перед собой лишь его спину, но интуитивно ощущала себя в гораздо большей безопасности, чем когда-либо.

* * *

Таро

Мы возвращались в лагерь вместе с мужем Хоши — Санэтомо Асакура — и его людьми, которые займут наши позиции, когда войско снимется с места и отправится в Камакуру. Короткая поездка меня изрядно вымотала: всю ночь без остановки я скакал, чтобы как можно быстрее достигнуть родового поместья Асакура, и затем вновь практически ночь напролет мы мчались, чтобы вернуться в лагерь до нового рассвета. Сёгун не хотел медлить с возвращением в Камакуру и намеревался выступить как можно раньше.

Отец встретил нас с покрасневшими, воспаленными глазами — явным свидетельством бессонной ночи. Я и сам выглядел не лучше, но у меня была причина. А у него?

— Располагайтесь, Санэтомо-сан, — сказал он мужу Хоши, который и спустя двадцать лет заглядывал ему в рот. — Мы поговорим после.

— Конечно, Такеши-сама.

И не перестал использовать наиболее уважительное обращение, хотя давно стал главой клана в своем праве.

Стоило нам отойти в сторону от самураев Асакура, я почувствовал железную хватку на своем плече.

— Кинжал, Таро? — прошелестел отец голосом, которого боялись многие. — Ты ходишь по краю пропасти! Нарамаро едва тебя не казнил, а ты решил подбросить Тадааки кинжал? И втянуть Йоко?

Я заглянул ему в глаза и с трудом не отшатнулся. Такеши Минамото в гневе был страшен.

— Поступить по-другому было бы против чести, — я заскрипел зубами. — Тадааки-сан спас ее. И меня.

— И ты решил обратить все его усилия в прах?! О чем ты только думал?!

— О том, как смотреть ей потом в глаза, — огрызнулся я. — Зная, что я ничего не сделал для человека, который ее спас.

Он закатил глаза и покачал головой с хорошо знакомой мне усмешкой. Прошептал что-то, почти не разжимая губ, и я скорее прочитал, чем услышал.

— Мальчишка…

Я дернул плечом, но не стал выпутываться из его хватки. Мальчишка или нет, но я сделал то, что было правильно. Я знал, что просить Йоко было риском. И не сказал бы ей и слова в упрек, если бы она отказалась. Но она согласилась, и уже в который раз я восхитился женщиной, ставшей моей.

— Она в порядке?

Отец кивнул, и я с трудом подавил вздох облегчения. Больше всего я переживал за последствия для нее.

Мы вошли в шатер главы клана Минамото, и следом слуги сразу же внесли рис с рыбой и чай. Пока я утолял первый голод, отец, сидя напротив меня за низким столом, один за другим выкладывал на нем свитки — послания, которые я пропустил.

— Томоэ пишет, что сама возглавила своих людей. Твоих пленных взяли под охрану Фудзивара. Она и Мамору будут ждать нас на перекрестке на границе ее земель.

Я глотнул чая и прикрыл глаза. Какое же блаженство сидеть на тонкой циновке и пить горячий чай после суток быстрой скачки, постоянно находясь в седле.

— Но из дома вести похуже, — отец нахмурился, и меж бровей появился глубокий залом. — Восстание затронуло и часть наших крестьян. Рисовые поля брошены, урожай не убран. Монастыри вспыхивают один за другим…

Блаженство улетучилось, словно его и не было. Я резко выпрямился и собрался, одним жестом отодвинул в сторону чашки и пиалы. То, что наши крестьяне могли добровольно покинуть землю, казалось немыслимым. Представить это еще несколько недель назад было невозможно, но теперь подобное стало реальностью.

— Как матушка? — спросил я о том, что было важнее всего.

Восстание будет подавлено, его зачинщики — наказаны. Люди вернуться к своим делам, и поздно, но рис будет убран с полей. В монастырях воцарится мир — ценой человеческих жертв. Так было и так будет всегда, и это колесо никому не под силу остановить. И потому, среди шума и суеты, в первую очередь меня волновали совсем иные вещи.

— Я запретил сообщать ей об этом. Она ничего не знает, — отец повел плечами. — Ждет нас домой, — его губ коснулась суровая, мимолетная улыбка.

Возможно, это был наилучший выход.

Заметив, что я насытился, он потянулся за картой, которую я помог разложить на столе.

— Я думаю, что мы должны разделиться. Снова, — тяжело обронил он, и целая буря всколыхнулась во мне.

Злость, неприятие, страх, недовольство, несогласие.

Я вскинулся на него, готовый броситься в атаку в любую секунду, и наткнулся на ледяной, застывший, абсолютно неживой взгляд. Порой я думал, что однажды увижу в его глазах гладкое отражение стальной катаны.

Я не спросил еще, как именно мы разделимся. Кто, куда направится.

Это было ненужно, потому что внутри себя я заранее знал ответ. Знал, что отец намеревался мне приказать.

Знал и отчаянно, отчаянно не хотел исполнять его приказ. Впервые в жизни.

— Так нужно, Таро, — с нажимом произнес он, и я сжал губы.

Я прекрасно, прекрасно знал, что такое долг. Вся моя жизнь была ему подчинена. Как жизнь каждого самурая.

Но сегодня что-то внутри сопротивлялось. Скрежетало на сердце стальными когтями, заставляло меня стискивать челюсть и медленно выдыхать через нос, чтобы не утратить над собой контроль.

— Я не хочу ее оставлять, — сказал я, глядя в невыносимые, темные глаза Такеши Минамото.

Он прикрыл их, и меж бровями появился еще один залом.

Я чувствовал себя глупым щенком; мальчишкой без чести и достоинства, который вздумал прикрываться женщиной. Я ждал, что отец меня осудит. Выругает, быть может, и я был к этому готов. Я не собирался оправдываться, но и отступать тоже. Что я за самурай, если отступлюсь от своего слова?.. Что я за самурай, если не могу постоять за то, что мне дорого?..

Но отец сказал совсем другое.

— Я знаю, сын.

Я шумно выдохнул, осознав, что уже какое-то время задерживал дыхание.

— Но ты сделаешь это. А я присмотрю за ней во дворце, — он бросил на меня короткий взгляд и перевел его на раскрытую карту.

Я с силой растер виски и глаза. Отцу не нужно было ничего больше говорить: я хорошо знал историю нашего клана. Сколько раз он делал то, что должно? Сколько раз он этого не хотел? Оставить жену на попечение самураев и союзников и обменять себя на отца, моего деда, которого удерживали Тайра? Попасть к ним в плен и провести в клетке под землей почти год, не зная, что у него родилась дочь?

И он прав. Я должен сделать то же самое, иначе как я смогу смотреть Йоко в глаза?

— Покажи мне ладонь, — велел он вдруг, и я нутром почувствовал, о какой руке идет речь.

Той, что со шрамом от пореза, который я сделал, когда приносил ей клятву.

Я молча протянул ладонь, и отец также молча внимательно ее оглядел.

— Я никогда не думал, что мой сын будет так рубить с плеча.

— Я не только твой сын, отец, — сказал я глухо и отвел глаза. — Но еще и своей матери.

И он ухмыльнулся, безуспешно попытавшись спрятать за кашлем смешок.

— Сколько людей привела за собой Томоэ? — после паузы спросил я слегка охрипшим голосом.

Отец ожег меня взглядом и, помедлив, кивнул своим мыслям. Потом сказал как ни в чем не бывало.

— Втрое больше числа, с которым ты едва не угодил в ловушку. Я дам тебе еще самураев: в Камакуре мне не понадобится столько, сколько сейчас.

Я посмотрел на карту и несколько мгновений не видел ничего прямо перед своим носом. Я моргнул, заставляя себя сосредоточиться.

— Ты уверен? — в другой раз я, может, и не стал бы оспаривать суждения отца.

Но столько воды утекло со дня, когда я впервые возглавил свой небольшой отряд. На самом деле, прошли недели, но, казалось, что минули годы. Я чувствовал себя постаревшим на несколько лет.

— Что бы ни случилось в Камакуре, сражений во дворце сёгуна не будет, — он пожал плечами и фыркнул. — Нарамаро хочет выдвинуться завтра. Ты сможешь обогнать нас, вы будете налегке.

— Нарамаро-сан согласился на этот план? Согласился, чтобы мы и Фудзивара разбили сохэй, пока Асакура будут охранять южные границы? — я недоверчиво вскинул брови.

До этого он редко позволял подобное, справедливо считая, что два клана слишком тесно связаны с Минамото, и мы можем получить слишком много влияния. И славы.

— Сёгун его предложил, — отец усмехнулся, увидев мое замешательство. — Он сказал, что один человек напомнил ему, что раньше он был готов умереть за страну. Что наш друг за нее умер.

Печаль мимолетно коснулась его лица. Сколько бы времени ни прошло, рана из-за сэппуку Фухито Фудзивара была свежа, словно все случилось вчера. Жертва, которую он принес ради других людей, ради их блага, не была забыта.

Как не будет забыта и жертва Тадааки-сана.

— Кто же был тем человеком… — я непритворно покачал головой.

Отец тонко усмехнулся и странно посмотрел на меня.

— Я думаю, с ним говорила Йоко. Твоя невеста все же отыскала нужные струны для его души.

Я внимательно вгляделся в него в ответ. Мне показалось, или с недавних пор он говорил о Йоко с куда бОльшим одобрением, чем раньше?..

— Вечером я позову самураев, и мы обсудим план подробнее, — заметив мое замешательство, отец будничным тоном заговорил совсем о других вещах.

— Хорошо, — я деревянно кивнул, думая сразу о множестве вещей, и среди них о том, что вскоре я возглавлю поход. Вновь.

На этот раз я не ощущал ни трепета, ни даже легкого волнения.

— Иди, Таро. Иди, — на его губах появилась несвойственная ему улыбка.

Я вновь кивнул и покинул шатер. Я намеревался разыскать Йоко, чтобы попрощаться. Совсем скоро мы расстанемся, и, хотя я сделаю все, чтобы вернуться как можно скорее, кто знает, когда состоится наша следующая встреча?..