Впервые я встретилась с Женей в 2014 году, когда она делала фотопроект о русской диаспоре в Барселоне: снимала интернациональные пары, в которых жена – русская, а муж – каталонец. Женя просила своих героинь для снимка надевать что-нибудь родное, привезенное из России. «Особенно мне понравилась одна девушка. Она в Реусе жила. Когда я ее снимала, она была месяце на девятом беременности. Она и сама по себе немаленькая – такая красивая, белая, большая русская женщина. А туг еще и гигантский живот. И вот для снимка она на пустынной улице в Реусе встала в огромной шубе и в меховой шапке. При этом с такой непередаваемой гордостью – шуба распахнута, живот вперед, руки в пояс!» – заливисто смеясь, рассказывает о своем тогдашнем проекте Женя в 2018 году.
Жене чуть больше сорока лет. У нее короткая стрижка, светлые волосы и загорелое лицо. В ее глазах всегда горит энтузиазм и легкая ирония; кажется, она в любой момент готова расхохотаться или отпустить колкую ремарку. Для меня она прочно ассоциируется с Готическим кварталом, с самым живым – бурным, полным туристов, воров, живой музыки и классных мест – районом Барселоны. Во-первых, тут она и живет. Во-вторых, такой живой и деятельный характер сложно представить себе в спальном районе, запертым между детской площадкой и магазином «Продукты 24».
На интервью для книги Женя пришла в ярко-розовой толстовке с надписью на русском «Тут вам не Москва!». Я ждала Женю прямо под окнами ее квартиры в бывшем еврейском квартале; было девять вечера, и узкие улочки, дошедшие до нас из Средних веков, освещались только желтым светом фонарей. «Я все воскресенье сидела дома, такой кайф! – объявила Женя, спустившись. – Жаль только, не было дождя». Беседовать мы отправились в бар за углом – один из последних баров в Готике, которые пережили туристическую массификацию. Бар этот – испанская классика, не имеющая никакого отношения к Каталонии: большие деревянные столы, деревянная же стойка, на стойке – хамонья нога. По стенам развешана футбольная символика галисийского клуба «Сельта»; вход украшен стикером пивной марки Estrella de Galicia. Любому живущему в Испании эти знаки понятны: владелец бара – из Галисии. Нашего галисийца зовут Марио.
Женя рассказывает, что бар Марио – это последний оплот «старого» Готического квартала: туристы и экспаты сюда не заходят, им не интересен задрипанный бар с пивом и бутебродами, где не подают даже простейший тост с авокадо. Зато здесь все идеально оборудовано для просмотра футбола; в тот вечер, что мы пришли сюда писать интервью, «Барса» как раз играла против какой-то другой испанской команды. В баре было битком; все без исключения посетители – мужчины средних лет. Один стол, впрочем, был совершенно свободен, он находился прямо под телевизором, и игру оттуда было не видно. Туда и сели мы со своими вином, розовой толстовкой и диктофоном. «Смотри как, прямо-таки идеально для нас», – отметила я. Женя усмехнулась и сказала: «Ну так я специально. Я знаю, что в дни матчей этот стол всегда свободен». Я пошутила, что стоит организовать подкаст прямо отсюда, со свободного стола у Марио, во время футбола. Чтобы мы говорили, например, про лучшие бары Готики, а на фоне испанцы кричат «Гооол!». Женя смеется, а затем серьезно замечает: «Вот испанки, кстати, так не сделали бы никогда. Они не пришли бы в футбольный бар, полный мужчин, говорить о чем-то своем». Но мы не испанки.
С этого и начинаем. Для Жени эмиграция состоит из четырех этапов. Первый этап – это когда ты, переехав в новую страну, начинаешь говорить на местном языке. Второй этап – ты дружишь с людьми, которые говорят на этом языке. Потом у тебя появляются такие же привычки, как у местных, это третий этап.
И наконец, четвертый этап, полная и окончательная эмиграция – это когда ты начинаешь думать так же, как думают местные жители. Сама Женя считает, что находится на третьем этапе; доходить до четвертого в ее планы в принципе не входит – ей нравится пространство между собой и каталонцами, некая отстраненность и особенность. Как истинный гедонист, Женя выбирает, какие наиболее выгодные и приятные местные привычки позаимствовать, а какие свои, родные лучше сохранить при себе.
В Барселону из Москвы Женя переехала в 2010 году, с мужем и двумя детьми. Ее дочке Дусе на момент переезда было восемь лет, сыну – десять месяцев. Оба ребенка отправились в местную школу в Готическом квартале, на знаменитой площади Сан Фелип Нери, куда приводит своих гостей любой знающий экскурсовод[146]. Сама Женя записалась в центр современного искусства «Метафора», но главным в процессе интеграции, как это ни странно, стала именно учеба детей.
Каталонцы – очень социальная и очень детолюбивая нация; новым, приехавшим из-за границы детям стремятся максимально помочь и преподаватели, и другие дети, и родители других детей. В школе нет строгих правил поведения, сравнимых с российскими нормами: преподаватели здесь часто обнимают и целуют детей, ходят в обычной повседневной одежде (джинсы, кроссовки, толстовки), а материал нового урока рассказывают, сидя на столе. Дети при этом обращаются к педагогам на «ты» и по имени. Такая либеральная атмосфера сделала переход максимально легким для детей, уверена Женя: «Моя дочь ходила в первый класс в Москве и прекрасно представляла себе, что такое российская школа. Первый раз в местную барселонскую школу она пошла, никак не понимая каталанский и зная только пару слов по-испански. И вот она увидела местные реалии. И я вечером ей говорю: „Дусь, ну тебе не обязательно в школу ходить, мы можем пойти на домашнее образование, ничего страшного…“ А она отвечает: „Неее-еет! Я останусь там!“. Буквально через пару месяцев Дуся достаточно уверенно заговорила на каталанском; сегодня[147] ей шестнадцать лет, у нее масса каталонских подруг и друзей, вместе с которыми она ходит на протесты за независимую Каталонию». Женя уверяет, что Дуся постигла все нюансы каталонского менталитета и в зависимости от ситуации свободно переключается между российским и каталонским мировосприятием.
Сама же Женя благодаря каталонской школе легко нашла местных друзей – родителей других детей из той же школы. С тремя из них художница и ее муж даже сформировали музыкальную группу. Называется она Les Tortugues («Черепахи»), и само это название неразрывно связано со школой: в Каталонии в детском саду и младшей школе классы называются не «а», «б» и «в», а по именам животных, и дети будущей музыкальной группы, как можно догадаться, ходили в класс «Черепашек». Женя в этой группе вокалистка.
В Барселоне у нее вообще исключительно богемная жизнь – она поет в группе, фотографирует, учится в арт-колледже, делает арт-проекты, а с недавнего момента еще и читает лекции по сексологии. В Москве у нее тоже была весьма насыщенная и интересная жизнь, но в какой-то момент даже Женя утомилась от бесконечной московской гонки. В Каталонии она приняла новый ритм жизни и начала заниматься искусством, музыкой, пением и лекциями. В новой жизни даже появилась новая идентичность – альтер-эго по имени Katerina Asche; Катерина умеет танцевать цыганские танцы, имеет брата в Индии, с которым их разлучили в детстве, и живет жизнью, полной приключений.
Самая впечатляющая работа Жени на текущий момент в ее новой ипостаси художницы – это арт-шоу How to Make Bread[148]. Это полноценный иммерсивный спектакль, требующий участия, как минимум, четырех помощников-статистов. Для премьеры Жене удалось заполучить в аренду невероятное помещение – бывший дворец одного из каталонских indianos XIX века на Рамбла-де-Каталунья, в котором снимался культовый испанский хоррор-фильм Rec[149]. Все четыре этажа здания абсолютно пусты, здесь никто не живет, и можно видеть, как время потихоньку уничтожает жизнь, чей-то порядок и воспоминания. Этим зданием владели богатые люди, и роскошь отделки видна до сих пор: цветные витражи в окнах, дорогая древесина, плитка с оригинальными узорами. Только половина витража выбита, деревянные двери не закрываются, а плитки разбиты. Уже само это здание, пустое, ветшающее и похожее на призрак, задает атмосферу. Эффект усиливается контрастом между улицей и домом: Рамбла-де-Каталунья – это одна из наиболее центральных и оживленных улиц города, с самого угра до глубокой ночи здесь бурлят кафе, работают магазины, гуляют туристы и местные, студенты покупают книги, карманники вытаскивают кошельки, велосипедисты ругаются с водителями машин, а пенсионеры тихо сидят на лавочках. Здание, в котором Женя ставила How to Make Bread, снаружи выглядит ничем не примечательным – просто обычный дом в центральном Эшампле. Кажется, там работают офисы, гудят кондиционеры, ужинают в своих красиво обставленных домах арт-директора, маркетологи и сомелье. Но нет, стоит открыть дверь и войти внутрь, реальность вокруг останавливается, звуки умирают и цивилизация рассыпается в прах. В этом доме Женя – а вернее, Катерина Аще – пела, месила тесто и рассказывала про своего потерянного в Индии брата, который ходил по зеркалам, а те трескались, уподобляясь покосившимся ставням, осыпавшейся штукатурке и дому в целом.
Женя собирается продать How to Make Bread городской мэрии и ставить арт-шоу на более-менее постоянной основе в другом помещении. Одновременно с этим она думает над новым арт-проектом и на этот раз надеется получить серьезный грант. Сделать это, по словам Жени, не так просто, и тут как раз в игру вступает разделение Барселоны на международную и «свою», каталонскую. «В плане искусства все иностранцы, не только русские (русских художников я тут и не знаю на самом деле), жалуются на то, что к каталонцам очень сложно пробиться, – рассказывает Женя. – С одной стороны, это действительно так. Местные все учились на одном курсе одного университета, ходили в одну и ту же школу, и понятное дело, что если ты не говоришь на каталонском и с ними не тусуешь (и не тусовал с ними с 15 лет), то для них ты навсегда останешься чужим». Передав эту точку зрения, она уточняет – обычно такие жалобы поступают от англоговорящих жителей Барселоны, и те, наверное, сравнивают каталонскую столицу с куда более крупными, старинными и весомыми городами Европы, в частности Лондоном. И в Лондоне действительно дела обстоят иначе, но Лондон существует в статусе мировой столицы уже не первое десятилетие и успел все эти проблемы осознать, переварить и решить хотя бы частично. А если же сравнивать Барселону с более национальными столицами, пусть и гигантскими – например, с Москвой, – то каталонцы не ведут себя как-то в особенности закрыто и угрюмо, считает Женя. «Если ты закончила журфак МГУ и хочешь устроиться на „Коммерсантъ ФМ“, например, то это одно дело, и, скорее всего, у тебя все получится. А если ты приехала, например, из Молдавии и нигде не училась, то тебе скажут: „Ну, и?!“ И здесь то же самое – ты сюда приезжаешь, и просто так с улицы ты не поймешь даже, куда тебе идти», – поясняет она.
При этом, отмечает Женя, в Барселоне действует множество государственных программ, направленных на поддержку художников и продвижение искусства. Только все эти программы неизбежно так или иначе поддерживают определенную государственную политику. «Если ты, например, хочешь сделать проект про то, как женщинам хорошо ходить в длинных юбках, сидеть дома и обслуживать мужа, то вряд ли тебе кто-то в Каталонии даст на это денег», – поясняет она. Я в ответ интересуюсь, означает ли это, что на арт-проект о независимости Каталонии от местного правительства можно получить просто мешки денег. Женя в ответ сначала смеется: «Надо попробовать так сделать!» Затем задумывается и отмечает, что ни разу не видела ни одного художественного проекта в Барселоне, связанного именно с независимостью Каталонии, что странно, учитывая, как сильно местных жителей потрясли события 1 октября 2017 года, а ведь с момента этих событий прошло уже больше года. При желании за это время можно было сделать множество арт-проектов[150].
Сама Женя при этом все-таки один раз участвовала в государственной каталонской программе для художников, причем в ней заинтересовались именно из-за того, что она не каталонка. «Государство делало арт-шоу на бывшей текстильной фабрике XIX века, а я как раз работала над своим проектом, связанным с тканями и с Россией. Для каталонцев, понятное дело, он был абсолютно русским, и им это нравилось. И они меня взяли просто для того, чтобы добавить немного России в общую картину. Меня даже для интервью попросили говорить с сильным русским акцентом», – вспоминает Женя.
Но в целом, не будучи каталонцем, пробиться в каталонском арт-сообществе почти невозможно, подводит итог художница. Это происходит из-за разных причин.
Первая – эта та самая неготовность города к новому статусу международной столицы, искреннее неумение «встроить» в свою реальность новых горожан, приехавших со всех концов мира. У каталонцев есть своя «тусовочка» людей, с которыми они учились, вместе ходили в школу, вместе сидели на лекциях в арт-школе, вместе ходили выпивать по пятницам, и именно эти люди, по удивительному совпадению каталонцы или каталаноговорящие, первыми получают приглашение в новые проекты, места в университетах и спонсируемые государством программы.
Вторая – наличие у города собственной политической линии и предпочтение проектам, которые этой линии соответствуют; например, проект о жизни и правах женщин с большей вероятностью заинтересует Барселону, чем инсталляция про гламур и клубную жизнь.
Наконец, третья – это простая невнимательность. Почти все мои собеседники для этой главы, включая Женю, признавали, что каталонцы в целом – нация открытая, современная, пытающаяся бороться с любой дискриминацией. Так что очень часто они невероятно рады иностранным участникам и друзьям (пример тому – история Жени про русские ткани). При этом, правда, иностранные участники должны найти возможности сами, путь их поиска каталонцы не облегчают никак, просто не задумываясь лишний раз на тему «А легко ли найти эту программу человеку, приехавшему в Каталонию из другой страны?». Так, в одном каталонских центров современного искусства, в который иногда заходила Женя, руководство хотело привлечь учеников из других стран и культур, но при этом сайт и все рекламные материалы были сделаны на каталанском и испанском языках. Как-то раз Женя спросила у одного из членов администрации: «А понимаете ли вы, что для привлечения международной аудитории надо сделать промоматериалы и сайт на английском языке?» Сотрудник школы был невероятно удивлен, признал, что никогда об этом не задумывался и что, наверное, да, она права – иностранцы вряд ли будут способны к ним записаться, используя каталанский язык.
Наконец, обсудив все возможные аспекты творческой жизни в Каталонии, я задаю Жене главный вопрос – хочет ли она остаться жить в Барселоне навсегда или, по крайней мере, в ближайшем обозримом будущем? «Такой странный вопрос, я все время сама себе его задаю, – задумчиво отвечает Женя. – Со стороны Барселона кажется таким прекрасным городом-праздником. Но когда ты здесь живешь, быстро понимаешь, что это только фасад, что Барселона не прекрасный город-праздник. Да, это очень приятный город для жизни, но при этом это провинциальный город. И если ты для себя супермегагло-бальные планы строишь в плане развития и карьеры, то Барселона это не тот город, в котором тебе стоит жить. Ни в плане образования, ни в плане драйва. Даже в той же Москве, несмотря ни на что, ритм жизни драйвовый. А здесь ритм жизни провинциальный».
В этот момент мне кажется, что Женя закончила свою мысль, и я порываюсь задать вопрос о моей теории «двух Барселон», Барселоны международной и Барселоны каталонской, которые сейчас сосуществуют параллельно друг с другом, практически не пересекаясь. И согласна ли она, что для того, чтобы прорваться из одной Барселоны в другую, например из международной в местную, нужно прикладывать невероятные усилия… Но, разумеется, Женя никак не могла закончить свою мысль о Барселоне на таком малоприятном вердикте, как «Барселона – это провинция». Я успела только сделать вдох, как моя собеседница пошла на второй круг ответа, красиво завершая композицию: «Но с другой стороны, Барселону очень сложно на что-то поменять. На что ты ее поменяешь, на Лондон? Лондон гораздо дороже. На Берлин? В Берлине все примерно то же самое, только минус море и минус погода. А все остальное куда хуже. Поэтому из Барселоны уже никуда не денешься».