Иностранцев в Барселоне уже почти пятая часть от общего населения; в Старом городе и прилегающих к нему районах иностранцев уже почти половина. Чем занимаются все эти люди? Интегрированы ли они? Если да, то насколько? Если нет, то как они тогда живут в этом чужом каталаноговорящем городе? Что вообще подразумевает собой «интеграция»?
Условно всех иностранных барселонцев можно поделить на две группы: люди, интегрированные в местное сообщество, и люди не интегрированные. В обеих группах есть еще бесконечные множества; например, каждый год в город приезжают сотни тысяч студентов, которые снимают квартиры и официально регистрируются по месту проживания, но при этом оставаться в Испании надолго не планируют. То же самое касается и экспатов, отправленных в Барселону по работе. И те, и другие иногда пытаются выучить испанский во время жизни в городе, иногда не пытаются, но в целом об их интеграции даже речи не идет, а в статистику 17 % городских иностранцев они, тем не менее, входят. Я в этой главе о таких категориях говорить не буду; мотивация и студентов, и успешных менеджеров кристально понятна, но полноценными барселонцами ни те, ни другие не являются. Нет, меня интересует жизнь тех людей, которые приняли сознательное и более-менее окончательное решение жить в Барселоне. Интегрируются ли они, как они это делают, чувствуют ли они себя полноценными горожанами, интересы которых учитываются властями? А если они не интегрируются, то почему и как планируют жить в городе, игнорируя местную повестку?
«Интеграция» понятие в принципе неоднозначное, и два разных человека (или два разных государственных института) могут понимать под этим термином совершенно разные вещи. Для кого-то быть «интегрированным» – это просто знать местный язык и не теряться в супермаркетах, читая этикетки продуктов без глютена. Другая скажет, что быть интегрированным – это жить полностью как испанец, не использовать родной язык, разговаривая с детьми, и баллотироваться на позицию мэра. А третий ответит, что интегрироваться до конца эмигранту нельзя, только его внуки будут полностью интегрированными, а полноценным барселонцем считаться нельзя, если у тебя нет двух красивых каталонских фамилий – например, Пуч, или Фольк, или Равентбс, или Пике – и бабушкиной квартиры в правом Эшампле.
Как-то раз я пошутила у себя в Фэйсбуке, спросив, сколько из моих подписчиков, «как настоящие барселонцы», хотя бы раз подбирали предмет мебели на улице. В Барселоне существует такая традиция: когда люди избавляются от мебели, которая им больше не нужна, они ее не ломают, не жгут и не несут стремительно на свалку, а цивилизованно оставляют в специально отведенном месте (как правило, возле разноцветных баков для сортировки мусора). А другие барселонцы эту мебель инспектируют и, если она им нравится и не прогрызена какими-нибудь зловредными насекомыми, забирают себе. Этот круговорот вещей в Барселоне настолько популярен, что мэрия ввела в каждом районе определенные дни, в которые мебель можно выставлять на улицу. У многих жителей города дома имеются специальные подставки на колесиках, чтобы более эффективно подбирать шкафы, зеркала и торшеры. Пост мой был шуточный, и в комментариях все шутили в ответ, хвастаясь особо ценными предметами обретенной таким способом мебели (у большинства это почему-то были картины). А затем пришла одна девушка и с размаха изящной руки объявила, что ни один коренной каталонец так не делает, это отвратительная привычка, делают так только понаехавшие, а местные эти игры с мебелью порицают.
Мы с той девушкой решили остаться каждая при своем, но я этот случай запомнила как наглядный пример того, насколько разными могут быть восприятия людьми одних и тех же терминов и явлений. Например, моя собеседница переделала изначального «настоящего» барселонца в «коренного», сама того не заметив, потому что для нее они синонимы. Но я же изначально использовала слово «настоящий» не случайно, а в значении – насколько это город изменил ваши привычки? В Москве никто не собирает мебель по улицам города, а в Барселоне это делают почти все. Становитесь ли вы потихоньку чуть менее москвичкой, киевлянином и петербуржцем и чуть более барселонцем?
На мой личный скромный взгляд, стать полноценным представителем другой нации куда более сложно[138], чем полноценным горожанином конкретного города. Быть нью-йоркцем не тождественно «быть американцем», и настоящий житель Нью-Йорка, в моем понимании, может приехать в этот город откуда угодно. Что делает людей жителями конкретного города? Любовь к этому месту и активное участие в городской жизни; по крайней мере, так считаю я. Александр Сергеевич Пушкин ассоциируется у любого россиянина с Петербургом, каналами, Невским проспектом, при том, что родился писатель в Москве, семья его жила там, а вырос он и вовсе в Царском Селе. Города не равны нациям; жизнь в современной Москве больше похожа на жизнь в Западной Европе, чем на реалии небольших городов России. Так же и в Барселоне – жителем этого города сегодня может стать любой. Пока что каталонская столица сопротивляется собственной популярности и пытается сохранить максимально каталонскую идентичность, но вскоре, я уверена, в Барселоне появятся и собственный Пушкин, и собственный Терри Гиллиам. Талантливые пришельцы, неразрывно связанные с городом. Некоторые примеры есть уже и сейчас: художник Хавьер Марискаль из Валенсии, нарисовавший олимпийское лого и создавший Пало Альто; Джордж Оруэлл, сражавшийся в интернациональных бригадах и написавший «Оду Каталонии»; наконец, Лионель Месси – аргентинец, чье имя, тем не менее, для всего мира олицетворяет Барселону, а не Буэнос-Айрес. Да и Антони Гауди, чье имя сегодня практически синонимично Барселоне, родился не в столице Каталонии, а в маленьком городе Реус.
Так что я считаю, что жителем конкретного города – и жителем знаменитым, этот город олицетворяющим, – может стать буквально кто угодно. Известным, впрочем, дано быть не каждому, для большинства новых жителей новой страны речь идет об интеграции. В официальном тесте на испанское гражданство для проверки степени интегрированности соискателя используются, например, такие вопросы: «Как называется самый известный праздник города Кадис и Канарских островов?»[139]; «Какая из ступеней школьного образования не является обязательной в Испании?»[140]; «Покупая бутылку воды на 750 миллилитров, вы тем самым покупаете бутылку воды объемом в поллитра, один литр или три четверти литра?»[141]; «Какие виды танца исполняет национальная балетная труппа Испании?»[142] и даже «В позиции бизнес-ланча „миндальный торт“ это первое, второе или десерт?» Эти трогательные задачи идут вперемежку с вопросами о политическом устройстве и разделении ветвей власти.
Тем не менее в самой основе теста лежит критерий, который, пожалуй, является единственно неоспоримым для всех участников бесед про интеграцию. Это язык; какими бы нелепыми ни были вопросы про балет и объем бутылки с водой, они задаются на испанском языке. Не зная этого языка, сдать тест невозможно; быть человеком, интегрированным в жизнь страны, не говоря на языке этой страны, невозможно. Впрочем, с Каталонией не работает даже этот прямолинейный критерий, ведь здесь два языка.
Сложность и неоднородность феномена «новых барселонцев» подтверждает и сухая статистика. В самом начале главы я смело заявила, что Олимпиада-92 при поддержке работ Гауди сделали из каталонской столицы современный международный мегаполис, и статистика, опять-таки, это подтверждает. Вот список пятнадцати самых крупных иностранных диаспор в Барселоне, по убывающей[143]:
Число жителей Национальность в Барселоне (2018 год)
Один этот список уже подтверждает выдвинутые мной тезисы. Здесь и закономерные бывшие испанские колонии; и страны третьего мира с огромным населением, наиболее упорные и работоспособные представители которых потихоньку расселяются по всему миру; и, наконец, огромное число граждан успешных стран Европы со здоровой экономикой – Германия, Франция, Италия, Великобритания.
Соответственно, в Барселону едут не только мигранты-рабочие, люди из бедных семей, живущие в тяжелых условиях, ищущие просто стабильность и любую работу. В Барселону, как и в другие мировые мегаполисы, наподобие Лондона, Берлина и Нью-Йорка, едет еще множество молодых, образованных и амбициозных представителей развитых стран, которые обычно говорят на нескольких языках и в Барселоне ищут новую веселую жизнь, развлечения и порой новый дом. Итальянцы в Барселоне и вовсе на первом месте по численности (им особенно легко даются местные языки), а в первой пятерке представлены все перечисленные выше категории. Марокко – бывшая колония Испании, жители Пакистана и Китая покидают свои достаточно суровые страны в поисках лучшей жизни.
Профили «новых барселонцев» из разных стран отличаются уже на уровне статистики: из обладающих гражданством Пакистана «новых барселонцев» абсолютное большинство – мужчины (82,5 % к 17,5 %). Около 60 % закончили среднюю школу, около 15 % – старшие классы, около 8 % не имеют образования вообще, а число граждан Пакистана в Барселоне, имеющих высшее или среднеспециальное образование, не превышает 7 % в каждой из категорий. Каждая бедная или тоталитарная страна, из которой люди уезжаютмассово, имеетсвоюспецифику-например, мужчин и женщин из Китая в Барселоне поровну и гораздо больший процент эмигрантов из Китая обладает высшим и средне-специальным образованием (13–15 % в каждой категории). Тем не менее общая картина для развивающихся стран более-менее складывается: оттуда едут люди без специального образования, надеясь найти стабильную и простую работу-грузчика, продавца, уборщика, охранника и так далее. Часто среди эмигрантов из развивающихся стран мужчин значительно больше, чем женщин.
Для «новых барселонцев» из других стран Евросоюза картина меняется кардинально: например, из 23 000 итальянцев высшее образование есть у 13 000 человек, то есть почти у 60 %! Совсем без образования граждан с итальянскими паспортами в Барселоне 118 человек, то есть менее 1 %. Та же картина с французами и британцами – 70 % имеют высшее образование[144]. Это образованные молодые мужчины и женщины (наиболее численная возрастная группа в этой категории – 25–39 лет), как правило, еще без детей, которые приезжают в новую страну по велению сердца. Учиться, развлекаться, искать любовь.
Граждане Российской Федерации вошли в число пятнадцати самых крупных иностранных диаспор Барселоны не так давно, в 2015 году. В начале 2010-х россияне стали наиболее быстро растущей группой иностранцев и к 2018 году, как можно видеть из таблички выше, обогнали по численности немцев. И, согласно статистике, россияне в Барселоне – это абсолютные европейцы: 52 % с высшим образованием[145], почти все старше 25 лет. Для барселонских россиян есть только одна удивительная статистика: 70 % «новых барселонцев» – россиянки. Это единственная нация, у которой есть такой гендерный дисбаланс: абсолютное большинство стран представлены примерно 50/50 мужчинами и женщинами, а в случае развивающихся стран большинство эмигрантов, наоборот, мужчины. Причем, судя по всему, этот паперн для России повторяется во всех странах: россиянки переезжают жить за границу в три раза чаще россиян-мужчин. Это, бесспорно, невероятно интересный феномен, который, впрочем, в этой книге я рассматривать не буду.
Итак, после анализа статистики в среде «новых барселонцев» отчетливо выделились три большие группы. Первая группа – это условные «трудовые мигранты», люди из бедных стран без образования или со школьным образованием, чья основная цель – найти стабильную работу, перевезти семью в спокойную страну, дать детям шанс на лучшую жизнь. Вторая группа – граждане бывших испанских колоний, переезжающие в Барселону потому, что могут, и являющие собой смесь остальных двух групп. Наконец, третья группа, представленная в основном гражданами Евросоюза (а также некоторыми присоединившимся к ним по праву образования россиянами и латиноамериканцами), хорошо образованные молодые люди, в большинстве своем без детей и семей.
Люди из первой группы, вынужденные покинуть свою страну по экономическим и политическим причинам и отчаянно пытающиеся заработать на жизнь для своей семьи, – это социальная проблема, о которой можно было бы написать не одну книгу. Весьма вероятно, что ключ к пониманию современного глобализированного мира лежит именно в анализе этой прослойки эмигрантов, проблем, с которыми они сталкиваются, и причин, по которым они переезжают.
Однако моя книга (во всяком случае, та книга, которую вы держите сейчас в руках) не о проблемах эмиграции. Это книга о Барселоне, и в главе о «Барселоне сотни наций» меня интересует совсем другой феномен. Как я писала в самом начале главы, в современной Барселоне одновременно сосуществуют практически два разных полноценных города: столица Каталонии, где живут сторонники и противники независимости, говорящие на местных языках, и англоязычная международная Барселона, в которой пьют свежевыжатые соки, едят гранолу, создают стартапы и говорят в основном на английском с примесью любых других языков Европы.
Мне хотелось бы поговорить о международной Барселоне, которая за каких-то пару десятилетий выросла внутри первой, оригинальной, каталонской, и прославила оба города на весь мир. Я не случайно в самом начале главы говорила про интеграцию; меня невероятно интересуют причины, по которым умные, образованные, перспективные молодые женщины и мужчины уезжают из своих стран в Барселону. Хотят ли они здесь остаться навсегда? Почему они выбрали Барселону? Знают ли они испанский и каталанский языки? Как они их изучали? При этом меня больше всего интересуют люди, которые стремятся стать частью Барселоны активно, а именно создают здесь новые проекты, получают гранты от городских властей, объединяют вокруг себя людей и потихоньку становятся частью жизни города, пусть даже и внутри «международной Барселоны». Пока что этот пузырь глобального города растет, не сильно соприкасаясь с жизнью коренного населения, но вскоре, я уверена, две реальности столкнутся, отдельные пузыри лопнут, иностранцы и местные наконец начнут жить в едином пространстве, сделав из Барселоны полноценный мегаполис, подобный Лондону и Нью-Йорку.
А я пока что хочу рассказать о людях, которые этому способствуют.