В 2014 году для газеты «Коммерсантъ» я пообщалась с Манелем де Форн-и-Фоща, инженером, который готовил город к Олимпиаде вместе с администрацией Паскуаля Марагаля. По его словам, большая часть финансирования была целенаправленно выделена на улучшение инфраструктуры самого города, а не на спортивные объекты – все понимали, что денежного вливания таких размеров Барселоне не видать еще с десяток лет. «Мы вложились в строительство кольцевых дорог, охватывающих Барселону. (…) Мы вынесли за пределы города уродливые скоростные дороги, которые опасны и визуально режут пространство», – рассказал Форн-и-Фоща. Другими принципиальными задачами, не связанными со спортом, как таковым, стали телекоммуникации и аэропорт.

Для решения вопроса с телекоммуникациями мэрии Марагаля удалось договориться с компанией Telefonica, которая в итоге вложилась финансово и проспонсировала башни на горах Монтжуик и Тиби-дабо. Обе были спроектированы суперизвестными архитекторами, международными мастерами своего дела. Башню на Монтжуике создал валенсиец Сантьяго Калатрава – тот самый, что создал в своем родном городе космический Город Наук и Искусств. Его белоснежная телекоммуникационная башня элегантной формы, напоминающая олимпийский факел, для барселонцев стала символом их города. Удивительно, но с задачей создать красивую гигантскую антенну валенсиец справился эффектнее, чем его мегаизвестный конкурент и коллега – британец Норман Фостер, который проектировал башню на Тиби-дабо. В то время как работа Калатрава выглядит футуристичной, элегантной и загадочной, и, глядя на нее, понять назначение постройки можно не сразу, башня Фостера – это просто телекоммуникационная башня, со шпилем, подпорками-струнами и десятками спутниковых тарелок разных размеров. Впрочем, надо отдать должное, вблизи работа британца выглядит очень впечатляюще, особенно на фоне голубого барселонского неба. Выехать на прогулку по склонам

Кольсеролы стоит хотя бы ради того, чтобы увидеть эту башню и впечатлиться ее двухстами восьмидесятые восемью с половиной метрами полного роста. Помимо гигантской антенны в барселонских горах сэр Норман Фостер создал десятки знаменитых зданий по всему миру, но, пожалуй, самая известная его работа – это сверкающий стеклянный «корнишон» в Лондоне, башня 30 St Магу Ахе.

Затем настал черед барселонского аэропорта Эль-Прат. Для успешной модернизации потребовались серьезные кадровые изменения в руководстве транспортного узла. «Старый директор ничего не хотел менять, и на его место поставили человека, который понимал важность аэропорта в структуре Барселоны», – рассказал Форн-и-Фоща. Изменения были колоссальными: единственный терминал, существовавший на тот момент – сегодняшний терминал 2А, – был отремонтирован и расширен. Два новых терминала – современные В и С – были построены с нуля. Все эти изменения проектировал очередной звездный архитектор – на этот раз коренной барселонец Рикардо Бофиль. Сегодня, впрочем, мы прилетаем не совсем в олимпийский аэропорт Рикардо Бофиля: с 1992 года поток Эль-Прат вырос на сотни процентов, и в 2006 году башня управления воздушным движением дизайна Бофиля была заменена на новую. А в 2009 году появился совершенно новый Терминал 1: успех Олимпиады за двадцать лет сделал Барселону седьмым по занятости аэропортом Европы.

Но вернемся в конец восьмидесятых. По словам Манеля де Форн-и-Фоща, объем инвестиций в работы, не связанные со спортивными объектами, составил до 60 % всего олимпийского бюджета. На эти деньги были улучшены коммуникации: дороги, аэропорт, связь. Но нацеленность на качественные изменения городской жизни не ограничилась этими, безусловно чрезвычайно важными, постройками. Барселона не случайно до сих пор имеет славу города, который знает, как решать социальные проблемы: перемены для городской мэрии никогда не были про бюджет, стадионы и здания – они всегда про людей. «Это не был грандиозный урбанистический план, это был проект по латанию дыр: требовалось облагородить самые ужасные зоны города», – объясняет Форн-и-Фоща.

И одна из таких «ужасных зон» находилась в самом центре Барселоны – это был район Раваль. «В начале 1980-х там были только моряки и проститутки», – констатирует Форн-и-Фоща. Он, впрочем, забывает про наркоманов – Раваль был полон дилеров, героина и всего, что с этим связано. Было совершенно очевидно, что принимать Олимпиаду, имея в историческом центре такую клоаку, невозможно. Был запущен проект по «очищению» Раваля – власти надеялись запустить процесс джентрификации и стимулировать переезд людей из более респектабельных социальных слоев в проблемный квартал.

Изменения были продуманы и реализованы сразу на нескольких пластах социальной реальности, коснувшись и зданий, и демографии, и даже языка. Логика джентрификации простая: район надо сделать интересным для творческой молодежи – писателей, художников, журналистов, танцовщиц, режиссеров и актрис. Эти люди быстро наполнят ночи музыкой и весельем, создадут десятки интересных баров и кафе, после чего за славой молодых и творческих подтянутся инвесторы и представители среднего класса. Барселонские власти этот механизм понимали и поставили перед собой задачу привлечь в Раваль молодежь.

Олимпийский комитет в Барселоне был создан в 1982 году, а в 1985 мэрия Барселоны и Женералитат Каталонии приняли решение выделить красивое здание середины XVIII века, бывший дом милосердия в центре Раваля, под музей современного искусства. Работы начались год спустя, когда город выиграл заявку на проведение Олимпиады. О важности этого проекта для города можно судить по тому, что мэр Паскуаль Марагаль лично выбрал архитектора для музея – американца Ричарда Мейера. Первый камень был заложен в сентябре 1990 года. Созданное Мейером для Барселоны белоснежное, с обилием стекла здание МАСВА стало первым шагом Раваля к реабилитации: от опасного района с высоким уровнем преступности к полному жизни «плавильному котлу» сегодняшних дней, который так любят художники и фотографы. К слову, МАСВА сделала для этой славы немало: в то время как ценность самого музея именно как музея сомнительная, бетонная площадка со ступеньками и изгибами перед зданием Ричарда Мейера стала одной из легендарных скейтерских точек всего мира. Практически у каждого всемирно известного профессионального скейтера есть видео с трюками, снятое у барселонского Музея современного искусства; а вместе с известными спортсменами в Равале появились и атмосферные бары, и магазинчики альтернативной одежды.

Музей современного искусства был пионером среди культурных объектов, призванных в корне изменить Раваль, и единственным, очевидно приуроченным к Олимпийским играм. Запустить процесс джентрификации городской администрации удалось: за МАСВА последовал Центр современной культуры Барселоны (СССВ), была с нуля создана красивая аллея Рамбла-дель-Раваль, а из Университетского городка (Zona Universitaria) в Раваль перенесли два факультета Университета Барселоны – географии и истории и философский. Приток молодежи, художников и ценителей искусства, а также продуманные урбанистические реформы изменили Раваль до неузнаваемости. Господин Манель Форн-и-Фоща поясняет, что в этой трансформации мэрия действовала не с потолка – горожане давно требовали изменить ситуацию с «криминальным» Равалем. «В этом секрет успешных инвестиций: чтобы Олимпийские игры не были пустой тратой денег, любые изменения в городе должны придумываться не администрацией, а идти снизу, по инициативе и из нужд городского населения», – констатирует Форн-и-Фоща.

Выше я упоминала, что трансформация Раваля коснулась и языка. Это действительно так: до-олимпийский Раваль, опасный криминальный район, полный наркотиков, преступности и траффикинга людьми, был известен в городе как «Баррио Чино»[116], «китайский квартал». Барселона в частности и каталонцы в целом сильны в урбанистике. Они понимали, что изменения не начинаются и не заканчиваются красиво оформленными блоками бетона и отрезами стекла: для качественных изменений реальности необходимы изменения в сознании, новые термины, новые слова. Невозможно создать принципиально новый, артистичный район на базе криминальной клоаки и продолжить называть его старой уничижительной кличкой. Ребрендинг требовался полный, и он коснулся и имени района; теперь в Барселоне нет «Баррио Чино», зато есть гордо и звонко звучащий Раваль.

Эта смена имени и парадигмы долгое время была символически зафиксирована рядом с МАСВА: на стене неподалеку от музея висела гигантская табличка, будто бы взятая из словаря, демонстрирующая склонения придуманного глагола ravalejar. Его перевод на русский язык звучал бы примерно как «равалить»; табличка не дает определение слова, но оно понятно интуитивно – «равалить», проводить время на Равале, сидеть на террасах его многочисленных кафе, ходить смотреть фламенко в легендарном клубе Robadors 23, наблюдать за скейтерами и посещать лекции в СССВ.