Сам по себе снос[42] стен был только первым шагом. Перед Барселоной стояла более важная задача – расшириться, создать новый город для жизни. И тут важно понимать, что речь не шла о банальном строительстве новых коробок для проживания людей, горожане, а особенно los indianos, возлагали на новый район большие идеологические надежды. Новая Барселона должна была доказать всей Европе, что Каталония – не периферия Испании, а современный центр западной мысли, полный жизни, идей и красоты.

Поручить такую гигантскую и важную задачу абы кому было недопустимо. Планы расширения – pla d’Eixample на каталанском – были главным предметом разговоров интеллектуальных и экономических элит Барселоны. Куда расширять, как именно расширять, какой город взять за модель, а главное, кому доверить проектировку нового города. После пяти лет мучительных дебатов и неоднократной перемены общественного мнения мэрия Барселоны сдалась и в 1859 объявила конкурс на лучший проект для Расширения – он же район Эшампле, он же «новый город». В финал конкурса вышли двое: Ильдефонс Серда[43], скрупулезный инженер с прогрессивными политическими взглядами и роскошными усами, и Антони Ровира-и-Триас, коренной барселонец, интеллектуал, пламенный каталанист и друг всех важных людей своего времени.

Победителем, согласно голосованию всех заинтересованных лиц в городе (и по совместительству в основном представителей элит), стал Антони Ровира-и-Триас. Родители будущего архитектора переехали в столицу в конце XVIII века, а Антони родился в мае 1816 года. Его отец, Антони Ровира-и-Риера, был плотником и мастером-прорабом, достойным представителем семейной традиции мастеров прикладных искусств. Народная слава приписывает Ровире-отцу множество построек в Барселоне и окрестностях, но достоверно известно авторство лишь одной – деревянного моста, построенного рядом с королевским дворцом, в то время лежавшим к северо-западу от Барселоны[44]. Если отцу Антони Ровира-и-Триас, скорее всего, был обязан своим талантом и мастерством, то интеграция в барселонское общество была обеспечена архитектору матерью, Гертрудой Триас. Гертруда была дочерью богатого indiano Нарсиса Триаса, владельца нескольких фабрик в Барселоне. Прекрасно образованная и обеспеченная, Гертруда Триас общалась с самыми влиятельными людьми города и тем самым обеспечила сыну «правильные» знакомства и клиентскую базу практически с рождения.

Эти добрые отношения со значимыми людьми пришлись как нельзя кстати, когда состоялось голосование за план Эшампле. Абсолютное большинство каталонских элит, /os indianos, адвокаты и судьи, выбрали работу господина Ровиры-и-Триаса. Архитектор при создании плана Эшампле вдохновлялся Парижем и даже дал своей работе французское имя – Le trace d’une ville est oeuvre du temps plutot que d’architecte, «План города – это плод трудов времени, а не архитектора».

Тем не менее узнать, какой была бы эта Барселона «в парижском стиле», на какие районы она бы разделилась и как именно ее застроили бы девелоперы XX века, было не суждено ни современникам господина Ровиры-и-Триаса, ни нам.

Когда решение о победе в конкурсе работы «План города – это плод трудов времени, а не архитектора» было передано в Мадрид, столичные испанские чиновники наложили на решение каталонцев решительное вето. Почему так произошло, неизвестно до сих пор. Возможно, в Мадриде просто хотели насолить каталонцам, выбрав любого кандидата, кроме того, за которого проголосовали местные. Возможно, кому-то из столичных чиновников был неприятен лично Антони Ровира-и-Триас. Может быть, центральные власти просто предпочли один план другому с чисто профессиональной, инженерной точки зрения. Тем не менее факт остается фактом: в Мадриде завернули «французский» план Ровиры-и-Триаса и постановили проводить расширение по проекту его конкурента, инженера Ильдефонса Серды. И если Ровира-и-Триас был представителем своего времени и своего сословия, богатым и великолепно образованным интеллектуалом, creme de la creme каталонского общества, то господин Серда для своего времени был человеком несколько странным и в чем-то даже радикальным.

Ильдефонс Серда, в отличие от Ровиры-и-Триаса, родился не в Барселоне и образование получил тоже не в ней. Родной город инженера – крохотное местечко Сентельяс[45] к северу от столицы. В Сентельяс в 2018 году жило семь с половиной тысяч человек, а во времена Серды эта цифра была в два раза меньше. Тем не менее, хоть и вне сомнений провинциальная, семья Серда в своем регионе были людьми более чем заметными и значимыми.

Во-первых, они жили в одном и том же фамильном доме с XIV века – этому есть многочисленные документальные подтверждения, да и само поместье в Сентельяс так и называлось: Mas Cerda,«дом Серда». Тут стоит пояснить, что проживание в одном и том же доме на протяжении пяти столетий, хоть и впечатляюще само по себе, не передает полное значение таких «фамильных домов» для каталонцев. Мас Серда представляет собой классическую каталонскую мазию (masia): крепкий фермерский дом, возведенный из камня, с толстыми стенами, маленькими окнами и крышей под тупым углом. Такие мазии каталонцы начали строить в X–XI веках, после того как лишившуюся защиты имперского Рима каталонскую землю поочередно завоевывали вандалы, мусульмане и визиготы. Уставшие от пришельцев крестьяне формировали независимые семейные единицы, строили себе дома-крепости и налаживали обособленное хозяйство с фермой и огородами. И во второй половине XIX века, когда обеспеченные и образованные элиты каталонского общества отчаянно искали новую идеологию, которая объединила бы регион и позволила бы культуре, искусствам и наукам развиваться дальше, мазия попала в центр внимания.

Главной национальной идей стал каталанизм, легший в основу так называемого каталонского Ренессанса. Задача перед барселонцами стояла одновременно простая и необъятная – создать новый национальный миф, выделиться среди европейцев и продемонстрировать без возможности обжалования, что каталонцы – особенный, талантливый и самобытный народ. Из праха поднимались народные традиции, обычаи и легенды, молодые интеллектуалы начали путешествовать по Каталонии и даже организовали Экскурсионный клуб, целью которого было изучить и описать Каталонию. Огромное значение обрел каталанский язык, что неудивительно, ведь само его наличие указывало на то, что каталонцы – не совсем испанцы и уж тем более не французы. Что у них есть свое, обособленное и объединяющее их прошлое, что у них есть свой пласт культуры и свой взгляд на этот мир, ведь язык определяет сознание. Каталонские поэты XIII–XIV веков тщательно перечитывались и обсуждались, новые интеллектуалы создавали словари родного языка и призывали патриотов переходить с кастильского на каталанский. Философ с Майорки Рамон Льюль получил новое прочтение, а главное, было возрождено поэтическое соревнование Средних веков, Joes Florals, «Цветочные игры». В рамках этого поэтического состязания молодые мастера слова соревновались за звание лучшего поэта этого года, и высшим призом на этом празднике, восстановленном напрямую из XIV века, была одна живая алая роза (серебряный призер получал розу из чистого серебра, что лично мне кажется все-таки немного несправедливым).

Новые каталонские традиции были чрезмерными, бьющими через край, подчеркнуто средневековыми и вычурными до эпатажности, но свою задачу они выполнили – регион расцвел. Каталонский Ренессанс породил целую плеяду мощных поэтов, музыкантов, художников и архитекторов – на смене столетий именно в Каталонии жили самые выдающиеся таланты Испании; равных Гауди, Пикассо, Пау Казальсу в Мадриде просто не было. И мазия, этот суровый крестьянский дом из камня, стала одним из важнейших символов каталонского Возрождения. Средневековые каталонские семьи были консервативны и патриархальны; главой семьи был старший мужчина, именно он в каменных мазиях сидел во главе стола, получая лучшую порцию еды. Взяв за основу реальные исторические данные, каталонские интеллектуалы создали вокруг них красивую легенду о чудесной «естественной» жизни прошлого, где не было проблем и сложностей, а было солнце, счастье, любовь и каталанский язык. В рамках этой легенды мазия перестала быть просто крестьянским домом из камня, а превратилась в casa pairal – «отцовский дом», где всегда царят справедливость и порядок и где можно жить независимо, полагаясь только на себя и свое хозяйство. Речь, словом, шла об автономии – состоянии, желанном и недостижимом для каталонцев на протяжении нескольких столетий.

Крестьяне строили на века, и многие из мазий дошли до наших дней, почти не тронутые временем, сегодня в них проводятся свадьбы, вечеринки и фотосессии. В каком-то смысле современные инстаграм-фантазии и винные дегустации продолжают распространять романтическую легенду о мазии, родившуюся в XIX веке.

Это строфы главного каталонского поэта рубежа XIX–XX веков, Жасинта Вердагера (1845–1902), из поэмы «Равнины Вика»[47]. Вердагер был поэтом, в котором отчаянно нуждалась Барселона второй половины XIX века – заявить о себе как о самобытной нации было невозможно без полноценного восстановления каталанского языка как языка современного, богатого и живого. Талантливый поэт явился в лице Жасинта Вердагера, молодого священника с тонко чувствующей душой. Вердагер много писал о Каталонии, вере, патриотизме и ностальгии – enyoranqa, сердечной боли человека, разлученного с родной каталонской землей. И мазня, как можно видеть, в строках Вердагера стоит бок о бок с часовней; верующий человек и священник, Вердагер пишет о часовнях не просто как о красивых строениях, для него это именно религиозные сооружения, единение человека и Бога. А мазия в этом ряду – символ семьи, порядка и Родины, ведь cases pairales всегда строились из материалов самой каталонской земли, из каталонских горных пород, песка и глины.

Поэтому в каком-то смысле инженер Ильдефонс Серда, выросший в деревне, в аутентичной каталонской мазии, был идеологически даже более подходящим создателем новой Барселоны, Барселоны каталонского Ренессанса и романтизма. Отец Серды, серьезный деревенский патриарх, готовил сына к церковной карьере – учеба, катехизис, посвящение, ряса, собственный приход. Учился Серда в горном городе Вик – том самом, которому посвятил свою поэму Жасинт Вердагер (в поэме даже упоминается родная деревня Серды, Сентельяс). В семинарии мальчик получил стандартное для тех времен гимназическое образование, включавшее в себя уроки латыни и философии. В 17 лет Ильдефонс понял, что священником быть не желает; отца непокорность сына взъярила, и в 1932 году юный Ильдефонс Серда уехал из родных гор в Барселону. В столице будущий инженер поступил в школу Ла Лотча[48], на то время лучшую школу дизайна и архитектуры в Каталонии. А три года спустя уехал продолжать образование в Мадрид, в Школу инженеров дорог, каналов и портов[49]. Некоторые исследовали считают, что именно это решение о переезде сыграло в пользу Серды: когда уже утвержденный каталонцами план Ровиры-и-Триаса был направлен в Мадрид, столичные чиновники предпочли инженера, который учился в Центральной Испании. Диплом инженера каталонец получил в 1841 году, невзирая на экономические трудности – отец не выдал непокорному сыну ни копейки на учебу. В день выпуска ему было 27 лет.

А восемнадцать лет спустя инженер спроектировал новую Барселону. План Ильдефонса Серды был намного более практичным, чем работа его конкурента с романтичным французским названием, но, как я уже упоминала выше, пожалуй, слишком радикальным для своего времени.