Как я уже упоминала ранее, если посмотреть на спутниковую карту Барселоны, очертания старой крепостной стены на ней до сих пор видны очень четко. И вдруг вокруг этого насыщенного средневекового переплетения улиц образуется система – улицы становятся шире и, будто начерченные по линейке, пересекаются под прямым углом, формируя идеальные квадраты. Внутри каждого квадрата – дом, тоже идеально выверенный по размеру, не меньше и не больше своих соседей. Этот идеальный порядок и есть «новая» Барселона XIX века.

Само слово Eixample на каталонском означает «расширение»; название иностранному уху кажется странным и смешным – ну что это, право, такое? «В каком районе ты живешь?» – «Я живу в Расширении!» Кажется, что название сохранилось исключительно из безалаберности, что барселонцы просто поленились придумать имя более звучное. Тем не менее мало что для жителей Барселоны XIX века звучало бы более значимо, чем «расширение»; к тому моменту, когда оно началось, жители города внутри средневековых крепостных стен ждали и жаждали расширения, как второго пришествия.

Когда Фелипе V в 1714 году взял Барселону штурмом и построил в ней гигантскую цитадель, право на крепостные стены и на строительство вне их пределов перешло Мадриду. Только военное ведомство Центральной Испании имело право решать, что и где будет строиться вокруг Барселоны. Тем не менее первый испанский король из династии Бурбонов Фелипе V также впервые в истории разрешил Каталонии торговать с американскими колониями империи. До 1714 года и бесповоротного падения Барселоны торговать с Америкой могли только кастильцы[41].

Представители Центральной Испании, впрочем, не были заинтересованы в строительстве успешных предприятий и дальнейших инвестициях «американского» богатства: аристократия в Мадриде, Севилье и Кадисе вывозила из колоний сумасшедшие денежные суммы, которые незамедлительно спускала на мраморные дворцы, роскошных лошадей, художников, любовниц, празднества и сады. Эта политика подарила Испании и миру Веласкеса, Эль Греко и Франсиско Гойю, музей Прадо, весь Мадрид целиком, его парк Ретиро и монументальный Севильский кафедральный собор, но деньги при этом в Испании исчезали мгновенно, как вода сквозь песок. Никаких практических плодов – таких, как развитие технологий, науки или процветающий бизнес, – они после себя не оставили.

Каталонцы выбрали совсем другой подход. Их собственная аристократия переехала в Кастилию еще в пятнадцатом веке, после династического брака между принцем Арагонским Фердинандом и принцессой Кастилии Изабеллой. После завоевания Барселоны первым королем Бурбоном аристократии в Каталонии почти не осталось (по крайней мере, своей аристократии – изредка здесь строили резиденции представители мадридского двора). Поэтому из Каталонии в Америку, получив на то монаршее разрешение, поехали крепкие ремесленники.

Так совпало, что XVIII и XIX века были временем индустриальной революции в Европе; крепкие каталонские ремесленники запрыгнули на этот поезд. Из уезжавших в Америку барселонцев возвращались, да и просто выживали далеко не все, но те, кто возвращался, заработанные на хлопке, сахаре, кофе и шоколаде деньги вкладывали заново. Медленно, поколение за поколением, состояние «новых каталонцев» росло. К середине XIX века Каталония стала индустриальной столицей всей Испании – ни один из других регионов королевства, за исключением Страны Басков, не присоединился к мировому тренду на мануфактуры и производство. В Барселоне появилась целая прослойка ультрабогатых людей, сделавших состояние на торговле с колониями и индустриальном производстве; в обиходе их называли indianos, «индейцы», потому что состояние их происходило из Латинской Америки, тогда известной как Западная Индия.

Los indianos чаще всего торговали хлопком и текстильными изделиями. Особенно крепкие связи у каталонских магнатов XIX века были с Кубой – например, знаменитый бренд рома Bacardi был основан каталонцем Факундо Бакарди Массб, уроженцем красивого приморского городка Ситжес. И ударение в этой сегодня всемирно известной фамилии изначально ставилось по-каталански, на последний слог: Бакарди.

Благодаря связям Каталонии с Кубой текстиль не был пределом, шоколад, табак, сахар, ром текли в Барселону беспрерывной рекой. Кроме того, в духе времени каталонские indianos стремились быть «людьми Возрождения»: в городе появился культ работы, постоянного духовного развития. Богатые барселонские владельцы мануфактур спонсировали науки и искусство, инвестировали в новые изобретения и пристально следили за поворотами мысли в Великобритании, Германии и Франции. Иными словами, в Барселоне за 130 лет с момента возведения Цитадели появилась прослойка новых элит, бесконечно богатых и амбициозных.

Тем не менее все это время контроль над крепостными стенами держал Мадрид, а над городом нависала ненавистная для горожан Цитадель. Барселона стремительно росла, для новых мануфактур требовались рабочие, сельское хозяйство постепенно умирало, и в столицу стекались семьи бывших крестьян со всей Каталонии. В 1818 году в Барселоне жило 83 000 человек. К 1850 году число горожан выросло до 187 000 – всего за каких-то тридцать лет. Новым жителям надо было где-то жить, а расти вширь город не мог, так что Барселона росла вверх. К зданиям пристраивали новые этажи, а затем расширяли их хотя бы на полметра, так в городе возник феномен «исчезающих фасадов», когда верхние этажи подходили друг к другу на несколько метров ближе, чем нижние, оставляя для воздуха лишь зазор не больше полуметра. Улицы застраивались, сужаясь порой ровно до размеров одного взрослого человека. Вентиляции просто не было, и в городе правила антисанитария. Средняя продолжительность жизни для человека из низших социальных классов составляла всего 23 года. И «новые каталонцы», несмотря на все свое состояние, шоколад и ром, были вынуждены жить в той же клоаке, что и рабочие их фабрик. Холера, дифтерия и тиф не обращали особенного внимания на качество одежды, и высшие слои Барселоны могли рассчитывать в среднем на 36 лет жизни.

Неудивительно, что горожане яро жаждали снести стены, а вместе с ними и треклятую Цитадель, которая символизировала поражение, смерть, репрессии и подчинение. Когда в 1841 году мэрия Барселоны решила провести конкурс на лучший рассказ о пользе, которую принес бы городу снос стен, победила работа медика Пере Фелипа Монлау под заголовком «Долой стены!!!». Именно так, с тремя восклицательными знаками – выстраданный крик нескольких поколений барселонцев. Все интеллектуалы города неустанно писали статьи о необходимости разрушения Цитадели и старых укреплений, а богатые мануфактурщики использовали все свои связи, пытаясь продавить это решение, в буквальном смысле жизненно для них необходимое.

Долгожданное событие, тем не менее, случилось только полтора десятилетия спустя, в 1854 году, когда Королевским указом правительства Мадрида Барселоне было разрешено разрушить старые крепостные стены и начать расширение.