Да, мне это не приснилось, жизнь прошла сквозь меня, и все эти мужчины, тысячи мужчин в моей постели, в моем рту, их сперма на мне, на моем лице, в моих глазах, это не выдумка, я все это видела, и это все еще продолжается, каждый день или почти, только мужские концы, концы их концов, которые возбуждаются сама не знаю отчего, потому что не на меня они встают, никогда на меня, а на то, что я шлюха, на тот факт, что я здесь как раз для этого, чтобы сосать им, опять сосать эти нанизывающиеся друг на друга концы, словно я должна безвозвратно их опустошить, извлечь из них раз и навсегда то, что они имеют сказать, и к тому же я тут вообще ни при чем, в этих излияниях, это могла бы быть другая, даже не шлюха, а надувная кукла, частица конкретного образа, точка схода, разинутый на них рот, пока они наслаждаются мыслью, что делают именно то, что доставляет наслаждение, пока суетятся в постели, заставляя показывать то искаженное лицо, то отвердевшие соски, то взмокшую, судорожно дергающуюся щель, пока пытаются уверить себя, что эти ошметки женщины предназначены им и что они единственные, кто способен заставить их заговорить, единственные, кто способен подчинить их своему желанию, желанию видеть их подчиненными.
И не моя собственная жизнь ведет меня, а всегда чья-то чужая, всякий раз, когда мое тело приходит в движение, кто-то другой им распорядился, кто-то другой его сотрясал, требовал принять позу, на коленях, по-собачьи, или широко раскрывшись, на спине, мое тело стало просто резонатором, и исходящие из моего рта звуки не мои, я это знаю, потому что они отвечают чьему-то ожиданию, желанию возбуждаться от моего голоса, от моей ставшей слышимой щели, чтобы члены туда проваливались, чтобы терялись в моих собачьих поскуливаниях, нарочно предназначенных для чьего-то уха, и порой я даже получаю удовольствие, не могу отрицать, всегда, когда моему голосу удается убедить меня, когда в моих криках то тут, то там сквозит что-то естественное, непроизвольное, некая достигающая цели песнь, будто точный удар, будто своевременная мысль, и тогда впечатление, будто я здесь ради чего-то настоящего, хорошего, ради моих отцов, моих учителей, ради воплощения моего умения-жить-ради-чего-то, впечатление, будто я здесь, чтобы ублажать моих пророков, пронизывает мое тело шлюхи и возвращает мне мое собственное.
И я бы не сумела сказать, что они видят, глядя на меня, эти мужчины, я ищу это в зеркале каждый день и не нахожу, а то, что они видят, это не я, не может быть мной, это может быть лишь какая-то другая, смутная изменчивая форма, принимающая цвет стен, я уже не знаю, красива ли я и насколько, молода или уже слишком стара, меня, конечно, по большому счету, видят как женщину, наделенную грудями, изгибами тела и талантом опускать глаза, но женщина может быть женщиной только в сравнении с другими, это женщина среди прочих, а стало быть, трахая меня, они трахаются с целым полчищем женщин, и вот в этой-то толпе я и растворяюсь, нахожу свое место падшей женщины.
И пока я отдаюсь любому, кто готов платить, я занята тем, что делает меня женщиной, благодаря чему я пользуюсь успехом, впрочем, только этим я и занята, я могу утверждать, что преуспела в этой области, и это результат не столько практики или техники, сколько бесконечной податливости, которой я наделена и которая поглощает меня целиком, когда не подкрепляется ударами или ласками, да, я утверждаю, что женственность это нескончаемая податливость, которая должна подпитывать сама себя, чтобы не иссякнуть, и если я всегда падаю, где угодно, в любой ситуации, от страха, от радости, от скуки, то потому, что даже сесть или лечь мне никогда не достаточно, чтобы достичь дна в своем падении, мне бы надо упасть под стул, под кровать, надо бы, чтобы земля разверзлась и я бесконечно погружалась в ее недра, и еще глубже, чтобы отлетели назад мои руки, голова, все части тела, нагромождение которых определяет меня как женщину, пока не останется лишь освобожденное от своих покровов сердце принцессы, частичка королевства, продолжающая свой полет в надежде вырваться в некое, неведомое мужчинам небо. Да, я уже воображаю себе это сердце, бьющееся в себе самом, ради себя самого, ничего никому не несущее, сердце бесполезное, но наполненное.
И хватает всего нескольких дней, чтобы приобрести привычку, всего нескольких месяцев блуда с господином «кто попало» в меблирашке на Доктор-Пенфилд, куда я прихожу каждое или почти каждое утро, хватает двух-трех клиентов, чтобы понять, что вот, кончено, жизнь уже никогда не будет такой, как прежде, одного раза хватило, чтобы оказаться здесь, в этой комнате с неизменно торчащим членом, на который я натыкаюсь снова и снова, заводной солдатик, у которого нет представления о стенах, который продолжает двигаться навстречу смерти даже завалившись набок, задрав ноги вверх, но какая стойкость и убежденность, и я все болтаю и болтаю, в своей голове, в слезах без грусти, текущих по членам, которые мне запихивают в горло, ожидая оргазма, и даже после, в терпкости спермы, попадания которой в рот я так и не научилась избегать, надо же делать свою работу, впрочем, чаще всего ничто не предвещает извержения, они не подают вида, прикидываются, будто сами ничего такого не ожидали, будто отказывались от этого ради продления удовольствия, и это случается всегда в моменты затишья, когда они вдруг замирают, без звука, без содрогания, но все же к моей большой радости, потому что все кончено, это конец всему, гимнастике, притворству, слезам, податливости, но иногда мне приходится делать это снова, на этот раз обычно — анальный секс, тогда меня ласкают, чтобы подготовить, кончиками пальцев или языком, а я могу только уступать, потому что ни боль, ни отвращение в перспективе не смогли бы поколебать их уверенность, что я нахожу в этом удовольствие, и я говорю нет, а они говорят да, и я говорю, это больно, а они говорят, я потихоньку, вот увидишь, тебе будет хорошо, ну да, правда, это хорошо, это больно потихоньку, и чего стоит эта почти боль по сравнению с их наслаждением, что значит больно, когда это всего лишь я, что можно хотеть, думать или решать, когда виснешь на всех шеях, на всех членах, задрав ноги вверх, когда тело смято этой силой, которая позволяет мне жить и при этом убивает, и если я не умею ни кричать, ни жестикулировать вне постели, когда меня об этом не просят, то, быть может, слова, эти слова, полные моего крика, смогут поразить всех, и даже больше, весь мир, и женщин тоже, потому что своим блудом я отвергаю все человечество, отца, мать, детей, если бы я их имела, если б могла их иметь, я забываю, что бесплодна, выжжена, что вся сперма в мире не сможет пробудить во мне что бы то ни было.
Но сейчас мне двадцать лет, я прекрасно сложена, у меня голубые глаза, округлости и взгляд снизу вверх, белокурые, почти белые волосы, но в этом нет жизни, а потому как мне не сникать на ходу под устремленными на меня взглядами, которые отсылают меня к чему-то такому, что мне не удается увидеть в зеркале, в этих преследующих меня зеркалах магазинов и кафе, где отражаешься в полный рост, и среди них я перестаю существовать, люди проходят мимо, не обращая на меня внимания, мой пол недостаточно выражен, я недостаточно накрашена для женщины, нет, мне нужен какой-то убор, вторая, добавочная оболочка для того, чем я не могу быть без ухищрений, все и так отлично видят, что я женщина, но я должна показать это еще раз, чтобы никто не ошибся, чтобы ни в коем случае не было видно то, что не украшено, необработанное тело, лишенное того, что делает его по-настоящему женским, дразнящим своей ухоженностью, оголяющей одеждой, напомаженным трепещущим ртом, распирающей корсет грудью и беспрестанно развевающимися волосами, потому что стоит им опасть, как забывается то, что они укрыли, плечи, многообещающая спина да затянутая в корсет грудь, которую никак не удается разглядеть.
И меня уже упрекали за то, как я смотрю на женщин, я хочу сказать по-мужски, учащенно дыша и обрывая мысль, но если я и разглядываю их с пристрастием, то наверняка ради того, чтобы уловить в них нечто, чего мне самой не хватает, нечто, что мне не удается разглядеть или заполучить, я должна найти в них какой-то изъян, хоть малюсенький, мое вечное разочарование, потому что чужие изъяны порой так прелестны, так привлекательны, почти прекрасны, потому-то и надо к ним придраться, чтобы очеловечить, чтобы лишить того, что в них есть большего, лучшего, так что они тоже могут смотреть на меня по-мужски, и я, таким образом, могу смотреть на женщину, которая в ответ смотрит на меня, мы прищуриваем глаза, когда это случается, переглядываемся между собой, этакие слепые колдуньи, ревнивые мачехи, свет мой зеркальце, скажи, так кто там на свете всех милей, ну, это точно не я, я это знаю, потому что, разговаривая со мной, мне всегда говорят о ком-то другом, моей особы явно не достаточно для разговоров, и клиенты говорят со мной только о других, рассказывают мне, как те это делают, и какой у них обхват талии, уточняют, какая грудь и какие губы, волосы до самой попы и ноги от ушей, и когда я остаюсь одна, я ищу у себя тот обхват талии и те ноги, ищу, но ничего не нахожу из того, что было отмечено и одобрено, что ж такое случилось, что я настолько не соответствую, настолько вне определения, что зеркала отражают лишь мою подкладку, которая ничего не хочет, не ищет, или самую малость, лишь подтверждение видимости, я декорация, которая демонтируется как только к ней поворачиваются спиной, и когда это происходит, я кричу невесть каким органом, потому что голосом мне кричать не удается, кричать не раздумывая, словно от этого зависит жизнь, словно в каком-нибудь переулке среди ночи, не надо забывать, что крик тоже вырабатывается, это такая же черта женственности, как покачивание бедрами на перроне метро, как платочек, поднесенный к уголку глаз в кино, когда герой покидает героиню, отправляясь завоевывать мир.
А рассказывать про все эти первый, второй, трехтысячный раз, когда мужчины меня брали, можно только в минус, а не в плюс, впрочем, вы ведь уже знаете про сто двадцать дней Содома, вы о них читали, не сумев дотерпеть до конца, ну так знайте, у меня сейчас сто двадцать первый день, все было сделано по правилам и продолжается до сих пор, сто двадцать второй, сто двадцать третий, сначала надо утром связаться по телефону с агентством, чтобы забить место, звонить надо как можно раньше, чтобы мне разрешили выйти в этот день, записали в дневной расклад, не могу ли я поработать на вас сегодня, можно ли мне заняться проституцией в ваших квартирах, и мне очень жаль за вчерашнее, жаль, что не смогла выйти, как договаривались, видите ли, у меня были месячные, но сегодня все кончилось, ну, почти, и я уже обо всем позаботилась, все здесь — губка и красные туфельки, белье и крем для массажа, а после первого утреннего звонка, после того как мне дано согласие хозяина на выход, я должна отправиться на Доктор-Пенфилд в разумное время, потому что клиенты, кажется, уже ждут снаружи, выстроившись в очередь, ждут, чтобы дневная шлюха облегчила их, прежде чем они отправятся по своим конторам, на деловые совещания в центре города, и конечно же, они хотят начать день с той ноги, секс уменьшает напряжение, это общеизвестно, по крайней мере, так утверждают в иллюстрированных журналах сексологи и врачи, так что я должна поскорее явиться сюда, в эту комнату, затаившуюся в самом конце массивного бурого здания, возведенного тут по дешевке во всем своем уродстве, словно гигантский улей, набитый крохотными затхлыми сотами, потом надо сменить простыни, если их не меняли накануне, вытряхнуть мусор из корзин, если еще не вытряхнули, надо подкраситься и ждать, и делать все, что от тебя хотят, но чтобы без шума и чтобы это не вышло за пределы квартиры, ждать телефонного звонка, возвещающего о прибытии первого клиента, ждать, чтобы постучали в дверь, чтобы клиент вошел, заплатил, разделся, и сосать, опять сосать, давать сосать себя, свести контакт к минимуму, я сама так хочу, по крайней мере хотеть — это почти что добиться. А потом трахаться, я сверху, потом снизу и наконец раком, вот что я предпочитаю, потому что так соприкасаются только половые органы, я могу гримасничать сколько влезет, могу всплакнуть немного и даже кончить, но втихомолку, и так шесть, семь, восемь раз подряд с шестью, семью, восемью разными клиентами, после восьмого, как это оговорено, я могу уйти, и как вы думаете куда, к себе домой? ну уж нет, потому что я не хочу возвращаться домой, я хочу только умереть как можно скорее, но не здесь, не в этой комнате, полиция, следствие, родители, внезапно впутанные в это дело, допрос, пытка, и что там еще, мои муки продолжатся и после смерти в тех, кто породил меня, а теперь обнаружил мое фиглярство, мое распутство, то единственное, чем я честно владею, дальше некуда, а вообще-то нет, потому что шлюх ведь множество, и всякого пошиба, особенно моего, из породы молодых, преждевременно постаревших женщин, надоедающих трескотней своих мыслей, плачущих изнанкой глаз, чтобы не подпортить законченный образ шлюхи, брошенной сюда со всеми своими каблуками и насмешливыми улыбками задирать ноги и дразнить клиента неистощимой гибкостью и податливостью.
И надо видеть комнату, где я жду клиентов, надо видеть ее, чтобы что-то понять в этой жизни, состоящей из ожидания, когда мужчина постучит в дверь, надо видеть постель, ночной столик и кресло, образующие треугольник, которые смотрят друг на друга с тех пор, как их поставили, с тех пор, как они начали одиноко служить всем, не принадлежа никому, и нести на себе следы износа, не приобретя души, как вокзальные скамьи, на которых люди теряют терпение, поглядывая на часы каждые пятнадцать минут, надо видеть единственную лампу, из-за желтого света которой дни похожи на вечера, белую кровать из прессованного дерева, под которой скапливаются волосы клиентов, образуя маленькие комочки, перекатывающиеся от сквозняка, стоит открыть дверь, через всю комнату, словно серые котята, комочки, которые я никогда не выметаю, не мешаю им перекатываться туда-сюда, потому что хочу, чтобы они были на виду, чтобы определяли мои отношения с клиентами, мне нравится, когда тем не слишком-то по себе, пусть знают, что они не единственные, кто бывает в этой комнате, что другие тоже сюда заглядывают, что они всего лишь крохотное звено в цепочке приходящих мужчин и тоже окажутся в общей кучке на полу, я хочу, чтобы они поняли, что эта комната не моя и что в ней бывает столько народу, что не стоит труда наводить тут чистоту, ведь в любом случае скоро придет другой, так что ему надо поторапливаться, одеваться, как только кончил, и сразу же уходить, чтобы не столкнуться со следующим, и надо видеть, в какой спешке они одеваются, надо слышать, как бегут по коридору, чтобы заскочить в лифт, надо представить себе их потуги вести себя как ни в чем не бывало, словно ничего такого и не происходит, словно заплатить женщине, чтобы лечь с ней, немыслимо только при свидетелях, и есть еще стопка иллюстрированных журналов, которые я не читаю, купленных агентством и положенных на ночной столик для развлечения шлюх, журнальчики как раз для меня, но, сама не знаю почему, разглядывание полуголых девчонок, которые пялятся на меня своими полуоткрытыми ротиками с каждой страницы, меня не развлекает, а скорее пугает, уж лучше повернуть их лицом вниз, уж лучше сорвать обложку, где томно выгибается старшая телка, лучшая работница месяца, окруженная дурацкими рекламными призывами, всегда одними и теми же, особый секс, все для секса, будто мало заниматься им все время, будто о нем надо еще и говорить, снова и снова, раскладывать по полочкам, распространять, десять неотразимых уловок обольщения, десять платьев, чтобы вскружить голову, и как ненароком наклониться вперед, чтобы встало у начальника, надо бы их изорвать в клочки один за другим, забросить под кровать к оберткам от презервативов, валяющимся тут же, потому что мусорной корзины нет под рукой, потому что она и так переполнена, но это бесполезно, потому что их слишком много, другие журналы положат стопкой сюда же на следующей неделе, другие телки будут искушать меня изодрать их в клочья, ничего не поделаешь против того, что возобновляется каждую неделю, так что лучше их не трогать, пусть остаются со своими пятнадцатью годами и изощренной полуоткрытостью рта, пусть остаются в своем королевстве жутких поз.
И в этой комнате всегда темно, потому что нельзя открывать шторы, надо держать их закрытыми, чтобы не привлекать внимания соседей, которые могли бы поминутно подглядывать через кухонное окно, моя посуду или нарезая лук, соседи не должны знать, что тут происходит, но, быть может, уже давно все знают, и я тоже могу себе представить, как они моют посуду или режут лук, замечая, что шторы квартиры напротив упрямо задернуты вот уже больше года, что время от времени высовывается женская рука, чтобы открыть окно, никогда при этом не отдергивая шторы, могу представить себе их размышления о странности людей, мол, мир сошел с ума, соседи — параноики, а быть может, они и сами клиенты, кто знает, клиенты, которым расхвалили достоинства шлюхи, разрекламировали по телефону мое тело, тридцать шесть на двадцать четыре на тридцать шесть, двадцать лет, голубые глаза, да, месье, очень миловидна и хорошо работает, может обслужить вас много раз подряд, отсосет вам, как никто, можете также поиметь ее в задницу, она позволяет за небольшую доплату, так сказать, дополнительная услуга, так что загляните в интернет, там есть фото, где она показывает свои груди, в общем, как раз то, что надо, чтобы встало, а заодно почитайте, что о ней пишут на дискуссионном сайте Canada's Best, куда вся Америка сходится хвастать своими подвигами, это знаменитость, звезда нашего агентства, ее все обожают, потому что она так выкладывается, так отдает себя, вы наверняка снова ее закажете, так мне делают рекламу в обмен на половину моего заработка, я ведь работаю на агентство, размещающее свои объявления в англоязычных газетах, you have reached the right number, и это агентство принимает вас, значит, вам незачем самому снимать комнату, потому что ее снимут для вас, и это значит также, что вам незачем искать женщину на улице, потому что она уже ждет вас, пряча от нетерпения под простынями свою взволнованную мордашку, да, я девушка для сопровождения, для тех, кто хочет верить, что я не шлюха, по крайней мере не совсем, что у меня есть и шик, и образование, что я скорее сопровождаю мужчин, нежели ложусь с ними, что я им сосу, только если сама хочу, что я могу выбирать и сказать нет, этот мне не нравится, он слишком толстый или слишком старый, а у того грязные ноги, я хочу только порассуждать о недавних бюджетных сокращениях, проведенных правительством, поесть икры и выпить шампанского, я для сопровождения, потому что работаю не на панели, по крайней мере пока, и отдаюсь за пятьдесят долларов полчаса и за семьдесят пять час, не больше, клиенты мне платят сто или сто пятьдесят долларов, но я оставляю только пятьдесят и семьдесят пять, а пятьдесят или семьдесят пять, да по семь или по восемь клиентов в день, это дает почти пятьсот долларов, это больше, чем надо, чтобы позволить себе новый гардероб каждую неделю, и я шлюха, которая любит, чтобы ее и считали шлюхой, которая любит заводить с клиентами разговоры об их семье, женаты они или нет, есть ли у них дети, и что бы они сказали, если бы их жена или дочь были шлюхами, и что бы они подумали, если бы те, как я, ждали своих клиентов, бросая обертки от презервативов под кровать и оставляя перекатываться по полу кучки волос, накопившиеся за последние дни, на что они отвечают, что я не шлюха, я девушка для сопровождения, и в любом случае должна еще чем-то заниматься, ходить в университет, например, ну да, верно, я и хожу в университет, я учащаяся шлюха, но какое счастье, что их семья надежно защищена, пока они блудят со студентками, и они в смущении уводят разговор в сторону, наркотики в школе, какой бич, какой скандал, губить жизнь таких юных детей подобными вещами, а я неизбежно возвращаюсь к их жене и детям, я шлюха, последовательная в своих мыслях, спят ли они еще со своей женой, удовлетворительна ли их супружеская жизнь, на что они отвечают, что, обзаведясь детьми, их жены ничего уже не хотят, ни членов, ни детей, и удовлетворяются самими собой, и тут они переходят ко мне, к моему молодому телу, за которым маячит труп их жены, и говорят, что я не должна заниматься этим ремеслом слишком долго, потому что могу постареть, стать старой потаскухой, а ведь нет ничего хуже, ничего гаже, чем старая корова, которая из кожи вон лезет, чтобы нравиться мужчинам, доходя в своей дерзости до того, что еще и платы требует, вот что мне говорят, надо быть красивой, чтобы заниматься проституцией, и еще более красивой, чтобы быть девушкой для сопровождения, чтобы зарабатывать на жизнь, обсуждая последний нашумевший фильм да попивая шампанское, а главное, надо быть молодой, не больше двадцати лет, потому что после двадцати женщины дрябнут, совсем как их жена, а скоро и дочь, хочу я крикнуть, обе дряблые и морщинистые, как они сами, как их член, который ни на миг нельзя оставить, потому что он сразу же опадает и теряется в седоватых волосах, да, вот почему мужчины, старея, отворачиваются от стареющих женщин, чтобы было на кого свалить свою импотенцию, чтобы было чем оправдаться, почему у них больше не стоит.
Моя мать никогда этого не делала, она занималась проституцией только с одним мужчиной, с моим отцом, и если я трахаюсь, то делаю это и за нее тоже, я трахаюсь, чтобы отцу было не так одиноко, слишком уж грустно смотреть на этого человека, восставшего, как Бог Отец, против грехов мира, против моего греха и против своего тоже, потому что я трахаюсь и с ним при посредстве всех тех отцов, у которых на меня стоит, чей покрасневший конец тянется к моему рту, толкает меня к постели, их пыхтенье, слюна, оргазм и уход, а что еще сказать о ней, об этих слишком тонких губах, уголками вниз, словно жалеющих самих себя, о чем говорить, если не об этой ведьминой щели, которую и ртом-то не назовешь, нет, это всего лишь черта, придающая лицу похоронный вид, а эти пальцы, изгрызенные до того, что превратились в какие-то клещи-кусачки, скрючившиеся, ни на что не годные, надо сказать, что моя мать грызет свои ногти не ртом, целиком занятым тем, чтобы быть всего лишь щелью, а пальцами, которые как бы пожирают друг друга, слышно лишь сухое пощелкивание, когда ноготь царапает палец, оставляя капельки крови, щелк, потом опять щелк, красные точки совершенно не заботят ни мою мать, ни ее руки, которые устраивают схватку, лежа у нее на ляжках, словно они живут собственной жизнью, словно так и надо, словно все остальное тело сумасшедшей старухи, пребывающее в оцепенении, существует только для того, чтобы присутствовать при их суете, и она делает это постоянно, без единого слова, потому что никогда не разговаривает, а только кричит или молчит, безмолвствует под щелканье своих пальцев, наполняющее комнату, словно назойливое тиканье часов с маятником в мертвый послеобеденный час, в воскресенье, когда дети играют на улице, и это безмолвие сводит меня с ума, мы обе безумны и обе храним молчание, чтобы сильнее друг друга ненавидеть, но какие же у тебя большие уши, бабуля, какие большие глаза, это чтобы лучше слышать тебя, дитятко, чтобы лучше видеть тебя, но не заблуждайтесь, лучше она меня не видит и не слышит, уши и глаза у нее лишь для нее самой, лишь для моего отца, которому они ни к чему, которого вообще тут нет, потому что он ждет конца света на высотах своей Библии, призывая новый потоп, и скорее бы это все кончилось, и эти руки, изнуряющие себя в поединке, и этот рот, который не может принять ни одного поцелуя, и весь этот набор глаз и морщин, красноты и кожи, к тому же в любом случае мой отец больше не касается ее, он мне это сам сказал, на свой лад, дескать, его это не интересует, дескать, он мог бы жить и без этого, без секса, но это неправда, потому что он бегает к шлюхам, это видно по его глазам, когда он разглядывает девиц на улице, по его слюнявому взгляду, скользящему сверху вниз, он больше не трахает мою мать, но трахает других, да и как может быть иначе, если тело моей матери противно инстинкту, противно самой жизни, оно истончается и уплотняется одновременно, и не артрит, и не рак его гложет, и даже не тоска, но собственное, разрастающееся уродство, ее уже почти не видно из-за этих красных пятен по всему телу и лоснящейся кожи, из-за этой сгорбленной спины и изжелта-седых волос, плохо прожитой старости и вида всеми брошенной суки.
А я должна держаться прямо, чтобы отсрочить миг, когда меня настигнет такой же, как у нее, сколиоз, когда он одолеет меня, согнув пополам, когда такой же, как у нее, горб будет пригибать меня все ниже за глажением, нет, нельзя, об этом и речи быть не может, только не сейчас, главное, держаться прямо и носить накладные ногти, а моя кожа, что делать с ней, кроме как покрыть ее другой кожей, спрятать то, что в конце концов появится на поверхности, жилки и блеск, а силикон для губ, с чего бы мне жить без губ, почему я должна выставлять напоказ эту щель, через которую могу извергнуть лишь свое отвращение к ней, да, деньги для того и нужны, чтобы отделиться от матери, дать себе собственное лицо, порвать с этим проклятием уродства, которое так гнусно передается по наследству к великому несчастью юных старлеток и будущих телок, грядущих шлюх, которым захочется щеголять своей белокуростью перед всем кварталом и которым дадут понять, что нельзя стареть, ни в коем случае, надо оставаться игривой и бездетной, чтобы возбуждать мужчин между двумя деловыми свиданиями, мама, папа, скажите, кто самая красивая, конечно же это не я, мой нос, мои груди и мои ляжки, что я могу с ними поделать, кроме как разбазарить по всему свету, передать в дар науке, сослать в хирургический кабинет, что я могу поделать с собой, кроме как держаться подальше от того, что осталось от моей матери, от желания моего отца, и если я считаю себя такой уродиной, то наверное из-за всех этих девиц, по крайней мере мне так кажется, из-за всех этих телок в наваленных тут иллюстрированных журналах, которые так и просятся, чтобы их рассмотрели повнимательнее, одну за другой, и все они одинаковые, эти телки, что на телевидении, что на улицах, юные четырнадцатилетние куколки, нахваливающие новый крем от морщин, с маленьким носиком и пухлыми губками, с загорелыми попками и твердыми сосками, торчащими из-под коротеньких маечек, достаточно ли они миловидны, вы говорите да, я это чувствую, и это не вопрос, потому что пока есть вопрос, есть и надежда, что ошибаешься, а у меня нет ни надежды, ни планов обзавестись ею когда-нибудь, нет у меня и вопросов, потому что я уже разучилась обманывать себя, я знаю о себе все, или уже ничего не хочу знать, что одно и то же, а впрочем, если бы вы мне заявили, что не хотите их, я бы вам плюнула в лицо, а если бы вы мне признались, что да, это правда, я бы тоже плюнула, потому что мне плевать на других, главное то отвращение, которое я испытываю оттого, что я ничтожество, личинка, порождение другой личинки, отвращение к матери, которую я ненавижу каждую минуту даже в самых дальних своих задних мыслях, и если я ненавижу ее до такой степени, то не из-за ее тирании, не из-за власти, которую она коварно обрела надо мной, нет, но за ее личиночью жизнь, за жизнь, в которой она только и делает, что ерзает на одном месте, ворочается в своем бессилии, за ее нытье от невыносимости быть собой, безразличной моему отцу, за ее жизнь с мыслью, что отец изводит ее и хочет ей зла, но мой отец ничего не хочет ни ей, ни от нее, у него нет к ней ни любви, ни ненависти, и он только из жалости не уходит на своем паруснике в кругосветное путешествие, и она это знает, но ничего не делает, впрочем, делала ли она хоть что-нибудь в своей личиночьей жизни, только ерзала да ныла, шлеп-шлеп со спины на живот и обратно, сгибалась да разгибалась в супружеской постели, умирала под брачным покрывалом оттого, что она личинка, Спящая красавица, и вовсе не красавица, и даже не спящая, ведь, чтобы спать по-настоящему, здоровым сном, как спят спокойные матери, надо уметь жить без моего отца, а я вам говорю, что она без него не может ни спать, ни просыпаться, ни даже есть, она без него не может, а он ее не хочет, а он не обращает к ней ни одного жеста, который она все ловит глазами, как собака, ждущая часа прогулки.
И вот я сама хнычу тут, плод сексуально невозможного, но все ж таки случившегося отклонения, и долго ли еще мне придется прочищать себе мозги, избавляя их от изъяна, почему бы просто не вышибить их градом пуль, размазать себя по стенам комнаты, переполошить соседей и вынудить весь дом погрязнуть в этом деле, в деле шлюхи, умершей из-за того, что слишком ненавидела она свою мать, почему бы окончательно не испортить работу хирурга, который укоротил мне нос и добавил полноты губам, лучше уж пусть очередной клиент прибьет меня раз и навсегда, чтобы заставить умолкнуть, потому что сама я не остановлюсь, а даже если остановлюсь, то это не остановится, это продолжится еще сильнее за моими глазами, в замкнутом кругу моей мысли, извращенной уродством моей матери, нет, в конце концов, умереть не так-то легко, легче болтать, превращаться в личинку, хныкать, впрочем, моя мать так ведь и не умертвила себя, а почему, не знаю, наверняка потому, что нужна сила, чтобы перерезать себе вены, потому что для того, чтобы убить себя, сначала нужно быть живым.
Вот почему я живу одна, и нет мужчины в моей жизни, и я не сижу дома, чтобы ждать его с работы, готовить ему ужин, строить планы на летний отпуск, нет, я предпочитаю наибольшее их количество, скопление клиентов, преподавателей, врачей и психоаналитиков, у каждого своя специальность, каждый возится с той или иной частью меня, способствуя моему общему здоровому развитию, один-единственный мужчина в моей жизни был бы опасен, слишком уж много ненависти во мне, одной головы для нее маловато, мне нужна планета, весь род человеческий, а впрочем, что я могла бы ему предложить, ничего, продолжение моей матери, труп, вылезающий из постели, чтобы помочиться, чтобы продемонстрировать свою агонию в этом ползанье туда-сюда между постелью и ванной, я ничего не смогла бы ему предложить, и он мне, впрочем, тоже, он мог бы только вопрошать меня взглядом, искать во мне что-то, за что можно ухватиться, что-то жизнестойкое, что он мог бы заметить с расстояния, вроде рук, борющихся на ляжках моей матери, вроде ее навязчивого стремления быть личинкой, изъясняющейся кончиками пальцев, да, этот мужчина стоял бы на пороге, готовый уйти в любой миг, и он бросил бы меня, сначала все откладывая и откладывая свой уход, а однажды ушел бы по-настоящему, без возврата в перспективе, и в тот день живущая во мне пустота разрослась бы безмерно, это был бы последний удар, нанесенный небытию, которое взорвалось бы наконец, найдя выход и простершись так далеко, как только возможно, до самых пределов этого мира, из которого я по-прежнему изгнана, добровольно или почти, и куда никогда не была звана, или очень редко, разве что моими клиентами, быть может, и ради самой малости, почти пустяка, ради болезненного наслаждения, словно вырванного у их уставшего члена.
И если бы я любила какого-нибудь мужчину так сильно, чтобы умереть из-за его ухода, то разве не было бы это любовью личинки, любовью, которая искала бы уголки потемнее и извивалась бы вокруг самой себя из-за своей неразделенности, ну да, я ведь не умею любить настоящей любовью, которая ничего не просит, все отдает, вплоть до жизни, и не какой-нибудь жизни, а героической, исполненной отваги, любовью пророка, старого мудрого мужчины, у которого уже не стоит, нет, я умею любить только любовью прощания, любовью ухода от меня куда подальше, которая в любом случае отвратила бы вас, даже если бы вы очень сильно старались и наступали себе на горло, я бы вам вернула образ того, что мне самой было дано, но это так мало, скажете вы, то, что мне было дано, хотя это еще так себе, мало не значит ничего, это минимум, потребный для жизни, скелет, покрытый плотью и несколькими хлопками по спине от икоты, двумя-тремя взмахами расчески и новым платьем в начале учебного года, и, если хорошенько подумать, я больше-то и не помню о том прежнем времени, о старом добром времени молочных леденцов и игр в классы, о времени кузенов и кузин, которые, спустив штаны за сараем на заднем дворе, смеялись, видя себя мальчиками и девочками, о времени, когда я сама была маленькой девочкой, помню краешек грозовой тучи на горизонте, больше почти ничего, но я уже была восприимчивой куклой и не хотела ходить растрепой, мне уже начинали указывать пальцем на то, что вылезало наружу, руки во рту, палец в носу, круглое пятно крови на моем пораненном колене, на белых колготках, но та, на кого показывали пальцем, была уже не совсем я, это была пустота, покрывавшая прахом мою личность, прахом ничтожества, которая в конце концов все заполонила собой, заняла то место на пороге жизни, которое мне надо было суметь занять самой, и уж лучше бы я гордо потрясала красным пятном на своих белых колготках перед лицом обвинителя, лучше бы я и дальше ковыряла в носу, забыв о вульгарности жеста, заменив его противоположным, подвиг ребенка, который ищет, откуда он взялся, который касается самого запретного из того, что составляет его суть, но как я могла поступать иначе, я, видевшая только то, что могло сделать из меня существо, предпочитаемое другому, которое скорее то, чем это, скорее хорошее, чем плохое, скорее красивое, чем некрасивое, что я могла знать о хорошем и плохом, о красоте и уродстве, я, всегда все делавшая невпопад и попадавшаяся с поличным, я, ревевшая оттого, что моя желтая жилетка была слишком желтой, оттого что младенец Иисус под рождественской елкой был слишком велик, чтобы поместиться на руках у Марии, оттого что учившая меня музыке сестра, раздраженная моей медлительностью, переворачивала страницы нотной тетради слишком быстро, словно это могло ускорить бег моих пальцев по клавишам, что я могла об этом знать, ничего я об этом не знала, да и по-прежнему ничего не знаю, я могу только предполагать, на что скоро станут показывать пальцем, на живот, округляющийся год от года, на седые волосы, которые я буду прятать под краской, на отметины, оставшиеся на мне после хирургических операций, и этому не будет конца, слишком тонкие губы, исчезающие с лица, прячась от невесть какой внешней опасности, кожа, которая покраснеет из-за миллиарда испещривших лицо лопнувших сосудиков, да, надо сказать, что это и есть уродство, подробный перечень ущерба, список подлежащего устранению, о пятнах же, покрывающих остальное, имеющееся в виду, говорить не хочется, потому что ничего особо шокирующего нет ни в симметричных ушах, ни в голубых глазах, ни в маленьких ступнях, ни в руках пианистки, ни в пупке точно на своем месте, ни в талии, ни в бедрах, которыми я верчу во все стороны, сидя на члене моих клиентов.
А что же, думаете вы, окажется под всем этим, если снять оболочку, найдется ли там приятность новехонькой кожи, звездная улыбка и грудь, что вдохновляет полет молитв и весь мир повергает во прах своим сиянием, предстанет ли там взору хеппи-энд заходящего солнца и небо, пересеченное длинными боа из розовой ваты, или же там совсем ничего нет, еще меньше, чем жилки и асимметрия, бездна глубже разочарования, провал дерьма, которое не смогло превратиться в золото и неизбежно стало чем-то другим, доселе невиданным, опустошенность тела, покинутого самим собой, мясо, то, чему не осмелишься дать название, не знаю, но на этом бы дело не остановилось, наверняка нет, еще нет, то, что там окажется, по-прежнему придется сдирать с тела слой за слоем, чтобы избавиться от него, загнать подальше, голодать, делая впалым живот, роя себе могилу, и не подумайте, будто это что-то исключительное, нет, миллионы женщин делают на своем теле карьеру, превращают питание в искусство, мастерски расправляясь с такими крошечными кусочками фруктов, что хоть плачь, а главное, что они этим говорят другим, посмотрите-ка, какие вы жирные, как отвисают ваши ягодицы, как трясутся бока в такт походке, какой ужас, какая тяжесть, не стоит ли потерпеть, чтобы жить нормально, у женщин часто все бывает чересчур, они всегда слишком то, что есть, слишком зациклены на своем поле, на том, что о нем говорят, они неспособны придумать себе новую историю или думать о жизни не только то, что почерпнули из журналов мод, бесконечно далеки от того, чем, как им кажется, они должны быть, куклы, испытывающие оргазм, когда от них этого требуют, куклы с такой-то талией, с такой-то прической, которые ничего не хотят и всегда хотят большего, которые мастурбируют по любому поводу и им всегда мало, которые целиком поглощены тем, чтобы возбуждать мужчин, и не имеют другой цели в жизни, кроме как смотреться в зеркало и сравнивать себя с другими, свои задницу и грудь, удостоверяясь, что тут больше, а там хуже, говорить о мужчинах и о других куклах, перескакивать из постели в парикмахерскую, потом к визажистке в гимнастический зал в магазин к маникюрше на диету к хирургу на стриптиз и опять в постель, зарабатывать этим деньги, проституция как самоцель, зацикленность на себе самой и на чужом желании, и, наконец, болтать обо всем этом, о прическе о макияже о гимнастике о слишком маленьких или слишком отвислых ягодицах и грудях о тряпках о маникюре о диете о хирурге о стриптизе и о трахе, да, женщина — все это, только это, бесконечно тоскливая кукла, телка, шлюха, существо, превращающее свою жизнь в жизнь личинки, которая двигается только для того, чтобы видели, что она двигается, делает что-то только для того, чтобы показать, что делает, и это еще не все, потому что ей для счастья надо быть единственной в своем роде, единственной телкой на деревне среди сотни бычков, ничья мать, ничья дочь, кокетка в чистом виде, которая существует только ради своего кокетства, из этой самой породы, ни мать, ни дочь, из тех, кто живет только ради того, чтобы на них вставало, и беспрестанно удостоверяться, что на них встает, что они на это способны ко всеобщему великому удовольствию, потому что мужчинам не хрен делать ни с матерями, ни с дочерьми, они хотят мочь трахать их всех, даже свою мать и свою дочь, они хотят думать о них как о телках, мычащих от радости, видя себя такими красивыми и белокурыми, видя себя в зеркальце, с которым не расстаются из страха остаться в одиночестве, да, женщина — это прежде всего половой орган, способный вызывать влечение, потому что сам по себе он влечения не вызывает, это требует труда, усилий всей жизни, до самой смерти, потому что даже старые и отвратные женщины вспоминают время, когда такими не были, когда могли страстно отдаваться своей личиночьей жизни, циклиться на собственном пупке, краситься, вертя задом, и этот труд продолжается в памяти, которую они тоже пытаются накрасить.
И не думайте, будто я какое-то исключение, я женщина худшей породы, я женщина, которая строит из себя женщину, которая удостоверяется, что все на месте в ее красных трусиках, мелькающих в момент скрещивания ног, женщина, у которой ни для кого нет секрета, нет, все, что происходит в моей голове, сразу же становится заметно на моей коже, ход размышлений немедленно отражается в цвете лица, мои мысли беззастенчиво выставляются на всеобщее обозрение, их может лапать кто угодно, я ведь шлюха, марионетка на веревочке, привязанной к концу члена, и не надо думать, будто мое детство было основанием великолепного замка с высокими башнями, откуда всегда можно заметить врага, явившегося на завоевание королевства, и отбросить его от границ, вовсе нет, речь идет скорее о некоем скелете, остановившемся в пути, который никогда, или почти никогда, не нес на себе ничего, кроме своей фарфоровой хрупкости, кроме своей участи праха, к тому же и без того есть о чем подумать, о слишком многом, слишком много пустот заполнить, соляной столп из отцовой Библии, постепенно тающий в чередовании времен года, мертвые звезды, свет от взрыва которых доходит до нас лишь через три миллиона световых лет, кишение японцев в Токио, мельтешение вопящей толпы, увиденной с очень высокой точки, с высоты Кинг-Конга, нависшего над городом, и ее же замедленная поступь, увиденная с земли, с точки зрения бегущего, шизофрения моей кузины, которая разговаривает с красками, и смехотворность моего несчастья по сравнению со столкновением галактик, по сравнению с образованием черных дыр, мимоходом обращающих в пыль тысячи планет, вот почему вы не должны ждать от меня какой-то истории, развязки, потому что и без того есть о чем подумать, о слишком многом, что мне не удается высказать, потому что во всем, что касается меня, я могу лишь топтаться вокруг мысли об опрокинутой на спину шлюхе, предлагающей возможность совокупления между двумя деловыми встречами, раздвинувшей ноги аж до Японии, до крайней точки на глобусе, где днем ночь, а ночью день, и эта шлюха может быть мной, но может также и не быть, она могла бы быть другой, остановимся на образе кого или чего угодно, с чем сталкиваются клиенты, от обутой ноги до ожесточенного взгляда, от запущенности женщины-пьяницы до сопротивления той, кому это противно, ну да, верно, у меня есть свои особенности, предпочтения, есть вещи, которые я люблю, и другие, которые ненавижу, и когда я трахаюсь, например, то предпочитаю раком, глядя на грязную стену, как послушная собачка, пока там сзади соединяются два половых органа, как бы независимо от тела, словно у них нет ничего общего с человеческой волей, со мной, с моей головой, отстраненной как можно дальше от этой встречи, которая меня не касается, по крайней мере не лично, ведь имеют-то не меня и даже не мою щель, а собственное представление о том, что такое женщина, о расположении женского полового органа, но это неважно, потому что в такой позе, по-собачьи, легче избегать поцелуев, наложения их особы на мою, а они могут ласкать меня руками, руки мне нравятся, это суше, это меньше в себе содержит, и голова может быть занята чем-то другим, болтовней, придумыванием разных историй о том, какой должна быть жизнь, а можно заменить пыхтящего клиента преподавателем философии, напротив которого я сажусь и который так пыхтит при этом, будто собирается открыть мне истину, или психоаналитиком, пыхтящим, когда я ложусь на его кушетку, будто собирается лечь рядом, в общем, я могу думать обо всех этих мужчинах, которых никогда не увижу во время занятий своим ремеслом, потому что они не ходят к шлюхам, только не они, они предпочитают книги, получают оргазм от слов и понятий, от звездного пространства воли к власти и вечного повторения, они не думают обо мне, потому что я слишком обременена своей плотью, слишком громоздка, и когда я говорю, это звучит порой очень надоедливо, я всегда выговариваю ряд каких-то бессвязных и неуместных предложений, это тело, которое вызывает желание, в котором есть все, что нужно, и которое, однако, не совпадает само с собой, никогда не оставаясь тем же самым от раза к разу, изо дня в день, слишком уж оно напоминает мне тело моей личинки-матери, и я в бешенстве извожу его, отталкивая изо всех сил, избегая, будто могу когда-нибудь от него отделаться.
Я часто думаю о своих родителях, которые однажды, возможно, прочтут эти страницы, но что они там увидят, что откроют для себя кроме моего блуда, моей жизни, в которой я продаюсь кому попало, чтобы доказать им, что происхожу не от них, что я чужая всему, что их касается, что делаю то, что хочу, а главное, то, что они не хотели бы, чтобы я делала, отдаюсь мужчинам, каким угодно, лишь бы те платили, а впрочем, о чем я могу сообщить, кроме как о своем отвращении, о своем решительном противлении стареющей и скучающей чете, где один трахает других, а другая умирает оттого, что не трахают ее, и оба изводят себя, живя вместе и не имея возможности заниматься хоть чем-нибудь приятным, и только разочаровываются, словно еще ждут чего-то друг от друга, хотя нет, неправда, потому что они давно уже разочаровались и ничего уже не ждут, и это еще хуже, потому что в конце концов они разозлятся на себя за то, что они такие, и с годами все больше и больше становятся такими, потому что не хотят ничего, только не отвечать, не ждать, и потом, в любом случае им не хватит сил дочитать меня досюда, а значит, они не смогут признать эти лишенные истории фразы, которые, однако, так похожи на них, да и к чему мне их признание в конечном счете, если вся эта книга — о том, что меня от них отделяет, нет, я как раз и не хочу, чтобы они вторгались на эту территорию, чтобы топтали то, что им не удалось окончательно испохабить, ту часть меня, которая от них ускользнула, потому что они не предполагали, что есть и другие способы изжить этот недуг — жизнь.
Лучше вернуться к главному, к якшанию моего рта с бесчисленными членами, которым не терпится спустить и возобновить свой нетерпеж, так вот, вы не можете знать, если только вы сами не шлюха или не клиент, что, в конце концов, вполне вероятно, не можете представить себе, что значит иметь дело с чужим желанием, которому нужно ваше, а у вас его нет, в общем, уже нет, потому что оно исчерпано, клитор под настойчивостью ласк становится как заноза, это становится тиранством — наслаждение, которое стремятся доставить, не задумываясь, что слишком — это слишком и что добавлять уже незачем, что можно сойти с ума, когда слишком часто видишь повторение одного и того же жеста, это как китайская пытка, как капля воды, упрямо долбящая в одну точку на темечке, вы не представляете, что такое все эти мужчины, которым и в голову не приходит, что есть предел тому, что женщина может дать и получить, которые и слышать не желают, что у всего есть свой конец, что она, возможно, уже ничего не может дать или получить, которые и знать не хотят, что я умираю от желания сказать им, что ничего от них не хочу, а если и хочу, то самую малость, только деньги в конечном счете, но они стараются забыть, что для желания нужно нечто большее, чем их необъятный член, большее, чем сосать еще и еще, сосать до смерти, они не хотят понять, что нужно время, чтобы родилось желание, по крайней мере больше того, что уходит на вынимание денег из бумажника, они не понимают, что эта сделка возможна только при обоюдном соглашении ни в коем случае не высказывать всю правду и что надо верить во что-то другое, в некую иллюзию, будто аппетит может вызвать первый же встречный, даже жирный или глупый, и потом, они в любом случае замечают тучность только у женщин, сами-то они могут быть какими угодно, посредственными и обрюзгшими, у них может вставать лишь наполовину, тогда как женщинам дряблость и морщины не прощают, это совершенно неприлично, не надо забывать, что именно тело определяет женщину, шлюха тому подтверждение, она подхватывает эстафету у слишком старых, слишком уродливых, подменяет своим телом тех, кому больше не удается удовлетворить требования мужчин, у которых стоит всегда на более крепких, более молодых.
Это верно, я несправедлива, это не все, есть и кое-что другое, даже у мужчин, потребность нравиться, например, ощущать себя красивым и добрым, впрочем, они придают слишком уж большое значение размеру своего члена, достаточно ли он толстый, вполне ли длинный, а еще они хотят доставить мне оргазм любой ценой и единственно ради моего удовольствия, водят по мне языком, словно я одна большая половая щель, словно это нормально, делать такое женщине, которую видишь впервые, женщине, которая могла бы быть им дочерью, никогда не надо об этом забывать, а также оставляют большие слюнявые потеки у меня на бедрах, а потом смотрят на них, будто это из меня натекло, ты протекла аж до колен, милочка, сама видишь, как тебе это нравится, а я им любезно улыбаюсь, продолжай, дорогой, главное, не останавливайся, а что делают их жены во время этих меж-двух-деловых-встреч, не зарятся ли они на водопроводчика или почтальона, как в старых добрых фарсах о том, откуда берутся дети, или они сейчас спят, как моя мать, умирают под одеялом оттого, что их так мало видят, так мало касаются, кожа у них на животе дрябнет, руки покрываются бурыми пятнами и пожирают друг друга, а позволяют ли они своей дочери вдоволь набаловаться с членом отца, дорогого папочки и дядьев, у которых встает, когда они берут ее к себе на колени, чтобы прокатить, слегка подбрасывая, на сон грядущий, маленький галоп перед вечерней молитвой, податливость еще растущей плоти, которую хотят перехватить на лету.
Мне не нравится ход этих размышлений, есть тут что-то, чего я не понимаю, чего не могу понять, мне это не нравится, но все равно лучше не отступать, раз я не знаю ответа, который в любом случае приходит гораздо раньше вопроса, это как у насекомых и крыс, неистребимых при любой катастрофе, жизнь помоек, побеждающая смерть, победа инстинкта над добром, и что такое добро, этого я тоже не знаю, я могу лишь плакать над трупом своей матери, пока мой отец все чаще бегает по шлюхам, перебирая их одну за другой, но однажды он наткнется на меня, на плоть от плоти своей, от которой меня тошнит, потому что она обетована забвению, и пусть он заберет ее обратно, эту плоть, в конце концов, у него к ней наверняка больше желания, чем у меня, так что пусть швырнет ее о какую угодно стену, руками, членом, пусть возьмет меня наконец, чтобы покончить с этой вечной натянутостью между отцами и дочерьми, ну как можно, думаете вы, да точно так же, как это можно здесь, в рамках моего шлюхиного ремесла, в этой комнате, куда мой отец в конце концов скоро придет, да, придет рано или поздно с мыслью, что за дверью, быть может, окажусь я, а я ему открою, тоже думая, что он вполне мог бы тут очутиться, и каждый из нас, увидев друг друга там, будет шокирован, оказавшись соответственно в ролях шлюхи и клиента, и мы хлопнем дверью, крича, какой срам, куда катится это общество, где дочери шлюхи, а отцы клиенты, и давно ли катится, боюсь, всегда, с тех пор, как у отцов есть член, а у дочерей свежее тело, чтобы поделиться им с целым светом, и отец с дочерью вернутся к своей жизни с впечатлением, что разыгралась некая драма, давно намечавшаяся, правда, как окончание века, он и она лицом к лицу, и оба с мыслью я это знал, я это знала.
А вы наверняка задаетесь вопросом, к чему тогда все это, почему я не брошу это занятие, которое сама же изобличаю и которое меня убивает, понятия не имею, быть может, такова моя природная склонность, раздеваться и ложиться в любое время, сносить ласки и любить все это, я хочу сказать, что да, предполагаю, что люблю это, в общем, если бы я умела любить, я бы это наверняка любила, но и деньги тоже, кажется, я еще не говорила о деньгах, которые наполняют мою жизнь вещами, которые можно покупать, перекрашивать и переставлять, не говорила, что с этими деньгами я могу заниматься собой сколько угодно, в любую минуту, до бесконечности мыть волосы новым шампунем, бегать по хирургам, поддерживать ту молодость, без которой я ничто, и ту белокурость, которая придает сексуальность моему взгляду, деньги для поддержания, во-первых, моей молодости, а затем привлекательности, для того, что повторяется здесь, клиент за клиентом, чего я не приемлю, и что испытываю каждый день, эти мужчины, которых нет там, где они должны быть, и которые идут туда, куда не имеют права, вам надо знать, что я стала шлюхой отнюдь не с первым клиентом, нет, я была ею гораздо раньше, еще в детстве с фигурным катанием и чечеткой, я была ею в волшебных сказках, где требовалось быть самой красивой и безудержно спать, я телка, утонувшая в зеркале среди сотен своих бычков, которые порой приходят к ней, чтобы напомнить, кто она такая, приходят между двумя приключениями, когда устанут сочинять свою жизнь и обследовать местность, когда им надоест сидеть на верхушках своего леса, представляя себе Глотку, хохочущую над тем, как хитро они сами себя провели, и тогда, в эти мимолетные моменты, они смотрят на телку, а та смотрит на себя, и думают, какая она красивая, когда думает, что она такая красивая, какая желанная, когда ищет в зеркале абсолютную черту своей красоты.
Не надо думать, будто все мужчины одинаковы, будто у всех каждый раз встает одним и тем же параллельным движением, потому что среди них найдутся два-три, которые мне все же сопротивляются, я хочу сказать, делают это нарочно, словно обязаны очень крепко держать себя в руках, опасаясь, что вот-вот дрогнут, и среди таких мой психоаналитик, я знаю, какое впечатление производит это слово на людей, они сразу воображают себе старика с палочкой, который то подносит заметки к своим близоруким глазам, то отдаляет, поправляя указательным пальцем очки на носу, засыпает под рассказы своих больных, потому что слышал слишком много жалоб на то, что они не были всем для своей мамочки, сумрачная комната, пахнущая безумием людей, которые пришли сюда поведать о своей безысходности, отсыревшие книги и каменные образины, в общем, нездоровая наука для не совсем нормальных людей, и вы вправе думать так, потому что почти так оно и есть, и к тому же этого надо было ожидать, с постели на кушетку, от клиента к психоаналитику, это почти одно и то же, мужчина и женщина, поминутно думающие о том, чего не должны делать, не глядя друг на друга, а если глядя, то очень мало, только при приходе и уходе, это сделка между мной, говорящей о том, каково сосать на потоке, и им, подглядывающим против своей воли, два извращенца, которые наяву стараются не касаться друг друга, удерживаются в границах дозволенного, в равновесии между тем, что говорится, и тем, что не делается, и так мы склоняемся к тому единственному, что может нас объединить, к моему несчастью, к моей участи личинки, к чему он снисходит, следуя за мной, словно чтобы избавить меня от этого, но, по сути, тут он бессилен, потому что я слишком близка к смерти, а на это потребовалось бы время, слишком много времени, чтобы увидеть, как земля разверзается под моими ногами, потребовалось бы слишком много слов, чтобы остановить мое падение, для этого надо, чтобы я не была сама собой, не была настолько своей матерью, надо, чтобы моя мать убила себя, покончила с собой, чтобы я смогла ненавидеть ее вслух и жить этой ненавистью, разбудить ее, вывести из глубины мрака, вынудить к возмущению, оговаривая ее все больше и больше, чтобы вернуть из царства мертвых, и так мы убивали бы друг друга, пока между нами не исчезла бы любая причина для ненависти или любви, пока мы не стали бы чужими, неузнаваемыми, разбросав нашу память на все четыре стороны, чтобы никогда даже не догадываться о существовании друг друга, то, что надо, непомерно, беспримерно, я требую не чего-нибудь, а начать все с самого начала, а тут уж никто ничего не может поделать, понять, что надо, еще можно, но поделать уже ничего нельзя, вот почему в рассказе о моих горестях мы всегда возвращаемся к этому, к делу обольщения, я тяжело выдыхаю свою историю, словно в самый разгар соития, изнемогаю и замираю, расплачиваюсь, глядя куда-то в сторону, словно о деньгах между нами и речи не было, замалчиваю слова, которые наполняют комнату из-за этого замалчивания и выявляют то, что я бесконечно желаю, проклиная, то, чего не должна желать, все-таки ради психоанализа этого желать нельзя, а нельзя как раз потому, что хочется, и чем больше хочется, тем больше нельзя, совсем как мы с отцом, когда захлопнем дверь друг перед другом, и тем сильнее, оттого что будем знать, кто стоит за ней, поскольку на тысячу ладов воображали уже себе нашу встречу, встречу его члена и моей щели, недоступных и все же таких близких.
И должна ли я бояться этого события больше других, ну нет, этого я не боюсь, у того, чего я хочу, нет привычки сбываться, это никогда не сбудется, хотя было бы лучше, если бы сбылось, чтобы мне проснуться или убить себя, чтобы началось наконец хоть что-нибудь, мне надоела эта вечно откладываемая на потом возможность, и я ненормальная, раз хочу всего этого, все подруги мне это говорят, по крайней мере, если бы у меня были подруги, они бы все мне это сказали, я ненормальная, но никому не позволю отнять у меня и это, аномалию желания, способного меня уничтожить, я никому не позволю помешать мне желать смерти, потому что это все, что у меня есть, по крайней мере все, чего я хочу, ведь хотеть по-настоящему значит хотеть чего-то одного, без альтернатив, без компромисса, который слишком похож на мою мать, на личинку между сном и ожиданием превращения во что-нибудь.
Теперь мне надо вспомнить, когда и как все началось, как я смогла в первый раз отдаться мужчине за деньги, думаю, сперва это было ради денег, но потом стало чем-то другим, и уже было что-то другое в самой потребности денег, наверняка я торопилась покончить со своей девственностью, вынудить мужчин взять меня, потому что я была тут, я и никакая другая, я не знала еще, что можно трахать женщину, думая о другой, не знала, что вымысел может заслонять собой реальность, впрочем, откуда бы я могла узнать, что можно распаляться и от какого-нибудь образа, всегда одного и того же, от шевеления пальцев на ноге или же от выговаривания похабных слов, кончать от каких-то обрывков, не принадлежащих миру живых, от нейлонового чулка, от отпечатка красных губ на белом воротничке рубашки, откуда мне было знать, что след былого может будить воображение сильнее, чем сам предмет, и не надо думать, что это меня шокировало, нисколько, у меня теперь и у самой есть маленькие причуды, собственные странности, сегодня я совершенно освоилась с нелепостью того, что внезапно приходит мне в голову во время оргазма, распирающие корсаж женские груди, уступающие подтяжки, дядя с племянницей сквозь приоткрытую дверь, отныне я знаю слишком много о том, что творится в голове моих клиентов, чтобы чувствовать себя задетой, когда у них встает, а вообще-то я уже ничего не знаю, похоже, мне надоело знать, понимать, что я тут ни при чем, что я оказалась не там, где надо, но ловушка захлопнулась, не могу сказать какая, быть может деньги, возможность валяться под одеялом или в пенной воде ванны, слоняться месяцами, не имея другой заботы, кроме как купить себе новые туфли, ласкать себя весь день, поджидая очередного клиента, обедать в ресторане и напиваться с другими шлюхами, которые мне на самом деле не настоящие подруги, а скорее товарищи по работе, нас связывает тайное братство, где насмехаются над членом клиентов, перемигиваются, делая вид, что не могут удержаться от смеха, словно мы сообщницы, словно сообщничество в этом и состоит, в ухмылке шлюхи, обращенной к товарке под самым носом клиента.
И у меня нет памяти о моей прежней жизни, я уже не могу представить себя иначе, отныне у меня есть звание, должность и репутация, я шлюха крупного калибра, на меня очень большой спрос, я могу путешествовать по жарким странам с белыми людьми, которые, как веером, обмахиваются банкнотами, с клиентами, которые покупают все с таким видом, будто для них это пустяк, чтобы показать свое превосходство белого человека, чтобы дать понять, что купить можно все, женщин и чужую нищету, а то, что они вдвое старше меня, уже ни на кого не производит впечатления, видя нас на пляже, люди сразу же смекают, о чем речь, я это вижу по тому, как они не обращают на нас внимания, а впрочем, я часто задумываюсь, что подумала бы моя мать, увидев меня вот так на пляже с мужчиной ее возраста, ничего бы не подумала, потому что она не умеет видеть такие вещи, контрасты и несообразности, и к тому же она не добралась бы сюда, на пляж, это слишком далеко, слишком жарко и надо лететь самолетом, рак кожи и все такое прочее, опасность есть в непривычное время непривычную пищу, я и так в сотне тысяч лье от ее личиночьей жизни, она об этом даже не думает, и мне тоже надо бы думать об этом поменьше, но это сильнее меня, лучше бы там оказалась она, а не я, лучше бы она еще раз стала молодой и красивой, а потом вернулась в свою постель и взяла с собой этот миг и долго его там обдумывала, перебирала в памяти снова и снова, до тех пор пока ее жизнь не свелась бы к этому единственному мгновению солнца и пляжа, где ее кожа не нуждается больше в подкраске, где ее рот станет настоящим ртом, а не просто чертой, и сможет улыбаться настоящей улыбкой, уголками губ кверху, где ее тело перестанет зарываться в нору и превратится в мост между нею и другими людьми, между ее собственной жизнью и жизнью моего отца.
А то, что на пляже во мне распознают шлюху, волнует меня меньше всего на свете, очевидность торговых операций, совершаемых относительно моей особы, меня ничуть не смущает, но клиентов, возможно, да, в общем, могла бы смутить, если бы они умели стыдиться того, что не обольстили женщину, а купили ее, но, быть может, им нравится лишний раз выставить напоказ свою покупательную способность, может, они хотят щегольнуть этой молодкой рядом с собой, потому что она дорого стоит, или, быть может, они считают, что женщины могут любить кого угодно, что они бегут как маленькие щенки, за первым встречным, готовые отдать ему всю свою любовь и нежность, жалкие твари, понятия не имеющие об уродстве и глупости, и они были бы вправе так думать, потому что почти так оно и есть, но я опять несправедлива, они не так убоги, как я утверждаю, я хочу сказать женщины, шлюхи и телки, с их косностью и слабостью, со всей этой тошнотворной податливостью, существуют женщины сильные и деятельные, это все скажут, все таких знают, тем лучше для них, и для вас, если вы таких знаете, в сущности, это я больная, раз не умею рукоплескать тому, чем не умею быть, сильной и деятельной, это не ваша проблема, если я смотрю на мир из постели моей матери, из глубины ее жалкого сна, сна женщины, которая ждет того, что никогда не случится, поцелуя прекрасного принца, прошедшего сквозь колючие дебри, чтобы добраться до нее, превратившего свою жизнь в путь к ней, но он никогда не придет, потому что его нет и никогда не было, но было бы лучше, если бы она решила, что он умер по дороге, где-то среди ненасытных растений, было бы лучше сказать моей матери, что он оказался в плену у камыша, чтобы она могла умереть, воображая, что была безумно желанна, что ее неудавшаяся жизнь не удалась вовсе не из-за нее самой, а из-за кого-то другого, кому было суждено сгинуть ради нее, Спящей красавицы, умершей оттого, что слишком долго спала.
А я не сплю, не могу спать, как мне спать, когда она у меня на руках, я могу только думать о ней и беситься, что она спит вот так, вынуждая меня проживать две жизни, и свою, и ее, вынуждая делать дважды все то, что она не сумела сделать с моей разгуливающей по свету вагиной, с моим телом, которое могло бы понести ребенка любой нации, и к чему бы это привело, думаете вы, вот так совокупляться без счета, словно это цель жизни, а была бы она удовлетворена моей жизнью, которой я живу ради нее, сумела ли бы порадоваться чужим излишествам и тому, что жила ради этого, ради меня, чтобы позволить мне таскаться из постели в постель и переигрывать тысячу раз момент ухода, чтобы ложиться и сразу же вставать, ну, почти, после нескольких ласк, покидать постель прежде, чем ее сон настигнет меня, покидать еще до того, как станет невозможно там оставаться, потому что с годами она потеряет свою память о беспрерывной любви, примет форму моего ухода, и в тот день я смогу сказать, что мне это удалось, я бы целую жизнь потратила на этот подвиг, покинуть тысячу мужчин, забыть их имя в тот самый миг, как только встану с постели.
Трудно думать о клиентах по одному, их слишком много, они слишком похожи друг на друга, как и их комментарии в интернете, неотличимые одно от другого тявканья, одни и те же слюнявые восклицания, she has such a nice ass but she has fake boobs[1], впрочем, у них и имена одни и те же, или почти, Джек, Джон и Питер у англоязычных, Пьер, Жан и Жак у франкофонов, и, в конце концов, у меня нет желания думать о них так, я хочу сказать, по одному, я и без того теряю слишком много времени, давая им кончать, да это и ни к чему, я только еще больше запутаюсь и меня затошнит, я предпочитаю думать, что речь идет всегда об одном мужчине, что это одно и то же мужское лицо без прошлого и без будущего появляется оттуда, из-за двери, и уходит в никуда, я хочу думать, что это всегда один и тот же член, который я всякий раз одинаково ублажаю, и, вернувшись вечером домой, отчетливо помню только деньги, я говорю любому, кто хочет слышать, сегодня я заработала столько-то денег, и пересчитываю купюры одну за другой, много раз подряд, чтобы как следует проникнуться этими деньгами, взявшимися здесь ниоткуда, сто семьдесят пять плюс триста двадцать пять долларов, надо еще пересчитать, пока не останется одна-единственная цифра, которую я разлагаю на части, на множество вещей, которые надо купить, новое летнее платье и сумочку к нему, новые тени для век от Шанель, что продаются в Итоновском центре, накладные ногти и лак для них, цветы для балкона и удобрение для них, сами видите, мне хватит на два дня, в течение которых можно не вспоминать о Пьере, Жане и Жаке, два дня, чтобы выбросить Джека, Джона и Питера из головы, чтобы не думать ни о чем, кроме денег и того, что надо купить, словно мне до смерти этого хочется, словно платье, косметика и цветы заменят в моей жизни то, что мне надо забыть.
Но порой это выше моих сил, я имею в виду забыть, свести клиентов к одному-единственному мужчине, а потом и к одному члену, порой они занимают слишком много места со своими причудами, забываешь даже, что у них есть половой орган, видя, до какой степени они не в себе, хочется плакать вместе с ними, потому что это единственное, что тут уместно, и в такие моменты я думаю уже не о деньгах, невозможно думать о деньгах в такие моменты, можно думать лишь о том, что никогда не сумеешь забыть, как убого мужчины любят женщин, и о собственной роли в этом убожестве, о предназначенных нам безысходных ласках и о замыкающейся вокруг нас комнате, и я говорю, что даже если очень сильно зажмурить глаза, если только это и делать, на все зажмуривать глаза, даже если убежать очень далеко, убегать всю жизнь, ничто не заставит нас забыть эту опустошенность, которая объединила шлюху и ее клиента, ничто не заставит забыть это безумие, увиденное с такой близи, что его и не признаешь, не сразу, по крайней мере только когда остаешься одна и не можешь не думать об этом снова и снова, как в тот раз, когда дверь закрылась за Майклом-псом, мужиком шести футов ростом, который хотел, чтобы ему выдавливали глаза большими пальцами, я ничего о нем не знаю, потому что он никогда мне ничего не рассказывал, и, если хорошенько подумать, ему бы понадобилось слишком много времени, чтобы поведать мне всю цепочку событий, в конце которой он пришел к тому, что стал кончать от обращенного к нему презрения и мастурбировать, представляя себе, как его пинают ногами, не зря же его зовут псом, как забыть этого человека, который визжит и скулит, как животное, и просит, чтобы я его била по лицу и кричала, чтоб он не смел спускать, тебя не просили на меня смотреть, собака, опусти глаза и лижи, бери, будешь знать, и что же это за личинка такая собачья, что за пес, у которого встает несмотря на все побои, несмотря на всю нелепость этого возбуждения от боли и стыда, от того, что он мне, шлюхе, показывает самое грустное из представлений, безграничную преданность раба своему хозяину, а потом, чего уж там, как после таких картин не почувствовать омерзения, как не выискивать того, что кроется под костюмами всех этих мужчин там, на улице, когда они идут на работу, помахивая кейсом, который придает им солидность, как сдержать тошноту от учреждений и контор, в общем, от всей этой системы, где псы корчат из себя деловых людей, и если бы однажды я с ним столкнулась снаружи, в настоящем мире, вне этой комнаты, я бы отвернулась из страха, что не увижу в нем ничего ненормального, из страха, что не замечу признаков безумия и сама немного сойду с ума, ну да, разве не сумасшедшей надо быть, чтобы бить людей только потому, что они об этом просят, разве не личинкой надо быть, чтобы вот так блудить с псами, вплоть до того, что начинаешь забывать, до какой степени разучилась отказывать в чем бы то ни было, вплоть до того, что перестаешь понимать, что во всех прочих случаях сама становлюсь сукой, пресмыкающейся личинкой, которая скулит, когда ее об этом просят, и опускает голову, когда ей дают деньги.
Так почему же я не могу высоко держать голову и, бросая дерзкий вызов клиенту, считать и пересчитывать перед ним купюры, чтобы он почувствовал, что его присутствие неуместно, чтобы дать ему понять, что никогда не унижусь до того, что читаю в его взгляде, до этой пресмыкающейся и угодливой твари, у которой сил хватает только на то, чтобы склониться и закрыть глаза, не знаю, но если я опускаю голову, то не для того ли, в самом деле, чтобы не встретиться лицом к лицу с тем, чем я стала, тоже уже не знаю, быть может, потому что все все время повторяется, потому что, бросая день за днем вызов трем тысячам мужчин, я бы только измотала себя понапрасну, потому что лучше как можно скорее уступить и склониться, чтобы покончить с нескончаемостью этой борьбы, которой я в любом случае не хочу, и разве сами они не убогие, раз платят за то, только за то, чтобы им сосали, словно шлюхи только для того и живут, чтобы опускаться на колени перед кем попало, на своем пути от постели к зеркалу и от зеркала к постели, словно это должно непременно выражаться в деньгах, ну, я тоже не знаю, потому что невозможно знать что бы то ни было, если вопросы, которые задаешь, не настоящие, если они ни к кому не обращены или, наоборот, к слишком многим людям сразу, так, может, они все-таки убогие, но это неважно, убогий тот, кто платит, или нет, они всегда будут выше тех, кто получает плату, опустив голову, не я это придумала, это закон природы, достаточно лишь понаблюдать схватку волков между собой, волков и львов, которые ничего не знают о том, что взгляды различаются в зависимости от точки зрения, они умеют только то, что им диктует инстинкт, выпячивать грудь, когда побеждают, и поджимать хвост, когда проигрывают, член или торчит, или прячется между ног, только животные умеют оставаться честными, вот это правда, а все остальное лишь шутовство и религия, то, чем себя утешают, чтобы не умереть от правды.
И эти три тысячи мужчин, исчезающие за дверью, понятия не имеют, что мне пришлось нагородить, чтобы избавиться от их присутствия, чтобы от них остались лишь их деньги, они ничего не знают о моей ненависти, потому что не подозревают о ней, потому что им охота, и только это имеет для них значение, потому что только это и надо понять, ибо жизнь, в сущности, так проста, так безнадежно легка, впрочем, им надо убегать, возвращаться к своим обязанностям, председательствовать на своих совещаниях, к своим отцовским повадкам, и порой, когда я здесь одна и ничего не происходит, я неподвижно лежу в постели, слушая звуки жизни, оживляющие дом, громыханье кастрюль в соседской кухне, журчание воды, доносящееся откуда-то снизу, слева, слушаю шум улицы и гудки на Доктор-Пенфилд и сознаю, что невозможно, чтобы меня саму не было слышно, голос кончающей женщины может проникнуть сквозь любые стены, до самого вестибюля, мой голос должен долететь до улицы, чтобы потеряться в городской какофонии, чтобы заглохнуть меж двух гудков, и, уверенная, что буду услышана кипящей вокруг жизнью, я разговариваю сама с собой, как это делают сумасшедшие, говорю обо всем и ни о чем, без остановки, чтобы между словами не было пробелов, чтобы это походило на молитву, и пусть слова налезают друг на друга, чтобы тому, что исходит не от меня, не было места, я говорю как пишу, сидя на постели перед окном с задернутыми шторами, кручусь на месте, тыкаясь взглядом в стены, в простыни, в кресло, в ночной столик, в пол, обращаюсь ко всему, что тут есть, зная, что это бессмысленно, что это ни к чему не ведет, но надо продолжать, чтобы не умереть вдруг от долгого напряженного молчания, надо говорить и говорить, а главное, не бояться повториться, хватит двух-трех мыслей, чтобы наполнить одну-единственную голову, дать направление целой жизни.