Меня не хотели пускать, лакеи даже порывались юркнуть внутрь для доклада о моем приходе, но Оуэн и тут не оплошал. Скрутил одного из лакеев, а второго оттеснил так, что ему попросту не хватило ни времени, ни сил для совершения маневра. Да и будем честны огромные дубовые двери не так-то легко отворить в одиночку. Опять же я знала наверняка, что всю площадь столовой окутывает магия отца, призванная для того, чтобы никакой внешний фактор не мог помешать его времяпровождению с эрцгерцогом Ардором. Во время таких приватных встреч, слуги пользовались совсем иным входом, служебным коридором, ведущим прямо с кухни, и на постоянной основе в столовой не находились. В итоге Оуэн одержал безоговорочную победу, и второму лакею, что еще оставался в сознании, пришлось стиснуть зубы, и молча смотреть на то, как Рози и мой рыцарь отворяют для меня двери.

В Рубиновую столовую я ступала уже одна. И, признаться, на миг пожалела, что не могла взять с собой хотя бы Рози. Пусть и молчаливая, но все же поддержка, она бы придала мне больше храбрости. Впрочем, отступать мне уже было некуда.

Столовая, как и следовало ожидать, сияла. Алые портьеры, позолота на лепнине, длинный стол из темного дерева, отполированный до зеркального блеска, а также множество свечей, горевших ровным, неестественно спокойным пламенем. Магия отца держала столовую в безупречном коконе тишины и порядка.

Меня пока не заметили. Отец говорил тост, держа в руках хрустальный бокал, мачеха улыбалась, глядя прямо на эрцгерцога с видом победителя, а Милиса смотрела на отца с видом невинной покорности. Единственным, и самым первым, кто заметил меня был дедушка, потому как сидел во главе стола. Я же, словно забыла обо всем, о своей мести, о страхе, обо всем буквально — потому что…

Эрцгерцог выглядел так, словно шагнул ко мне с полотна портрета, он не был призраком прошлого, и его образ не был приукрашен льстивой рукой художника. Я никогда не верила, что портреты, которые я видела, передавали действительность. Думала, дедушку изображали таким, каким он был в молодости: величественным, прекрасным, в какой-то степени недосягаемым. Ведь возраст у него все же был почтенным. Однако вечно забывала о том, что почтенным для простого человека, а не для мага, который обладал всем спектром магической силы главы одного из четырех великих родов! Носителем древней божественной энергии, перед которой склонялись поколения и весь мир.

О боги!.. Да он выглядел ровесником моего отца!

Если бы не болезнь, безжалостно иссушившая его, он, наверное, казался бы не человеком, а воплощением древней власти. Но сейчас её тень лежала на всем: на слишком худом лице с острыми скулами, на впалых щеках, на бледной, почти прозрачной коже. Тёмные, почти черные круги залегли под глазами, словно их выжгли бессонными ночами и болью. Губы были сухими, плотно сжатыми. А взгляд… В нем не теплилось даже искры жизни. Только глубокая, вязкая печаль, от которой у меня сжалось сердце.

Я жадно рассматривала черты Никлауса Ардора, забыв и где сама нахожусь, и для чего вообще пришла. Потому как… Я почти была его копией! Те же длинные серебряные волосы, точно как у меня, собранные у висков. Тот же овал лица, разве у меня более миловидный, более мягкий и женственный. Те же темные шоколадные глаза, из-за боли и тоски в них казавшиеся почти черными. Я столько раз плакала из-за того, что не похожа на отца. Считала это своей слабостью, своим позором, а теперь видела наверняка, что попросту ничего не унаследовала от рода Диэйт. Моя кровь и плоть — отражение великого рода Ардор!

И вот вопрос, а где же раньше были мои глаза? Почему я так отчаянно желала быть частью рода Диэйт, когда все во мне буквально вопило о том, что я — истинная наследница Ардора?!

Громкий хлопок разорвал вязкую тишину и как будто рывком выдернул меня из оцепенения. Я вздрогнула, и только тогда поняла, что стою почти у самого края стола. Нелепо огромного, торжественно накрытого, расположенного в самой середине просторной столовой. Белоснежная скатерть ослепляла, хрусталь поблескивал в свете люстр, столовое серебро отражало дрожащие огоньки свечей… Всё вокруг казалось слишком красивым, слишком праздничным для той лжи, которая только что раскрылась. Или почти раскрылась. Я сморгнула так и не выступившие слезы, и медленно перевела взгляд на виновника звука.

Мой отец сидел с побелевшими пальцами, сжимая осколки бокала прямо в ладони. Тонкое стекло не выдержало и лопнуло, эхом отозвавшись на его внутренний ужас. Алые капли сорвались вниз и упали на безупречную скатерть, расплываясь на ней тревожными пятнами. Всего на одно мгновение в его глазах мелькнула паника. Самая настоящая и неприкрытая!

Доводилось ли мне вообще видеть такое на его лице? Кажется, что нет…

Затем отец резко вскочил из-за стола, так поспешно, что нож упал на пол с резким звоном.

— Каролина? — произнес он.

В его голосе было слишком много эмоций: испуг, неверие, досада… И что-то похожее на вину, но настолько слабое, что я не позволила себе в неё поверить.

Я уже смотрела не на него.

Мачеха застыла, сравнявшись по цвету с той самой скатертью. Губы её дрогнули, затем сжались. В глазах, обычно холодных и расчетливых, металась паника. Она не знала, что делать. Не знала, куда деть руки, куда смотреть, как снова натянуть на лицо привычную маску добродетели.

Милиса выглядела не лучше. Нежный румянец, ещё мгновение назад делавший сестру очаровательной, исчез, оставив лицо тусклым и растерянным.

— Каро… дочь моя… — Голос отца прозвучал столь нежно, что я едва удержала бесстрастное лицо. — Мы… мы полагали, ты нездорова.

Дочь моя. Надо же!

От этих слов внутри всё болезненно передернулось. Как ловко попытался укрыться за нежностью, которой мне так отчаянно не хватало все эти годы. Мачеха тут же поднялась следом, но сделала это слишком быстро. Стул с противным визгом отъехал назад.

— Разумеется, мы велели передать, чтобы тебя не тревожили, — заговорила она с натянутой улыбкой. — Ты ведь так жаловалась на мигрень. Ах, бедное дитя, зачем же ты встала?

Голос мачехи лился тягучей патокой, приторной, отравленной. Забота, которой она прикрывалась, вызывала во мне отвращение. Раньше, может быть, я бы растерялась, и позволила бы им говорить за меня. Но теперь…

— Добрый вечер, — произнесла я, глядя исключительно на эрцгерцога.

Мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. И только боги знали, каких мне усилий стоило не дать ему дрогнуть. А потом опустилась в реверансе, приветствуя исключительно дедушку.

— Моя мигрень давно прошла… — Поиграем, дорогие родственнички, поиграем! — И мне было сказано, что прощальный ужин отменен.

Тишина, образовавшаяся после моих слов, легла на мою измученную душу бальзамом.

Ну же. Как вы выкрутитесь в этот раз?

Папенька резко повернулся к жене. Леди Эмилия моргнула, и на миг её лицо будто пошло трещинами: под маской заботливой хозяйки мелькнула настоящая, животная паника. Такая неприглядная, что она тут же попыталась спрятать её за возмущением, за обидой, за привычным благородным недоумением.

— Быть такого не может!

Милиса опустила взгляд в тарелку ещё ниже, почти втянув голову в плечи. Она точно желала стать невидимой, чтобы скрыть всю ненависть и злость во взгляде, обращенном ко мне. От ярости её руки дрожали так сильно, что лежащая рядом вилка забилась о край тарелки частым тонким звоном: тинь, тинь, тинь. Этот жалкий звук был громче любых оправданий.

Эрцгерцог Ардор медленно отложил салфетку. Движение было неторопливым, почти ленивым, но от него по комнате словно прошел холод.

— Отменен? — переспросил он.

Мачеха побледнела ещё сильнее и крепко вцепилась в обивку своего стула, за который буквально секунду назад зашла, словно пыталась спрятаться за ним, как за щитом.

— Недоразумение, ваша светлость. Ужасная ошибка прислуги. Я немедленно разберусь.

— Останьтесь, — тихо бросил эрцгерцог, но даже крик не прозвучал бы так жутко.

Мачеха замерла так и не сделав шага, а я направилась к деду — туда в противоположную часть стола, где по левую руку от него было свободное место. Каждый мой шаг по полу звучал отчетливо, как очень громко тикающие часы, которые что-то отсчитывали. Я наслаждалась тем, как отец побледнел еще сильнее, как на его виске выступила жилка — явный призрак бессилья. Он точно мысленно искал слова, объяснение, спасение, однако, не находил ничего, кроме дрожащей улыбки.

— Дедушка, — я впервые так обратилась к эрцгерцогу Ардору. Впервые за обе жизни! — Я боялась, что вы уедете, так и не простившись со мной. Я была не права… Мне так жаль, что я была так глупа и пряталась от вас все эти годы, не желая бередить свои раны и совсем не думая о ваших. Вы… простите меня?

Эрцгерцог изумлённо смотрел на меня и молчал, словно мысленно раз за разом прокручивая то, что я уже успела сказать и, собственно, совершенно не веря услышанному. Впрочем, не мне жаловаться — сама виновата в том, что у него такая реакция.

— Мне снилась матушка, — тихо продолжила, глядя на дедушку. — Я так давно ее не видела. Она плакала и говорила, что папушка ни в чем не виноват, и что я не должна обижать того, кого она так сильно любила… Она по волосам меня гладила… И сетовала, что нельзя давать родным уезжать с тяжёлым сердцем. Дедушка, мама ведь говорила о тебе?

Конечно, о нем. Вообще, мне, конечно, никто не снился. И о том, что мама так когда-то называла дедушку, я узнала случайно, когда в прошлом подслушала воркование отца с мачехой, который в очень пренебрежительной манере отзывался об эрцгерцоге. Тогда он достаточно громко смеялся над этим прозвищем, постоянно повторяя, что моя мать даже на официальных приемах могла так обратиться к своему отцу и великий эрцгерцог ей это позволял.

А я… только сейчас наконец осознала, как сильно мой дед любил свою дочь! Естественно, что Перолаку никогда не постичь такой любви к своим детям! Даже его любовь к Милисе — суррогат.

Эрцгерцог вздрогнул. Его пальцы, до этого неподвижно лежавшие на коленях, медленно сжались до побелевших суставов. Взгляд, тяжелый и властный, вдруг потерял сталь, и передо мной оказался не великий эрцгерцог Ардор, не глава древнего рода, перед которым склоняли головы герцоги и графы, а просто человек, который слишком долго хоронил в себе любовь. Он молчал так долго, что у меня защипало глаза и перехватило дыхание. Я уже почти испугалась, что сказала лишнее, что коснулась того, к чему прикасаться не имела права даже я.

Его стул с тихим скрипом отъехал назад, и этот звук в наступившей тишине показался мне оглушительным. Дедушка был высок, с прямой осанкой и явно военной выправкой, величественен, но прямо сейчас в каждом его движении скользили напряженность и осторожность, словно он боялся спугнуть меня. Словно не верил, что стоит ему сделать шаг и я не исчезну, не отпряну, не убегу, вновь обвинив в смерти матери…

Я смотрела на него задрав голову и внезапно почувствовала себя совсем маленькой. Не взрослой женщиной, прожившей две жизни и слишком многое знающей о предательстве, боли и смерти. Не наследницей и не пешкой в чужих руках, а девочкой, которая когда-то потеряла мать и так отчаянно испугалась новой боли, что предпочла отвернуться от единственного человека, который мог разделить её горе. Губы дедушки дрогнули, так словно он хотел что-то сказать, но не смог. Лишь выдохнул рвано и глухо. А потом он наклонился и обнял меня. Крепко и почти отчаянно. Одной рукой он прижал меня к себе за плечи, другой осторожно коснулся моего затылка, как будто приглашая меня прижаться к его груди щекой. Я чувствовала, как его ладонь подрагивала на моих волосах.

И я не выдержала.

Слёзы хлынули сами. Я вцепилась в его камзол, уткнулась лицом ему в грудь и впервые за очень долгое время позволила себе плакать не из страха, не от бессилия, не от злости, а от облегчения. От того, что меня не оттолкнули. От того, что меня всё еще ждали.

— Глупая девочка, — прошептал эрцгерцог. — Моя бедная, упрямая, несчастная девочка… Как же ты могла подумать, что я ждал от тебя извинений?

— Но я… — попыталась возразить я, всхлипнув. — Я столько лет…

— Ты была ребенком, — перебил он, но не грубо, а так, что спорить стало невозможно. — Дитя, потерявшее мать.

— Я обижала вас, — прошептала я. — Отворачивалась. Никогда не отвечала на письма. Не приезжала к вам. И даже когда вы сами…

Голос сорвался, прошлая жизнь и эта, слились хороводом воспоминаний о том, как я поступала! Подарки, которые я демонстративно откладывала в сторону и требовала выкинуть. Короткие и сдержанные письма, адресованные дедушкой мне, где между строчками всегда пряталась осторожная надежда, безжалостно жглись в камине. Его визиты, во время которых я пряталась то за головной болью, то за усталостью, то за уроками с учителями, да за чем угодно, лишь бы наша встреча не состоялась!

А он всё равно приезжал. Не навязывался и не требовал, хотя имел на то полное право. Просто приезжал, снова и снова.

— Я должен был быть настойчивее, — прошептал дедушка.

Я резко подняла голову, заметив, как в уголках глаз дедушки блестит влага. И от этого у меня внутри всё перевернулось.

— Нет, — выдохнула я. — Не говорите так, пожалуйста!

На его губах появилась слабая улыбка.

— Значит, мы оба будем учиться не брать на себя чужую вину?

Я невольно улыбнулась.

— Мама называла вас «папушка», — сказала я, не отводя взгляда. — Правда?

Его лицо изменилось мгновенно: дрогнули ресницы, взгляд стал рассеянным, словно он смотрел куда-то вдаль. Туда, где моя мать была еще жива. Где она, смеясь, могла нарушать этикет на официальном приеме и называть грозного эрцгерцога смешным домашним прозвищем. И где он позволял ей это потому, что любил.

— Правда, — ответил он едва слышно. — Только она одна.

Я снова уткнулась ему в грудь.

— Значит, мама говорила о вас, — прошептала я. — Даже если это был просто сон… она любила вас, теперь я знаю это…

Дедушка неловко погладил мою щеку, как будто давно отвык от таких жестов.

— Она была доброй, — сказал он. — Упрямой и слишком доверчивой к тем, кого любила, но при этом беспощадной к тем, кто причинял боль слабым. Она смеялась так, что в доме становилось светлее. А когда родилась ты…

Его голос оборвался, а я затаила дыхание.

— Когда ты родилась, она написала мне письмо, — продолжил дедушка после паузы и процитировал строчку из письма. — «Папушка, у неё твои глаза и твой цвет волос. Боюсь, характер тоже будет нашим общим. Приезжай скорее, ты должен увидеть свою внучку».

— У вас есть это письмо? — прошептала я.

— Есть, — дедушка чуть отстранился и посмотрел на меня. — Я храню все, что связано с вами…

Слезы снова покатились по щекам. Сколько же всего у меня отняли? Драгоценные воспоминания, которые могли быть и которых не стало. Письма матушки, рассказы о ней… Тепло и нежность. У меня отняли любящего дедушку, и сделали так, чтобы я сама считала это своим выбором. Много лет мачеха с Милисой настраивали меня против него, с попустительства отца, но это не оправдание. Чем я думала? Где были мои мозги?! Ради их дешёвого одобрения отталкивала единственного, искренне любящего меня человека. Только в этот момент я в полной мере осознала, как много потеряла в прошлом.

Перолак Диэйт. Только от имени отца внутри яркой свечой вспыхнул гнев, но я потушила его. Сегодня я получила назад не оружие против отца и мачехи. Я обрела семью.

— Можно… — я запнулась, внезапно смутившись собственной просьбы. — Можно я когда-нибудь прочитаю его?

— Зачем откладывать? Можно даже сейчас, если ты захочешь. Я привез шкатулку с письмами…

— Хочу! — выпалила я. — Очень хочу!

— Каро, доченька моя. Но сначала стоит поужинать! — голос отца прозвучал неожиданно.

Я забылась! Забыла, что мы с дедушкой не одни, и что нашему общению есть свидетели.

Свидетели, которым совершенно не нужно, чтобы мы оказались наедине!

— Перолак, какие проблемы? Прикажи слугам принести ужин для Каролины в ее покои…

— В твои, дедушка. — Поспешно поправила его. — Я… так много хочу спросить о матушке! Боюсь, мне будет очень совестно, если мы проболтаем долго и тебе придется в ночи идти в гостевое крыло, а не сразу лечь отдыхать.

Отец с мачехой быстро переглянулись, тревожно, по-настоящему испугавшись. Батюшка растерялся. С одной стороны, не смел перечить эрцгерцогу, но с другой оставлять меня с дедушкой наедине боялся до дрожи. Вдруг я скажу лишнее? Вдруг правда о том, что они натворили, сорвется с моих губ? Они поняли друг друга без слов. Мачеха решила действовать и тут же шагнула вперед, растянув губы в притворной улыбке:

— Каролина, девочка моя, ну куда ты в таком заплаканном виде?! Дай я хоть слёзки тебе вытру!

Её голос лился мягкой и спокойной рекой, той самой фальшивой заботой, которую я сама лишь недавно научилась распознавать. Леди Эмилия мягко, почти незаметно оттеснила меня от дедушки и увела в сторону, доставая кружевной платок. Коснулась им моего лица, бережно, на виду у всех. А потом наклонилась, будто обнимая, и пальцы её впились в мои предплечья так больно, что я едва не вскрикнула.

— Не знаю, что ты замыслила, — прошипела она мне в ухо, — но хорошенько думай, что и кому говоришь. Ты же не хочешь расстроить любимого папочку?

Применила ранее безотказный аргумент! Она умела виртуозно играть на моих эмоциях, подавляя нужное ей. Сколько раз я сносила унижения и молча терпела обиды, только бы не расстраивать лишний раз отца. Которому не было до меня дела! Но теперь во мне что-то изменилось. И, кажется, мачеха это почувствовала. Потому и добавила уже не просьбу, а угрозу:

— Помни, что в своём доме он всегда знает, кто и что говорит.

— А можно и мне с вами? — в игру включилась и Милиса, мгновенно уловив страх матери. — Было так трогательно узнать о прошлой герцогине, которая подарила мне лучшую сестру на свете!

От её наглости у меня перехватило дыхание. Мачеха уже открыла рот, готовая поддержать дочь, но эрцгерцог холодно оборвал Мили:

— Полагаю, юная леди, что воспитание не позволит вам читать чужие письма.

«О, воспитание ей много чего позволяет и не только такие мелочи, как чтение чужой переписки!» — мысленно поправила дедушку, едва удержав на лице нейтральное выражение.

Милиса изменилась в лице и стушевалась под ледяным взглядом дедушки. С ним её обаяние и очарование, действующие на других безотказно, дали сбой.

— Перолак, считаю, вы поймете моё желание поговорить с внучкой по-семейному. Без лишних глаз.

Сказано было спокойно, совершенно обыденно, но в этих словах прозвучал приговор для моей родни. Одной фразой дедушка ясно дал понять всем присутствующим: к его семье они не имеют никакого отношения.

— Как вам будет угодно, — выдавил отец.

Он успел лишь бросить на меня острый и предупреждающий взгляд. От которого внутри на миг сжалось сердце, но я уже не была одна. Воспользовавшись мгновением, я вырвалась из цепких пальцев мачехи и почти с отчаянным облегчением взяла дедушку под руку. Мы вышли из столовой, и мне показалось, будто я выскользнула из клетки с хищником.

Правда, рядом шел другой хищник, который был куда страшнее, сильнее, тот, кому боялись перечить. Однако его присутствие не пугало меня. Напротив, впервые за долгое время я почувствовала себя защищённой.

За дверями ждали Оуэн и Рози. Один лакей всё ещё дежурил у входа, второй, видимо, уже помчался докладывать о случившемся. Я представила своих людей эрцгерцогу и велела им следовать за нами. Я не могла оставить их на растерзание за верность мне. Слуга дедушки, который объявился в холле лишь в момент, как мы шагнули из столовой, тоже бесшумно двинулся следом. Тень он что ли?

Мне не верилось, что мы наконец-то встретились и эта встреча принесла мне больше, чем я могла надеяться. В глазах дедушки я видела безоговорочную любовь, то тепло, которого мне не хватало всю жизнь. Лишь крепкая рука эрцгерцога под моими пальцами убеждала меня в том, что это не сон. Только пережитое напряжение все же дало о себе знать. Подъем по лестнице превратился в пытку. Ноги дрожали, дыхание сбивалось, на лбу выступил холодный пот. К последним ступеням я уже не просто держалась за дедушку, мне пришлось полностью опираться на него!

— Каролина, ты в порядке? Мне не нравится твоя бледность, — встревожился он.

— Всё хорошо. Просто переволновалась, — солгала я, потому что правда требовала слишком многих объяснений.

А как правильно напомнила мне мачеха, в этом доме от отца невозможно что-либо скрыть, особенно, когда тот желает что-либо узнать! С его-то магией теней!

Стоило нам оказаться в его покоях, как дедушка тут же усадил меня в кресло и приказал слугам позвать к нам приехавшего с ним личного лекаря.

Рози же метнулась к столику с графином и подала мне стакан воды.

— Прости, я не знал, что ты действительно так плохо себя чувствуешь, — сокрушенно произнес эрцгерцог. — Может, перенесем наш разговор на завтра? И, как жаль, что в этот раз я не привез с собой мага жизни… Он бы в миг поставил тебя на ноги!

— Нет-нет! Ваше присутствие является для меня лучшим лекарством от слабости, — поспешила заверить его, прекрасно понимая, что у меня единственный шанс поговорить с ним сегодня, а невовремя накатившая слабость такая мелочь, по сравнению со всем остальным. — В маге жизни нет необходимости, уверена, ваш личный лекарь подтвердит, что мое состояние — последствия от длительной мигрени.

Сказала, а сама в упор смотрела на эрцгерцога. Поймет ли он мой намек? Сообразит? Медленно дедушка опустил веки. А его слуга, до этого стоящий прямо за его спиной, буквально испарился! Вот был человек, и р-раз, нету! Что ж, да помогут мне Вейстерские боги!