27

…Слезы катились по белым ресницам… руки широко разведены… кровь капала из-под оков… соль жгла глаза…

Равенна неслась сквозь темный коридор; стены вокруг нее сжимались, но сам зал тянулся бесконечно. Был только один путь — вперед, и она бежала изо всех сил, помогая себе взмахами крыльев, чтобы прибавить скорости.

— Беги, — гнал ее голос отца, — беги, мой вороненок.

Она бежала и бежала, но приоткрытая дверь в конце коридора не становилась ближе…

…Трон из белого дуба, опаленный сверху… волны вскипают и бьются о скалы внизу… Они с тобой, вороненок. Всегда…

Бросившись к двери, Равенна ввалилась в уютную гостиную материнского коттеджа. Издалека доносился глухой рокот прибоя, а в окна просачивался серый свет, освещая Эйн, сидевшую на глубоком мягком сиденье у подоконника.

— Мама, — Равенна едва выговорила это слово, захлебываясь им.

…твой отец был прав… единороги кричали, их рога были испачканы кровью… не надо, крошка… в глубоком сне нет сновидений… тогда почему я вижу…

Равенна рухнула перед матерью; лицо ее было мокрым от слез, когда Эйн наклонилась, чтобы нежно коснуться ее щеки. Улыбка матери была ласковой, но искаженной, какой-то неправильной — словно Равенна не могла в точности вспомнить ее черты.

— Любовь моя, почему ты покинула нас?

Сердце Равенны екнуло.

— Я не покидала! Мама, клянусь…

— Но это так. Мы с отцом отдали свои жизни за твою. Неужели ты не отомстишь за нас?

— Отомщу! Обещаю!

…но разве ты не видишь, всё это безумие… выбрасывать свою жизнь… спроси меня, как подобает королеве… соленая вода жгла глаза…

Равенна ахнула, заставляя себя проснуться.

Ночь была тихой и неподвижной — разительный контраст с ее неистово бьющимся сердцем. Она повернула голову на подушке; волосы прилипли к шее от холодного пота.

Она моргала, пытаясь прогнать тьму и дымку перед глазами; желудок скрутило от дурноты. Боги, ее сны никогда еще так не переплетались с видениями. Она не могла разобрать, что было вымыслом, а что реальностью, где пророчество, а где — просто страх.

Дни, проведенные во власти того самого видения, тревоги из-за кандалов и их странного притяжения, лишили ее душевного покоя. Эти мысли не покидали ее, и хотя она с головой бросалась в любые дела, чтобы отвлечься — работала с плотниками над эскизом своего трона, встречалась с восточными племенами для переговоров, до изнеможения скакала на толстом члене Валлека — кошмары всегда находили ее.

Словно касаясь кончиком языка больного зуба, она не могла удержаться. В этот страх, каким бы неприятным он ни был, было слишком легко погрузиться.

Несмотря на жар, исходивший от спящего за спиной азаи, по спине пробежал озноб. Одеяла вдруг стали слишком тяжелыми, а воздух в спальне — слишком спертым.

С помощью магии она осторожно приподняла тяжелую руку Валлека, ровно настолько, чтобы выскользнуть из-под ее веса. Она заставила руку зависнуть в воздухе, боясь разбудить его.

Он спросит, что ее тревожит. Попытается утешить.

И то, и другое сейчас могло ее сломить; она не вынесла бы его нежности. Только не тогда, когда в ушах всё еще звучал призрачный голос матери.

Бесшумно продев руки в рукава халата, она медленно опустила его руку обратно на постель. Выждав мгновение и убедившись, что он не проснулся, Равенна на цыпочках вышла из спальни и направилась по коридору.

Здесь был кабинет, купальни, но она не искала убежища ни в одной из их комнат. Вместо этого, стараясь не шуметь, она вовсе покинула их покои под безмолвными взглядами ночных стражей.

Каменные плиты холодили босые ноги, но Равенне было всё равно. Сердце колотилось, заставляя ее идти быстрее. Она вздрогнула, когда ночной воздух коснулся влажной кожи; мокрые волосы липли к спине и сложенным крыльям.

К тому времени, как она выбралась на крепостную стену, ее едва не вывернуло наизнанку.

Жадно хватая ртом свежий воздух, Равенна вцепилась в каменный зубец стены. Ночной бриз прошивал халат насквозь. Приближалась осень, в ветре чувствовался отчетливый холод, но Равенна не находила сил вернуться внутрь. К спящему мужу, который любил ее, который ради нее подчинил своей воле целое королевство.

Боги, как она могла не любить его за это? Всё, что он сделал, всё, кем он был…

Равенна любила свою пару так сильно, что это причиняло боль. И это было ужасно.

Она не должна была его любить — любовь делала всё гораздо мучительнее. Как она могла любить его, быть его парой, быть его королевой — если это означало отказ от мести? Образ матери преследовал ее; искаженное лицо служило зловещим напоминанием о клятве.

Играя роль его королевы и жены, она позволила себе отклониться от того, что поклялась совершить. Жертва родителей не должна быть напрасной — Амаранта обязана пасть.

Но и это пугало. Как она может искать мести, если это означает потерю Валлека или, что еще хуже, угрозу для его жизни? Она не могла. Отказаться от него, от их связи сейчас было бы равносильно тому, чтобы вырвать собственное сердце.

Валлек никогда не позволит ей отправиться в Фэйрилэнд, чтобы противостоять Амаранте в одиночку. Он либо запретит ей идти, либо двинется следом. Равенна не могла и помыслить, что с ним что-то случится. Он нужен своему народу. Он нужен ей — живым.

Под холодным светом луны не было ни надежды, ни пути вперед. Как можно идти по двум дорогам сразу?

Рассудок изнемогал; она обхватила себя руками и побрела дальше по стене.

— Мама, мама, — плакало ее сердце. — Это ты бросила меня первой.

Валлек не вполне понимал, что именно разбудило его среди ночи, — он лишь почувствовал, что лежит в постели один. Ощущения обострились в мгновение ока; он коснулся простыни рядом с собой и ощутил, что она уже почти остыла.

— Равенна? — негромко позвал он.

Тишина.

Откинув одеяло, Валлек обошел комнату за комнатой, выкликая ее имя, но нигде не находил. Ее не было даже в купальнях. В животе поселилось недоброе предчувствие, и он быстро натянул свободные льняные штаны.

Стоило открыть дверь в покои, как выяснилось, что одного из двух стражников на посту нет. Оставшаяся воительница склонила голову.

— Где она? — спросил Валлек.

— Прошу за мной…

Стражница вела его вниз по лестнице, через несколько поворотов, передавая из рук в руки другим часовым ночного дозора. Один за другим они указывали путь, пока не вывели его на зубчатые стены внешней цитадели.

Ночной ветер укусил обнаженную грудь, стоило ему выйти наружу. Очередной гвардеец молча кивнул и указал вдоль стены. Там, на фоне массивных зубцов, стояла его пара; ее волосы развевались на ветру, точно черное знамя.

Сердце Валлека сжалось от того, какой маленькой она казалась на фоне каменных укреплений. Зверь внутри беспокойно заходил кругами, чуя неладное. Раньше она никогда не покидала их постель по ночам.

Тревога росла, пока он шел к ней. В последнее время она была сама не своя. Терзаемая видениями, суть которых она не желала раскрывать, Равенна особенно тяжело перенесла историю с кандалами. И как бы она ни старалась скрыть свои заботы, Валлек не был слеп и видел темные круги, залегающие под ее глазами.

Он думал, что виной всему бремя, внезапно легшее на ее хрупкие плечи. Роль королевы не ограничивалась сияющими платьями, и хотя она встречала все трудности храбро, он не мог винить ее за то, что она начала сгибаться под этим гнетом. Он хорошо помнил свои первые дни на троне и бессонные ночи, когда его давил груз собственных решений.

Чувство вины подступило к горлу. Он потребовал от нее слишком многого за столь короткий срок. Всего за несколько дней парой слов он изменил всю ее реальность. Валлек ни о чем не жалел — он хотел видеть ее рядом с собой, — но сейчас, приближаясь к ней, он не мог отделаться от мысли, что перегнул палку.

Она не могла его не чувствовать: он замер всего в шаге от нее. Но ее взгляд оставался прикован к темному горизонту, а черные волосы струились вокруг мягкими волнами. Она крепко обхватила себя руками — не только ради тепла, но словно пытаясь удержать саму себя, не дать себе рассыпаться.

Валлек тщательно подбирал слова, отбрасывая одну пустую любезность за другой. Наконец он решился и спросил очень, очень тихо:

— Почему ты здесь, любовь моя?

Она ответила не сразу — пауза затянулась так долго, что он уже не чаял услышать голос.

Наконец она прошептала:

— Плохие сны.

— Видения? — При мысли о том, что она увидела нечто, заставившее ее бежать на холод, в груди Валлека все сжалось от дурноты.

— Кое-что из них.

Уклончивый ответ сорвался с застывших губ. Она явно вознамерилась играть роль загадочного мистика, ее мысли витали где-то далеко. Осторожно приблизившись, Валлек рискнул положить руку ей на поясницу. Ткань халата была прохладной на ощупь и скользила под ладонью, точно холодная вода.

Зверь внутри заскрежетал зубами, горя желанием утешить ее, исправить всё. Он даже не знал, в чем дело, но инстинкт велел сокрушить любую причину ее печали. Будь это нечто материальное, что можно раздавить кулаками, выпотрошить Гормхимом или втоптать в землю сапогом — он бы не задумывался ни секунды. Но он боялся, что беды его загадочной фэйри нельзя уничтожить грубой силой.

Политика научила его, что проблемы, решаемые мощью мышц, — самые простые. В силе его рук никто не сомневался с малых лет. Но дела разума и сердца требовали куда большей тонкости и стойкости.

Он считал себя неплохим политиком — конечно, не чета Эйдис, — но стоя здесь, на стене, под холодным ветром, Валлек засомневался в себе. Это была роскошь, которой он не позволял себе годами. В этот критический момент, когда каждый следующий шаг казался судьбоносным, почва под ногами ощущалась зыбкой. Равенна сейчас напоминала тонкое стекло. Он боялся, что одно неверное слово или жест — и она разобьется.

Но и бездействовать он не мог. Он видел ее страдания и должен был облегчить их, чего бы это ни стоило.

— Скажи, как мне помочь тебе, жизнь моя? — взмолился он.

Слеза скатилась по ее бледной щеке, но она не пошевелилась, чтобы смахнуть ее. Всё нутро Валлека кричало: «Обними, укрой своим телом от всего зла мира!». Он мог защитить ее. Его рука дернулась, желая утереть ее слезы, но он не посмел двинуться.

— Я вижу их лица и… я знаю, что подвела их, — прошептала она.

Внезапно она повернула голову и посмотрела на него. Это движение было таким резким, что у Валлека упало сердце. Лунный свет дрожал в ее затуманенных глазах, и он с ужасом осознал, как близко к краю она стоит. Не только к краю этой стены, но и к грани собственного рассудка.

— Равенна, — простонал он ее имя, — прошу тебя. — Он и сам не знал, о чем именно просит, он просто умолял ее вернуться к нему.

Ее глаза, полные призраков, были странно холодными, когда она произнесла:

— Мои родители умерли ради меня. Чтобы я была в безопасности. Я видела их во сне.

Валлек медленно кивнул. Он догадывался о трагедии в ее прошлом; она никогда не говорила о живых родственниках. Лишь обрывки воспоминаний о детстве, проведенном в тайне с матерью-человеком — об отце-фэйри она и вовсе почти не упоминала.

Это была лишь крупица информации, разжигающая любопытство. В этом была вся она: приоткрыть завесу, но оставить главное в тени. Он чувствовал, что за этим кроется нечто большее, но опять же — не смел давить.

— Подобная жертва оставляет след на ком угодно, — мягко сказал он. Его собственные родители умерли рано: отец — в бою на службе у Мордиса в одной из его мелких распрей, а мать — всего год спустя. Ослабленная потерей мужа, она стала легкой добычей для «потницы», выкосившей Балмирру. Если бы не Эйдис, скрепившая остатки их семьи, судьба Валлека была бы куда печальнее.

Смерть его родителей казалась бессмысленной. В юности он часто давал волю гневу, пытаясь переварить горе. Его отец погиб ни за что, утянув за собой и мать, и оставив детей сиротами. Это оставило шрам, но он понимал, что рана Равенны — иного рода. Судя по ее словам, ее родители погибли ради чего-то значимого. Ради жертвы.

На холодном ветру Валлек осознал, каким непосильным бременем может стать такая смерть.

Равенна поджала губы и покачала головой:

— Они умерли ради меня. Ни за что.

— Нет, — выдохнул он. — Они умерли, защищая то, что любили больше всего на свете. Это благородная смерть.

Слезы хлынули из ее глаз уже по-настоящему, пугая Валлека. Боги, он только всё портил.

— Я не хотела их смерти! — процедила она сквозь зубы. — Я хотела, чтобы они жили!

— Верю, любовь моя. Такой выбор не бывает легким. Но ты значила для них достаточно, чтобы эта жертва стоила того.

— Но это не так, — прошептала она, разбивая ему сердце. — Я этого не стою.

— Стоишь! — рыкнул он, голос вышел грубее, чем он планировал. — Ты стоишь любой жертвы. Я бы отдал свою жизнь за твою, не раздумывая. С радостью.

Это было ошибкой.

Ее глаза округлились от ужаса. Она судорожно глотнула воздух и вцепилась в его предплечья; ногти вонзились в кожу.

— Нет! Поклянись, что не сделаешь этого!

Ее требование резануло его по душе, точно острый коготь. Он не мог этого обещать, ведь это противоречило всему его существу, всему, что он к ней чувствовал.

— Валлек…

— Я не могу обещать, потому что знаю — это правда. Я бы умер за тебя, крошка. Для меня это было бы честью.

Из ее груди вырвался стон — бессловесный звук муки, пронзивший его решимость. Слезы катились по лицу, и когда ее руки бессильно опали, Валлек отбросил свое упрямство. Нет нужды спорить. Ему не нужно было умирать за нее сегодня. Он предпочел бы жить для нее — и дать ей то утешение, которое мог.

Когда он шагнул ближе, чтобы обнять ее, она сама приникла к его груди. Спрятав лицо между его мышцами, она зарыдала — горько, нещадно, и ее маленькое тело содрогалось от этих рыданий. Валлек крепко обхватил ее; его душа обрела подобие покоя от того, что она снова там, где ей место, хоть она и омывала его кожу слезами.

Он не знал, в чем причина, но просто стоял в тишине, издавая низкое, успокаивающее мурлыканье. Ее плач прерывался лишь всхлипами:

— Ты не можешь… не можешь…

Валлек молчал, не желая расстраивать ее еще сильнее.

Укрывая ее от ветра, он прижался губами к ее волосам. Валлек держал ее долго, желая, чтобы она впитала его силу и уверенность. Он дал бы ей всё, что угодно. Стоило только попросить.

— Я люблю тебя, крошка, — прошептал он ей в висок. — Вот почему я бы положил жизнь за тебя. Твои родители тоже любили тебя, я уверен. Ты жива и здорова, а значит, ты их не подвела.

— Я видела тебя… — она захлебнулась рыданием, — видела тебя в цепях.

Кровь застыла в жилах от ее сбивчивых слов, но он не подал виду. Не позволил мурлыканью перейти в рык и не стал сразу отрицать, что его, Валлека Дальнозоркого, никогда не заковать в железо. Он лишь прижал ее еще крепче. Боги, неужели часть этих слез была пролита по нему? Он этого не допустит.

— В твоем видении я был мертв?

— Н-нет…

— Тогда не трать слезы на меня, жизнь моя. Никакие цепи меня не удержат.

Конечно, было глупо надеяться, что его уверенность или неуклюжая попытка пошутить осушат ее слезы. Он поморщился, когда она зарыдала с новой силой; ее тело дрожало сильнее, чем вибрировала его грудь от мурлыканья.

— Я не вынесу этого, — прошептала она. — Я не позволю тебе тоже умереть за меня.

Эти слова уязвили его самоуверенность, и Валлек снова отбросил ее в сторону. Сейчас ей нужны были не доказательства его силы, а нежность.

— Меня трудно убить, — пообещал он, — к тому же мне есть ради чего жить. Королевство под управлением. Пара, за которой нужен глаз да глаз.

Она шмыгнула носом у него на груди — звук куда более приятный, чем рыдания. Придерживая ее за затылок и баюкая, он начал мерно покачиваться из стороны в сторону.

— Клянусь тебе: прежде чем я соберусь умирать, я проживу долгую и счастливую жизнь ради тебя. — Он не согласен был на меньшее, чем десятилетия рядом со своей яростной фэйри. Он хотел увидеть, как расцветет их общее королевство. И когда придет срок уходить в мир иной, он сделает это старым, толстым и довольным. И она будет рядом.

Она ничего не ответила, но рыдания постепенно стихали. Он не мог избавиться от чувства, что ее гнетут не только родители и видения, но и какая-то тайна, которую она от него скрывает. Было ясно, что страхи и бремя заставили ее бежать в ночь. Столько всего на сердце… а она до сих пор молчит.

Но его досада могла подождать. Как и ответы. Он ждал долго, подождет еще. Этой ночью он будет просто держать ее. Этой ночью он завоюет еще крупицу ее доверия.

Пока она не доверится ему полностью, Валлек будет укрывать ее от холода и вытирать ее слезы. В конце концов, в этом и состоит долг пары — делить и горе, и радость. Быть королем — значит не только выходить в свет с прекрасной королевой под руку, но и нести свою королеву на руках, когда ей нужна опора.

— Пойдем внутрь, здесь холодно, — мягко настоял он.

Она лишь едва заметно кивнула, но Валлеку этого было достаточно. Подхватив ее, он прижал ее к груди и зашагал обратно в цитадель. Равенна обвила руками его шею, уткнувшись лицом в изгиб плеча.

Вот так, крошка. Я держу тебя.

Он быстро занес ее внутрь, прочь от ветра, в тихую безопасность их постели. Внимательные взгляды стражи провожали их; гвардейцы склоняли головы перед своим королем и королевой. Каким же облегчением было снова оказаться вдвоем за закрытыми дверями. Уложив ее в постель, он забрался следом и накрыл их одеялом с головой. В этом теплом коконе она прижалась к нему, спрятав голову под его подбородком.

Валлек больше не произнес ни слова, лишь мерно и тихо мурлыкал. Обнимая свою пару, он пообещал себе, что этой ночью будет охранять ее сон. Никаких больше видений, никаких слез — об этом он позаботится сам.