В XII веке между норманнской Сицилией и англо-норманнской Британией наладился культурный обмен. Английские ученые и клирики отправились к сицилийскому двору. Перед ними открылась возможность ознакомиться с естественнонаучными сочинениями арабов и греков, отсутствующими в библиотеках Англии. Результаты обмена ошеломляют. В английских бестиариях середины XII в. внезапно появляются изображения, восходящие к иконографии античного мира, представленной мозаиками Сицилии. Таков сюжет охоты на детенышей тигрицы, чье внимание похититель отвлекает, разбрасывая по пути зеркала{38}. Красочные миниатюры с изображениями рыб и подводного мира, дракона, индийского слона скопированы с римских мозаик. Такая трансляция классических сюжетов уберегла их от мертвящего дыхания христианского «Физиолога»{39}. Добавленные толкования не изменили содержание новых сюжетов. Некоторые образы вообще остались без толкований. Эпоха Высокого Средневековья восстанавливала воображаемое прошлое в самых ярких красках.
В это время Хильдегарда Бингенская создавала свой инфернальный бестиарий.
Неслыханное чудовище Хильдегарды поражало воображение не внешним видом, а истекающим от него ужасом. Василиск Хильдегарды — целиком противоестественное существо. Он порожден дьявольским коварством древнего змия. Неслучайно у авторов бестиариев возникла защитная реакция. Механизм рассеивания ужаса действовал так. В бестиарии Пьера де Бовэ (1218) василиск рождается из яйца, которое откладывает петух и высиживает жаба (все обходится без ядовитых червей и дьявольских уловок). В энциклопедии ученого доминиканца Винцента де Бовэ (†1264) уже звучит сомнение в реальности такого рождения. А Альберт Великий (†1280) прямо заявляет: «Иные говорят, что василиск выводится из яйца петуха, но это совершенно неверно и невозможно». Таким образом, попытка «одомашнить» василиска, рассказывая о браке петухов, не прошла. Морализаторский опыт Александра Неккама остался вне бестиариев, но отразился в энциклопедиях. Сюжет же Хильдегарды, где хоть мы и видим змеиное или куриное яйцо и жабу, но все в нем вершится дьявольской силой, придал истории василиска высшую достоверность. Оставалось полшага до триумфа бестиария теологов, перенасыщенного аллегориями и инфернальной энергией.
У авторов бестиариев, ориентированных на светского читателя, была другая задача. Дитя дьявола следовало отделить от «настоящего» василиска, и потому оно получило особое имя — кокатрис{40}. Началась сборка нового василиска. Какие фрагменты прошлого досье царя змей были использованы, показывает анализ портрета кокатриса в XVIII книге энциклопедии «О свойствах вещей» Бартоломея Английского (ок. 1250).
По традиции, заданной Исидором Севильским, сначала поясняется значение имени. «Кокатрис — имя василиска по-гречески и regulus на латыни, и означает оно царька, ибо он царь змей». Затем целиком цитируются сведения о василиске из «Этимологий» Исидора Севильского, из чего можно заключить, что кокатрис воспринимается Бартоломеем как змея. Далее энциклопедист дает обширную выписку из труда Плиния, начиная со сведений о катоблепе. По ходу изложения в текст Плиния вносятся детали, меняющие исходную картину.
Конструирование новой фигуры осуществляется так:
— Всякий, кто посмотрит в глаза катоблепу, тотчас погибает (пишет Плиний). То же самое свойство у кокатриса и змеи, которую порождает провинция Киренаика (Sуrena), имеющей тело величиной с кокатриса и хвост длиной в двенадцать пальцев; на голове у нее пятно, как драгоценный камень; шипением она отпугивает всех змей (пишет Бартоломей). Отметим: у Плиния длина змеи в двенадцать пальцев, а у кокатриса такой длины хвост.
— Иссушает и сжигает листья и травы не только прикосновением, но и шипением и словно громом и молнией, поражая гнилью и разрушая все вокруг себя (у Хильдегарды Бингенской василиск убивает жертву дыханием, словно поражая громом и молнией).
— И все же ласка побеждает его, ибо укус ласки — смерть для кокатриса, как и укус кокатриса — смерть для ласки. Но предсказывают, по правде спасет ее то, что ласка предварительно съест руту. Здесь требуется комментарий: сведения о домашней ласке и руте восходят к Аристотелю и свидетельствуют об эрудиции Бартоломея. «А ласка, когда сражается со змеей, наедается руты, так как запах ее ненавистен змеям» (Аристотель. История животных. IX. 47). В средневековой Европе «История животных» Аристотеля не была известна до перевода «Китаб ал-хайаван» («Книги о животных») ал-Джахиза с арабского языка на латинский Михаилом Скоттом в начале XIII века{41}. Бартоломей блеснул познаниями, но сведения о противоборстве ласок с обычными змеями в данном случае бесполезны. Домашних ласок древние греки держали для ловли мышей. Поедание лаской пахучей руты, конечно же, мифологический мотив, легко утрачивающий смысл при перемещении в другие контексты[21]. У Плиния ласка не сражается с василиском. Их взаимно губит могучая сила антипатии. В этом противостоянии ласке не нужны дополнительные ресурсы в виде руты. Сведения Аристотеля о враждебности ласок к обычным змеям Бартоломей Английский превращает в битву ласки с василиском, вернее, с инфернальным кокатрисом. В этом неладно скроенном «ученом» сюжете Т. В. Цивьян видит мифологическую глубину, которой на деле там нет. Прописав досье руты{42}, исследователь не учла досье василиска (а их неопределенное множество). При встрече ласки с василиском-горгонией рута не помогла бы. Любопытный стих Якоба ван Меерланта (XIII в.), где сказано, что победить василиска можно, обвешавшись зеленой рутой с головы до ног, Т. В. Цивьян трактует как превращение в руту, которая «оказывается воплощением Героя, вступающего в поединок с Драконом» (в рамках растительного кода модели мира). На мой взгляд, все намного проще. В средневековых легендах герой (рыцарь) для поединка с василиском обвешивался зеркалами (реплика мифа о Персее, который видит Медузу Горгону отраженной на поверхности своего медного щита), в данном случае, замененных рутой.
— И, наконец, последний пассаж, связанный с алхимической темой василиска: «И хотя, покуда он жив, от яда его нет противоядия, все же он теряет свою зловредность, будучи сожжен дотла. Пепел его считается нужным в алхимическом деле, а именно в превращении и изменении металлов». Сведения о пепле василиска отсылают к рецепту мастера Теофила о создании искусственного золота. Как алхимикам заполучить для своих опытов смертоносного кокатриса, Бартоломей не разъясняет.
Кокатрис механически собран из фрагментов трех разных василисков. Тема антипатии между лаской и василиском вытеснена описанием взаимных гибельных укусов. Путем несложных упражнений из досье василиска стерты файлы, указывавшие на его магическую и инфернальную природу. Теперь эта фигура может вновь вернуться на страницы бестиариев.
Фантазия Хильдегарды Бингенской на тему василиска, буквально воспринятая авторами энциклопедий о природе вещей, породила змеепетуха и змею, способную возбуждать ядовитую субстанцию и передавать ее взглядом. Средневековье обрело смертоносного василиска, не числящего в своей родословной змею-горгонию. С учетом тупиковых ветвей, можно говорить и о множестве василисков.
В «Бестиарии любви» Ришара де Фурниваля (XIII в.) наблюдается немыслимая путаница: «Крокодил. Это — дикий змей, коего простонародье называет василиском. Природа его такова, что, если находит он человека, пожирает его, а пожрав, оплакивает до конца своих дней»{43}.
Единственный из старофранцузских бестиариев, упоминающий яла (eale), — бестиарий Пьера де Бовэ, — называет яла сентикорой (centicore) и рассказывает о его вражде с василиском (Пьер де Бовэ. Бестиарий любви. III. 223).