От теолога Гонория Августодунского, занятого аллегорическими толкованиями, трудно ожидать загадок, тем не менее, они есть. Гонорий, современник Хильдегарды, толкует образ василиска, взятый из сочинений предшественников, где он отнесен к рептилиям. К какому именно виду существ причисляет василиска сам Гонорий — неясно, поскольку тот называет его четвероногим. То, что василиск означает смерть — ожидаемо, но что означает зверек ласка в аллегорическом мире Гонория? Птиц василиск убивает ядовитым дыханием, как о том говорится у Солина; у Исидора Севильского птицы гибнут под взглядом василиска. Внезапное появление у змеи четырех ног остается загадкой. Скорей всего, это результат усилий теологов, отреагировавших на созданный писателями и художниками светский бестиарий. Влияние же Хильдегарды Бингенской на творчество Гонория проявилось не в деталях, которые наследуют традицию, а в переводе василиска в категорию «смерти». Деформации этой виртуальной фигуры коснулись ее внешнего образа, а не свойств. Неизменным осталось лишь имя.
«Василиска же, или царька, считают смертоносным четвероногим животным, от дыхания которого погибает всякий, в кого оно проникнет. Пролетающие над ним птицы сгорают от его дыхания и падают замертво, теряя оперенье, словно оно опалено огнем. Эта губительная сила, делающая все безжизненным, преодолевается лаской. Василиск означает смерть, так как своим прикосновением убивает все живое. Птицы же падают с высоты, ибо предопределено при смерти телу лишаться души. Он [василиск] опирается на четыре лапы, подобно тому, как род человеческий четырьмя путями влечется к погибели, а именно: первый — через лицемерие, второй — через нарушение естественного закона, третий — через нарушение писаного закона, четвертый — через пренебрежение Евангелием. Все они побеждаются лаской, подобно тому, как плоть Христа смерть смертью попрала[20]»{31}.
В христианской письменности «аллегория» устанавливала связи между буквальным смыслом текста (в данном случае, зоологического) и возможными более глубокими, духовными смыслами представленных в нем образов. Содержанием христианской аллегории часто была реальность будущего. Так христианская аллегория становится подобной языческим оракулам и предсказаниям. Для человеческого рода у теологов были только мрачные прогнозы. Представление же об антипатии между василиском и лаской, восходящее к Болосу из Мендеса, причастному к герметическим знаниям эллинизированного Египта, не затерялось во времени, но, напротив, через пятнадцать столетий оформилось в аллегорию одного из важнейших христианских догматов: «плоть Христа смерть смертью попрала».
Во французском бестиарии XIII века, воспроизводящем анонимную компиляцию 1100 г., изображен четвероногий василиск (аллегория четырех путей погибели). На рисунке — фантастическое животное, передняя его часть как у петуха, а задняя часть звериная (или как у рептилии). В тексте поясняется: василиск — царь змей, которых он убивает запахом, а человека может убить взглядом, что как раз и показано на миниатюре (Dicta Chrisostomi. л. 54){32}. Типологически четвероногий василиск вполне сопоставим с крылатым грифоном, у которого передняя часть туловища орлиная, а задняя — львиная. В обоих случаях фигуры монструозных зверей сконструированы из двух частей. Разница лишь в том, что у грифона голова хищной птицы, а у василиска — голова безобидного петуха. Это обстоятельство представляется мне комичным. А то, что петух приобрел взгляд Горгоны, выглядит просто обезоруживающе.
Совсем иное изображение василиска представлено в английском бестиарии XII века: у него хвост дракона, лебединые крылья, гребень петуха и две птичьи лапы со шпорами{33}. Эта фигура своим рождением обязана алхимическому рецепту мастера Теофила. Но как ремесленный текст перешел в бестиарный сюжет?
Благодаря Александру Неккаму (нач. XIII в.) мы знаем, что такой переход совершился не сразу, да и особой необходимости в нем не было. Тем не менее, змеепетух появился на страницах бестиариев. Все эти таинственные перемены произошли в тени великолепной фантазии Хильдегарды Бингенской. Ее инфернальный василиск превратил позднеантичную змею в гибридное чудовище. В силу неясных причин эта искусственная фигура получила широкое признание. Ответ на загадку следует искать вне литературы о зверях.
Пока же рассмотрим примеры деформации. Анонимный автор Абердинского бестиария (1200–1210 гг., Англия) описание василиска заимствовал у Исидора Севильского, сократив концовку, где говорилось о маленькой змее. А на миниатюре мы видим гигантского хищного петуха со змеиным хвостом. Авторитет Исидора Севильского сохраняет свою силу лишь в описании свойств василиска, тогда как визуальный образ задан новым авторитетом. И в этом заключена загадка, поскольку в тексте говорится о змее, а изображено гибридное чудовище. Как объяснить «слепоту» средневекового человека? Уточню, в чем проблема. Существует зазор между текстом и художественным образом. Они просто не совпадают. Есть основания говорить о немотивированном «провале» во времени и внезапном появлении змеепетуха, внешне не имеющего ничего общего с античной змейкой. В самом тексте о змеепетухе нет ни слова. Новое существо по-прежнему называется василиском. В системе обозначений произошел какой-то сбой. Все эти обстоятельства обычно ускользают от внимания исследователей бестиариев{34}. Изменения связаны не с эволюцией образа, а с пополнением скопища василисков новой фигурой.
«Греческое имя василиск (basiliscus) на латынь переводится как царек (regulus), так как он царь змей. Они скрываются при виде его, ибо он губит их своим запахом, и человека способен убить, лишь взглянув на него. Ни одна птица в полете не минует невредимой его взгляда — как бы далеко она ни была, он пожрет ее огнем своей пасти. Впрочем, василиска побеждает ласка, которую люди запускают в расщелины, где он скрывается. При виде ее он бежит, а она преследует его и убивает. Таким образом, Творец не создал яда, не предусмотрев для него противоядия» (Aberdeen Bestiary, fol. 66r). Коллаж, где сочетаются древний текст и новое изображение (рис. 2), был возможен только в бестиариях.
Рис. 2. Василиск и ласка.
Абердинский бестиарий. Начало XIII века
Французский философ Этьен Жильсон в главе под многообещающим названием «Вйдение мира в XII веке» уделил несколько слов аббату Александру Неккаму, случайно затронувшему тему происхождения василиска (намеренно не указываю, какого из неопределенного множества). У Э. Жильсона для аббата припасена изрядная доля иронии. Для историка средневековой философии учительствующий Александр Неккам — мелкий персонаж. «Согласно общему правилу, — поясняет Жильсон, — авторы трактатов по минералогии, петрографии, ботанике и зоологии при изложении своих предметов не имели иной цели, кроме нравственного и религиозного наставления своих читателей. Во введении к своему трактату «О природе вещей и о похвалах Божественной мудрости» Александр Неккам (1157–1217) предупреждает, что он пишет для того, чтобы обратить умы своих читателей к Создателю всех вещей и побудить их размышлять о Христе, а не об Аристотеле. Результаты этого подхода были губительны. Автора можно извинить за несколько смутные суждения о животных, которых он никогда не видел: «Крокодил — это водяная змея большого размера, опасная для буйволов». Простим ему и описание феникса по Овидию и Клавдиану, но было ли необходимо цитировать Кодекс Юстиниана, рассказывая о такой редкой птице, как петух? Известно, что Александр составил себе о нем странное представление: он утверждал, что в старости петух начинает нестись, и из его яиц, которые высиживают жабы, появляются на свет василиски»{35}.
Э. Жильсон не довел тему до конца, а моя попытка получить нужный фрагмент текста Кодекса оказалась безуспешной. Дело в том, что многотомный Кодекс Юстиниана — свод законов, обнародованный в 529 г. в Византии, переведен на русский язык и издан, за исключением титулов, касающихся магии. Западного исследователя, занятого высокими философскими темами, роднит с советскими юристами пренебрежение к магии. Касательно темы старых петухов и василисков ситуация не столь проста, как это видится Э. Жильсону. Одна из глав трактата Александра Неккама посвящена настоящему василиску, где слово в слово воспроизводится текст римского писателя Солина{36}. Ни о каких петухах там и речи нет. А в другой главе Александр Неккам размышляет о превратностях природы домашних птиц и предается моральным наставлениям. И тут вновь появляется василиск (стоит ли удивляться, ведь их неопределенное множество). В тексте Александра Неккама занимательно все — и риторика, и логика.
«Менее сведущие полагают, что петух является таковым при наличии у него признаков мужского пола. Но в законах Юстиниана сказано, что петух является таковым, если предводительствует курицами. Итак, петух, выделяющийся гребнем, показывает, что проповедник должен быть укреплен шлемом надежды. Борода петуха обозначает зрелость проповеди. То, что его одного достаточно для управления многими курицами, есть напоминание учителю, что и он должен служить на пользу многим. Быстр и проворен петух, пример которого уличает бездеятельность прелата. Кротким кудахтаньем он зовет к трапезе чистым зерном. Так и церковный ректор мягким напоминанием должен обращать внимание подопечных на долженствующее быть услышанным слово ободрения, каковое для верующих является весьма полезным отдохновением души. Как петух бьет себя самого крыльями перед тем, как запеть, так и проповедник должен сам себя побуждать к благим действиям, прежде чем с рвением предаться проповеди. Провозвестник дня приветствует день радостным прославлением, порицая сонливость праздности. Так и проповедник должен предвестить день вечной славы, чтобы подопечные надеждой были подняты к вершинам.
Иногда же, обманутый собственным отражением в зеркале, петух растрачивает силы без пользы. Так и проповедник, пока (о, досада!) чрезмерно восторгается собой, совращается пустой славой, занимаясь многими бесполезными трудами.
И вот, когда петух стареет, он кладет яйцо, которое всякий раз согревает жаба и из которого появляется василиск. Так и тот, кто в старости вскармливает алчность, занят кучей дел (большая забота проявляется об этих делах), и из такого рода занятий, постыдно приобретенных, рождается страдание души, несчастное детище заботы. О, сколько есть таких, кто в старости меняется в худшую сторону, и насколько мало существует богатств, настолько же много тех, кто жаждет денег.
Обычно те, кто занят такими делами, спрашивают, почему петух поет в свой час. Ответить на это можно так: из-за большого жара, [внутренние] жидкости названной птицы закипают и приобретают соленость. Соленость вызывает зуд, зуд порождает возбуждение, от которого происходит наслаждение. Наслаждение побуждает петуха к пению. Природа же ставит определенные пределы для токов жидкостей, поэтому и поет петух в определенные часы.
Спрашивают также, откуда взялся гребень у петуха; ведь у петухов есть гребни, у куриц же их нет. Ответить можно так: причина в том, что мозг у петухов влажный. И снова же, в их мозгу некоторые кости в верхней части соединены непрочно. Тяжелые испарения, рождающиеся из влажности, выходят через поры, но поскольку они тяжелы, то пока они заперты в верхней части, возникает гребень. Напротив, нелегко объяснить, откуда происходит красный подзобок, который в просторечье называют бородой» (De naturis rerum. LXXV; пер. с лат. А. В. Банникова).
Исторически мыслящий исследователь должен объяснить, почему Александр Неккам не соотносит двух разных василисков: сверхъядовитую змею из каких-то неведомых пустынь с диковинным порождением петушиного яйца, высиженного жабой. Мы уже знаем происхождение последнего сюжета. В алхимическом рецепте мастера Теофила старые петухи спариваются и кладут яйца, которые согревает жаба. Из яиц вылупляются василиски — петушки со змеиными хвостами. Собственно, эти сведения и повторяет аббат. Получается, что символический язык алхимиков был настолько неведом большинству образованных людей XII века, что условное описание они приняли за достоверный факт. Может быть, все проще: проповедники не интересовались высоким искусством алхимии.
Здесь есть любопытный экологический аспект, которым пренебрегли и ученый аббат, и его критик, философ Э. Жильсон. Исследователи аграрной истории обратили внимание на связь между распространением на север Европы ужа обыкновенного и разведением крупного рогатого скота. Дело в том, что кучи навоза являются для ужа идеальными местами размножения. Эта неядовитая и неагрессивная змея считалась хтоническим божеством, дарующим благополучие, поэтому деревенские жители не причиняли ей вреда. В XII веке знак изменился на противоположный, благое существо было объявлено василиском{37}. Мало того, что теологи не понимали язык алхимиков, так они еще были страшно далеки от деревенского быта. Вырисовывается портрет наставников, способных лишь компилировать чужие тексты, не вникая в суть вещей. Такой взгляд на предмет многое проясняет в сентенции Александра Неккама о старом петухе; невероятным выглядит лишь наименование домашней змейки василиском.
Приходит на ум и более интересный вопрос: надо ли полагать, что два василиска, упомянутых в трактате Александра Неккама, это просто разные существа? Так оно и есть, василиск Солина и алхимический василиск Теофила не имеют ничего общего, кроме имени. Собственно, это и требовалось доказать, поручитель тому — аббат Александр Неккам. Как можно наставлять грешников, апеллируя к змее, обозначающей зло, равного которому нет ничего на земле? Значимость сведений аббата для истории василиска заключается в литературном свидетельстве об отсутствии инфернальности в рождении некоего существа из петушиного яйца, согретого жабой. Оно названо василиском в рецепте превращения металлов без умысла, и вполне могло иметь другое имя. Остается предположить, что в чьем-то воображении произошло совмещение двух картин, одна из которых взята из сельской жизни с ее навозными кучами, ужами, петухами и жабами.
В воображении же Хильдегарды Бингенской сведения Теофила о старых петухах совместились с адской сценой рождения ледяного существа. Александр Неккам же не был знаком с творчеством мистической аббатисы.