Благодаря извлечениям Плиния из ныне утерянных древних сочинений, мы узнаем, что пишут разные авторы о проявлении зла, исходящего от людей. Речь пойдет о недобром взоре колдуний, ненависти и зависти, порождающей вселенские бедствия. Заодно, ищем ответ на вопрос, правы ли Бория Сакс и ее коллеги, полагающие, что представление о змее-горгонии, убивающей взглядом, является вариантом древней и широко распространенной народной веры в «сглаз», вызывающий несчастье или даже смерть{63}.
Античный мир интересовался этой темой.
«Исигон[23] и Нимфодор[24] передают, что в той же Африке есть семьи, которые занимаются колдовством; от их похвалы гибнут луга, засыхают деревья, угасают младенцы. Исигон добавляет, что такого же рода люди есть среди трибаллов и иллириев (они околдовывают взглядом и убивают тех, на кого долго пристально смотрят ненавистным, по преимуществу, взором); что зло их глаз больше ощущают взрослые; и то (что особенно примечательно), что у них в каждом глазу по два зрачка. Аполлонид[25] заявляет, что есть женщины такого же вида в Скифии, их зовут битиянками, а Филарх, что есть племя тибиев на Понте, и многие другие, подобные им, чьим отличительным знаком является сдвоенный зрачок в одном глазу и образ коня в другом{64}, а кроме того, что их нельзя утопить, даже обремененных одеяниями. Дамон повествует о племени фармаков в Эфиопии, совершенно отличном от них, чей пот при соприкосновении тел приводит к загноению. Цицерон, что из числа наших авторов, также утверждает, что все женщины, имеющие двойные зрачки, повсюду причиняют вред своим взором. Так что подобает самой природе то, что рождает она в человеке обычай, присущий диким зверям, — пожирать человеческое мясо, как и то, что желает она вселять во всякое тело и во взор людей погибель: вот и нет нигде такого зла, которого не нашлось бы в человеке» (Плиний. VII. 2. 16–18){65}.
Одно из таких парадоксографических сочинений, видимо, послужило источником для Гелиодора, автора приключенческого романа, размышляющего о «дурном глазе». Гелиодор иллюстрирует свои размышления двумя «природными» примерами, рассказывая о птице харадр и василиске.
Книги о необычных явлениях пользовались спросом у определенного круга читателей. Как свидетельствует писатель Авл Геллий, в его время (II в. н. э.) труды ранних греческих парадоксографов можно было найти в продаже в Италии. Речь идет о рукописях очень древних сочинений. Эпизод из книги Авла Геллия многое раскрывает в творчестве Плиния.
«Когда мы возвращались из Греции в Италию и, прибыв в Брундизий, сойдя с корабля на землю, стали прогуливаться по той знаменитой гавани, которую Квинт Энний назвал несколько необычным, но весьма изысканным словом praepes (счастливый, сулящий счастье), то увидели связки книг, выставленных на продажу. Я сейчас же с жадностью принимаюсь за книги. Все это были греческие книги, полные чудес и сказочных историй: вещи неслыханные и невероятные, а авторы их — древние, пользовавшиеся большим авторитетом: Аристей Проконнесский, Исигон Никейский, Ктесий, Онесикрит, Филостефан и Гегесий; сами же свитки из-за длительного пребывания в неподвижности покрылись грязью и имели ужасный вид. Однако я подошел и спросил о цене, и, привлеченный удивительной, неожиданной дешевизной, я за ничтожную сумму покупаю множество книг и в ближайшие две ночи быстро их просматриваю; во время чтения я сделал кое-какие извлечения оттуда и отметил чудеса, почти неизвестные нашим писателям, и написал к ним комментарии с тем, чтобы тот, кто прочитает их, не оказался совершенно невежественным и несведущим в слухах о такого рода вещах. <..> Также в этих книгах мы нашли то, что после я прочитал и в седьмой книге «Естественной истории» Плиния Старшего: будто бы в Африке есть некие семьи людей, насылающие чары голосом и речью; стоит им похвалить красивые деревья, густые нивы, миловидных детей, превосходных коней, скот, упитанный благодаря корму и уходу, как все это погибает без всякой иной причины. В этих же книгах также было написано, что губительное колдовство может совершаться с помощью глаз, и передают, что в Иллирии есть люди, которые убивают взглядом тех, на кого долго посмотрят, будучи в гневе, и сами эти мужчины и женщины, обладающие столь вредоносным взглядом, имеют по два зрачка в одном глазу» (Авл Геллий. Аттические ночи. IX. 4. 1–7).
Вскоре отвращение удержало Авла от ненадежных записей, «поскольку они нисколько не способствуют подготовке и укреплению жизненного опыта». Восторг от находки быстро сменился скепсисом, чего не скажешь о Плинии. Упомянутый Авлом Геллием Филостефан из Кирены (III в. до н. э.) — автор географического сочинения о необычных реках, источниках и их обитателях, был почтен Плинием: 29 сюжетов Филостефана вошли в «Естественную историю».
На одной из застольных бесед Плутарха обсуждается тема «дурного глаза». Если в римскую эпоху эта тема была предметом интеллектуальных размышлений, то в Средние века, помимо ученых, ею занялись инквизиторы, с целью обосновать право на насилие над теми, кого они называли ведьмами. Собеседники Плутарха в поисках причин загадочного явления привлекают различные свидетельства, но смертоносный василиск не входит в их число. В Средние века говорят о том, как василиск распространяет взглядом яд. Иными словами, тема цепенящего взора Медузы Горгоны переходит в плоскость «дурного глаза». Знакомство с материалами начнем с диалогов Плутарха.
«На одном обеде зашла речь о тех, кто слывет обладателем так называемого дурного глаза. Гости решительно высмеивали эти представления. Но принимавший нас у себя Местрий Флор говорил, что факты удивительным образом подтверждают эти рассказы, а отказывать им в доверии на том лишь основании, что мы не можем их объяснить, несправедливо: есть ведь тысячи вполне очевидных явлений, признанное объяснение которых нам недоступно. «Вообще, — сказал он, — искать разумное объяснение для всего существующего — значит отрицать существование удивительного. Ведь именно там, где от нас ускользает понимание причины, возникает удивление, а в этом начало философии: так что отрицающие удивительное некоторым образом отвергают и философию. Надо, — сказал он, — причины фактов исследовать рассуждением, а сами факты брать из наблюдений. А наблюдается много такого удивительного. Так, узнаем мы о людях, которые вредят своим взглядом, особенно детям, как обладающим мягким и слабым сложением, легче изменяющимся в сторону порчи. В меньшей степени поддаются этому те, чья телесная природа достаточно оформилась и окрепла. Однако же Филарх сообщает, что в области Понта живет древнее племя фибий-цев, которые губительны не только для детей, но и для взрослых: кого достигнет их взгляд, их дыхание или звук их речи, тот заболевает и чахнет. Обнаружили это, очевидно, те, кто приобрел вывезенных оттуда рабов. Тут не столь удивительно губительное действие соприкосновения: известно ведь, что положенные рядом с орлиными перьями перья других птиц портятся, их опушение истлевает и опадает[26]: точно так же и соприкосновение с одним человеком может быть безвредным, а с другим — вредоносным и губительным; а вот что взгляд вредит и портит, это наблюдается, как я уже сказал, но вызывает недоверие вследствие невозможности отыскать причину».
«Да вот, — сказал я, — ты сам напал на какой-то след этой причины, придя к мысли о неких истечениях, испускаемых телами: ведь и запах, и голос, и токи дыхания — все это некие частицы, посылаемые живыми телами и воздействующие на затронутые ими наши органы чувств. Естественно, что подобные токи возникают более всего именно от живых существ вследствие их теплоты и подвижности: дыхание создает своего рода пульсирующие толчки, сотрясающие тело и заставляющие его непрерывно посылать такие истечения. И направляются эти истечения по преимуществу, как это и понятно, через глаза: ведь наш орган зрения, будучи чрезвычайно подвижным, вместе с дуновением, несущим его огненный блеск, рассеивает какую-то удивительную силу, порождающую у человека многие переживания и действия. Ведь в соответствии с тем, что человек видит, он испытывает и наслаждения, и огорчения; так, зрение полагает начало и эротических переживаний, сильнее и глубже всего волнующих душу: когда влюбленный взирает на красоту предмета его любви, он как бы тает, изливаясь в своем чувстве, обращенном к ней. Было бы, полагаю я, удивительно, если бы кто, допуская, что человек может через посредство зрения подвергаться внешнему воздействию и претерпевать вред, отрицал бы возможность таким же путем воздействовать и вредить. Встречающиеся друг с другом взоры любящих своим то ли светом, то ли истечением заставляют их таять и замирать, вызывая у них смешанное с болью наслаждение, которое они сами называют «сладко-горьким»: ни осязание, ни слух не могут так ранить, как эти сливающиеся взоры. Такова эта взаимная передача через зрение, что надо считать вовсе далекими от любовных переживаний тех, кто удивляется, что мидийская нефть воспринимает пламя от находящегося на расстоянии огня{66}. Ведь взоры любимого, хотя бы и направляемые издали, зажигают огонь в душе влюбленного. Далее, мы часто узнаем о помощи, которую получают больные желтухой от вида ржанки: посмотрев на эту птицу, они излечиваются. Очевидно, ей присущи такая природа и такое растворение, что она притягивает и воспринимает болезнь, устремляющуюся, как поток, через орган зрения. Поэтому ржанка и не выдерживает взгляда, а отворачивается и закрывает глаза: не из нежелания предоставить лечебную помощь, как полагают некоторые, а по той причине, что сама испытывает при этом как бы ранящий ее удар[27]. А из остальных болезней более всего передаются заразой глазные: такова способность глаз передать другому болезнетворное начало».
«Это очень правильно, — сказал Патрокл, — но только относительно телесных явлений; что же касается душевных, каковым и является сглаз, то каким образом вредоносность взгляда воздействует на тех, кого он затрагивает?» — «Разве ты не знаешь, — возразил я, — что душевные движения соответственно располагают и тело?.. От огорчений, денежных забот, ревности человек бледнеет и худеет; зависть, не менее глубоко внедряющаяся в человеческую душу, злой порчей наполняет и тело, как это выразительно передают живописцы, отображая ее в своих произведениях. И вот, когда человек, проникнутый таким настроением, устремляет на кого-нибудь свои взоры, то его глаза как орган, ближе всего расположенный к местопребыванию души, втянув в себя порчу, поражают того как бы отравленными стрелами» (Плутарх. Застольные беседы. V. 7. 1–3).
Спустя два столетия герои любовно-приключенческого романа Гелиодора, который сегодня рассматривается как аллегорический роман, как сознательное иносказание{67}, обсуждают тему «дурного глаза», и один из них в качестве примера ссылается на губительное свойство василиска: «Ведь вот в чем дело: этот окружающий нас воздух проникает вглубь нас через глаза, ноздри, дыхание и другие пути. Те свойства, какими обладал он снаружи, вносит он в тех, кто его впивает, занося в них семена тех недугов, что были в нем, когда он вошел в тело. Поэтому, когда с завистью взирают на красоту, то наполняется окружающий воздух этим дурным свойством, и завистник источает на ближних свое дыхание, полное горечи. Оно очень тонко, и поэтому проникает до самого мозга костей. И многим болезни приносит зависть, имя которой — дурной глаз. К тому же, Хрикл, обрати внимание еще вот на что: сколько людей заразилось глазными болезнями и сколько — разными поветриями, вовсе не прикасаясь к больным, удаляясь от их ложа и от стола и только подышав с ними одним воздухом. Я могу это тебе подтвердить если не иным примером, то хоть возникновением любовной страсти: своим зарождением она обязана видимым предметам, и, словно дуновение, через глаза, стрелою вонзается в душу страсть. Да это и очень естественно, ведь из средств наших ощущений зрение — самое подвижное и горячее, — оно наиболее восприимчиво к истечениям и свойственным ему огневым духом навлекает любовь с ее переменами. Если, для примера, надо тебе привести действительный случай, записанный в наших священных книгах о животных, так вот он: харадрий исцеляет страждающих желтухой{68}. Если больной этой болезнью взглянет на эту птицу, она убегает, отвратив свой взор, с закрытыми глазами, не потому, как думают некоторые, будто бы она отказывает в своей помощи, но оттого, что, увидав такого больного, она, естественно, притянет к себе его болезнь. Вот почему она избегает взгляда, как удара. Ты, может быть, слышал о змее, называемом василиском, который одним своим дыханием и взглядом сушит и губит все, что ему попадается. Поэтому не надо удивляться, если случается людям сглазить тех, кто им всего дороже и кому они желают лишь добра: природа вызывает в них зависть, и они творят не то, чего желают, а то, что свойственно их природе»{69}.
Ни при каких условиях смертоносный взгляд василиска к сглазу отношения иметь не может. Те, кто наделил ядовитую змею свойством Горгоны, исследовали стремление к смерти, — тайну, не разгаданную до сих пор. Гелиодор же ставит ее в один ряд с дурным глазом. У Гелиодора тема оцепенения под оком змеи-горгонии вытесняется темой порчи завистливым взглядом. В последнем случае из глаз направляются истечения и поражают словно отравленные стрелы.
Ибн Сина так определял природу сглаза: «Причина его кроется в удивительном душевном состоянии, оказывающем воздействие удивлением, выражаемым по поводу какого-либо качества объекта удивления»{70}.
В заключение вернемся к вопросу Б. Сакс: почему искушенные люди восемнадцатого и девятнадцатого веков продолжали приписывать силу злого глаза гремучим змеям, тогда как в человеческом контексте это явление они считают абсурдным суеверием? Согласно Гаррисону и Аренсбергу, вера в колдовство наиболее характерна для сравнительно однородных культур, в то время как вера в сглаз характерна для культур, которые подверглись расслоению, но еще не бюрократизированы. И колдовство, и сглаз, как правило, являются выражением зависти, направленной через барьеры статуса. Авторы утверждают, что вера как в колдовство, так и в дурной глаз ослабевает, когда политические и социальные системы становятся бюрократизированными, а власть — все более безличной{71}.
По мнению Б. Сакс, сведения о василиске и гремучей змее соответствуют предложенным Гаррисоном и Аренсбергом моделям. Как показал Артур Лавджой в своей классической книге «Великая цепь бытия», с древних времен преобладающее представление о природе было иерархическим, независимо от того, был ли восходящий порядок задан «провидением» или «эволюцией»{72}. Человека обычно помещают на вершину земных существ, ниже следуют млекопитающие, птицы и рептилии. Гремучая змея, как и василиск до нее, почти всегда характеризуется способностью воздействовать на «высшие» существа. В природе многие гремучие змеи питаются ящерицами, но в сведениях начала девятнадцатого века в качестве жертвы обычно упоминаются только птицы и тушканчики. Дарвиновская теория намекает на социальную мобильность в феодальном царстве природы, но это применимо только к видам, а не к отдельным существам. Гремучая змея была символом бунта против сложного иерархического порядка природы. Ее сначала демонизировали, затем ей приписали человеческую мотивацию вместо инстинктов, и, наконец, произошло стирание границ между змеями и людьми, что, по мысли Б. Сакс, выглядит проекцией социальных моделей на царство животных.