Языковые контакты (имя: Рос/Рус/Русь)

Норманны, финны, славяне

На протяжении длительного времени вопрос о происхождении имени нового государственного образования, Русь, был одним из наиболее обсуждаемых. Имя нового народа появилось в ходе межкультурной коммуникации между норманнами, финнами, славянами. Среди различных гипотез его образования можно выделить две основные: южнорусское происхождение этого имени от встречающихся на юге этнонимов с корнем рос-рокс(рос) аланы, рососмоны. Эта гипотеза, известная еще со времен М. В. Ломоносова, поддержанная в свое время Г. Вернадским (Vernadsky 1943: 259–260), реанимируется в наши дни Е. С. Галкиной (Галкина 2002, 2012; Жих 2006: 147–157) и подвергается жесткой критике (Комар 2010: 93–96). Скорей всего, она так и останется историографическим казусом[5].

И второй, наиболее распространенной гипотезой является северное происхождение имени Русь от названия финнами норманнских дружин — ruotsi, в славянской огласовке — «русь».

Подобные случайные контакты в случае представителей двух бесписьменных культур, как, например, славян и русов[6], приводили к тому, что в случае мирного характера контактов, не владеющие языками друг друга люди должны были объясняться языком жестов, показывая на предметы и стараясь запомнить их названия на чужом языке. Многое определялось тем, насколько близки и созвучны были языки сторон, а также к каким лингвистическим группам со своими особенностями они принадлежали.

Например, при контактах англосаксов со скандинавами общение шло на Old Norse, языке, понятном скандинавам из разных областей (фюльков) и англосаксам, которые тоже являлись германским народом. Англы и саксы населяли Ютландию, южную область Скандинавии, до их выселения в Британию в V в.

А в случае даже продолжительных контактов скандинавов-русов и славян при передаче слов, (например, имен) происходили неизбежные искажения, что нашло отражение в ПВЛ. Названия племен славяне перекладывали на свой язык. Отсюда в летописях упоминаются в славянской огласовке ливы — ливь, суоми — сумь, вепсы — весь, а также чудь, ямь и другие.

И вполне естественно, что финское ruotsi превращалось в этом ряду в «русь» (Клейн 2014: 283–286).

Относительно русов-свеонов, прибывших ко двору Людовика Благочестивого, среди ученых возникли споры относительно того, сами ли они называли себя росами, или их так называли другие. Согласно переводу отрывка Бертинских анналов, сделанному М. Б. Свердловым, так их называли другие. А. В. Назаренко, однако, считает, что перевод Свердлова неверен, и это было самоназвание данного народа (Назаренко 2013: 277). Напротив, А. Даниленко также отстаивает гипотезу М. Б. Свердлова (Danylenko 2004: 2–3), что подтверждает тот факт, что русами норманнов называли другие — финны, а за ними и славяне.

Данная гипотеза принята в настоящее время огромным большинством историков в качестве основной, поскольку здесь имя «русь» вписывается в систему подобных же имен в славянском языке, чего не дает ни одна, ни другая гипотеза.

Имена угро-финских племен Северо-Запада в славянской огласовке и направление набегов свеонской Руси из Уппланда (Клейн 2014: 284)

При этом необходимо различать два вопроса, которые противники данной гипотезы смешивают. Первый — вопрос решенный, это происхождение имени Русь от финского названия любых дружин норманнов ruotsi. Второй — происхождение этого финского слова для обозначений норманнских дружин. Была выдвинута гипотеза, что слово это произошло от обозначения команд гребных судов норманнов — röp-s-karlar или röps-mannar, от корня röp — гребля. Гипотеза спорная, приходится признать, что точного происхождения слова ruotsi мы не знаем, как не знаем происхождения слов «германцы», или «финны», что, тем не менее, не мешает их использовать.

Языковые заимствования из

Old Norse в славянский язык

Скандинавы, славяне

Языковые заимствования в славянский (будущий русский) язык из скандинавского Old Norse немногочисленны. Это легко объясняется мало соответствующим уровнем культуры.

В основном имеют место заимствования из области администрирования и мореходства, — из тех областей, в которых норманны превосходили славян, хотя уровни их культуры были довольно близкими, не считая превосходства норманнов в военном деле и вооружении.

Вопрос о языковых заимствованиях из скандинавского в славянский язык разбирался еще В. Томсеном, и с тех пор особого продвижения в данном контексте не было (Томсен 2002: 217–218).

Реконструкция фризского плаща mantel из высококачественной шерсти, древнерусское «мятель»

Интересно, что в древнерусском языке имеется возможное заимствование из древнефризского языка. Это обозначение плаща из добротной шерстяной материи, привозного — мятель. На древнефризском языке оно звучит как mantel. Фризия славилась производством высококачественных шерстяных тканей, и плащи из такой ткани были предметом экспорта. Именно фризские ткани Карл Великий предложил в подарок халифу Харуну ар-Рашиду (Gentilhomme 1942: 198).

Это слово могло бы быть заимствовано и из других германских языков, но, учитывая гипотезу тождества Рюрика и Рёрика Фрисландского, а также другие факты, связанные с данной гипотезой, это вполне вероятно. И у древних фризов, и у русов этот плащ набрасывался поверх одежды.

Арабские путешественники и писатели отличают русь и славян, историки обращают внимание на то, что только Ибн Хордадбех пишет «о славянском происхождении русов (джинс мин ас-сакалиба)» (Ибн Хордадбех 1986: 38). Хотя историки до сих пор спорят, обозначает ли термин ас-сакалиба у арабов только славян, или все светловолосые северные народы (Мишин 2002; Пилипчук 2017: 36–43). В последнем случае под ас-сакалиба также могут пониматься и скандинавы. У Константина Багрянородного зафиксированы «росские» (скандинавские) названия порогов на Днепре, отличающиеся от славянских. Таким образом, еще в Х в. сохранялся отдельный «росский» язык, отличный от славянского. В ПВЛ, датируемой XI в., зафиксированы результаты более поздней языковой ассимиляции русов: «а славянский народ и русский един, от варягов ведь прозвались Русью, а прежде были славяне; хоть и полянами назывались, но речь была славянской» (ПВЛ 1950 ч. 1: 219).

Серебряная Sceatta, весом 1,10 г, отчеканенная в Северной Фризии или Рибе, Ютландия, в 710–720 гг.

На древнерусском скоть означало деньги. Во Фризии в VIII в. в ходу были особые денежные средства sceatta. П. Жентильомме отметил соответствие понятия «деньги» на разных языках, как англо-саксонское sceat, древнефризское scat, германское schätz, древнешведское skat и древнерусское skot (Gentilhomme 1942: 198).

Как видим, фризский и шведский варианты наиболее близки древнерусскому. «Начаша скотъ събирати от мужа по 4 куны... И приведоша варягы и вдаша имъ скотъ, и совокупи Ярослав воя многы» (ПВЛ 1950 ч. 1: 97).

Н. Т. Беляев указал, что наиболее интересные находки происходят из Фризии с о-ва Валхерен, а также с территории эмпория Дорестад, с 807 г. входивших во владения «фризских данов» Халь-фдана, Харальда Клака и Рёрика Фрисландского. Относительно фризской торговли и политических отношений с Русью при Рюрике, Беляев сослался на свои статьи, посвященные гипотезе тождественности Рёрика Фрисландского и Рюрика (Belaiew 1935: 169–170, 180–181 прим. 64). Таким образом, вполне возможно, что слово скотъ в смысле денег, в отличие от слов скотъ животный, обозначавших домашнюю скотину, могло быть также заимствовано из Фризии данами Рюрика или занесено примкнувшими к ним фризами.

Эти гипотетические заимствования из древнефризского языка немногочисленны и составляют древний слой, на который наложились также немногочисленные заимствования из скандинавских языков, отделенные от введения письменности на Руси почти двумя с лишним веками.

Передача культурных традиций

и искажения понятий при контактах

представителей чуждых цивилизаций

Норманны-русы, арабы, хазары

К вопросу о языковых контактах представителей различных культур относится и вопрос о том, как понимали и передавали на чуждых языках отдельные понятия, например, титулы правителей в раннем Средневековье.

Согласно ПВЛ, до прихода данов Рюрика славяне на севере платили дань варягам, а на юге — хазарам. Варяги, если судить по сообщению анналов франков, были свеонами-русами. Поскольку русами, Русью, ruotsi были для финнов любые дружины норманнов, то русами были для них и русы-свеоны Бирки, и даны Рюрика.

Но, в отличие от случайных и непродолжительных контактов славян на севере со свеонской Русью в ходе набегов и нерегулярного сбора дани, славяне на Юге были подчинены хазарам постоянно, в течение длительного времени, и должны были испытать хазарское культурное влияние, особенно северяне, и, видимо, в меньшей степени, поляне.

Традиционно после разгромной статьи некоего Иванова в газете «Правда» в 1951 г. по поводу работ М. И. Артамонова по истории хазар в период СССР имело место отрицание любого влияния хазар на славян Приднепровья. И только сейчас ситуация стала меняться. Хазары, похоже, оказали влияние на славян в формировании славянского костюма и набора украшений, где наряду с типично славянскими формами стали появляться и элементы восточного типа (Жилина 2017: 127–153). В земле северян, связываемых с волынцевской археологической культурой, существовал укрепленный хазарский форпост Битица, где были найдены остатки несвойственного славянам лесной полосы вооружения.

«The Slavs, being either in the Khazar capital, in other Khazar districts or in rather distant lands, entered into military, political, commercial, every-day and cultural ties with the Khazar population»[7] (Kalinina 2007: 204).

Несомненно, для оценки хазарского влияния на славян должны учитываться особые отношения хазар и византийцев, совместно сражавшихся с персами, и затем с арабами на Кавказе. Сотрудничество было настолько тесным, что союз был скреплен в 733 г. династическим браком Константина V, сына и наследника императора Льва III, с хазарской принцессой (Noonan 1992: 109-32).

Хазары, в отличие от других народов, были признаны Византией, и хазарский каган ставился выше правителей соседних народов, в то время как даже с мощной западной империей франков шел долгий диспут о праве ее правителей на титул императора. Впоследствии ухудшение отношений Византии и Хазарского каганата также должно было оказать свое влияние на окружающие племена и народы, что нашло свое отражение в Кембриджском документе.

Арабы познакомились с хазарами в ходе арабо-хазарских войн, когда полководец Мерван преследовал в 737 г. хазарского кагана. Хазары тогда понесли ряд поражений от арабов, но все же им удалось остановить арабскую экспансию в предгорьях Кавказа (Артамонов 1962: 217–226).

А. П. Новосельцев считал, что именно угроза со стороны Хазарии землям северных славян и финнов заставила их пригласить русов Рюрика для обороны своих земель (Новосельцев 1991: 6).

Отношения варягов-русов и хазар, деливших сферы влияния, были не только враждебными. Согласно арабскому писателю Масуди, русы и сакалиба, помимо других национальностей, выступали в Хазарском каганате в качестве наемников и были в своем роде аналогом византийских «вэрингов» (vœring) при дворе кагана (Katona 2018: 40).

Монтгомери вообще считал, что русы-свеоны не представляли отдельный «Русский каганат», а были подданными хазарского кагана (Montgomery 2010: 163–164).

Обширная литература посвящена вопросу о титуле вождя послов-свеонов из народа Rhos, прибывших в 839 г. ко двору императора франков Людовика Благочестивого вместе с византийским посольством. Более того, в литературу вошло очень неудачное обозначение этого вождества, или протогосударственного образования, как «Русский каганат». На этом примере можно видеть, как рождаются историографические мифы.

Из предполагаемого принятия титула «каган» (Chakan) вождем русов-свеонов выводились весьма далеко идущие последствия. К настоящему времени почти всеми историками вопрос о титуле вождя русов-свеонов принимался за факт, без дальнейшего обсуждения, основываясь на ранних работах А. Ку-ника, признавшего титул вождя. Однако, как отмечает А. П. Толочко, это скорее lectio difficilior (трудное чтение[8]), основывающееся на проблемном прочтении сообщения Бертинских анналов. А. П. Толочко подверг гипотезу о титуле «хакан» подробному разбору и весьма серьезной критике, заслуживающей внимания (Толочко 2015: 115–117, 125–135).

Тем более что сам А. Куник в более поздней работе признал, что не может сделать выбор между двумя возможностями: шансы равны, что Пруденций упомянул либо титул, либо имя собственное, и второе даже вероятнее (Куник 1864: 84). Но это уже не могло ни на что повлиять. И, тем не менее, недавно вышла работа И. Гарпизанова, не без основания поставившего снова под вопрос титул вождя русов (Garipzanov 2006: 7-11).

Пока никто не может объяснить, почему византийцы, столь дотошные в вопросах церемониала именно во времена императора Феофила, могли признать титул, приравниваемый к императорскому, за конунгом никому не известного эфемерного вождества, в то время как отказывали примерно в то же время в подобном титуле Каролингам, императорам второй мощнейшей империи раннесредневекового мира.

История с присвоением византийским императором Василием II сыну дожа Венеции высоко чтимого Каролингами титула «patrikios» вместо «protospatharios», чтобы держать его под своим влиянием, показывает то значение, которое и византийцы, и окружающие народы придавали титулам, присваиваемым соседним правителям византийскими императорами (Brubaker 2009: 17).

Андрей Амальрик в своей работе «Норманны и Киевская Русь» предполагает, что «не исключено, что хазары перевели грекам титул русского правителя «конунг» своим термином «каган», который и сообщил Феофил в письме Людовику» (Амальрик 2018: 58).

В случае, если данное предположение верно, вся теория о существовании «Русского каганата» повисает в воздухе. Поскольку титул «конунг» мог быть званием «морского конунга», все владения которого ограничивались досками палубы под его ногами, или вождя викингов (норманнской дружины, отправившейся в набег в поисках добычи и славы).

Лишь в отдельных местах исторических исследований встречаются упоминания о попытках коммуникации в раннем Средневековье между представителями чужеродных культур и перевода незнакомых терминов в привычные. Ниже приведен пример подобного упоминания. Речь идет о попытке мусульманина Ибн Фадлана, встретившего русов на Волге, подобрать знакомое арабское понятие, аналог увиденному.

«The Angel of Death is a funeral director, and together with every one else she is clearly following an agreed procedure. Remember too that this whole ten-day process is continuously accompanied by chanting and music that Arab, unfortunately for us, does not understand. The «Angel» has a suggestive title, considering that Ibn Fadlan must have been translating something he was told in a different language into a term he could understand. He decided to use the Arabic term Malak al-Maut, which in Islam is the name of the angel who separates the soul from the body at death, and who is responsible for taking the dead at their fated time. It is quite a close translation of «chooser of the dead», or valkyrja»[9] (Raudvere, Schjodt 2012: 27).

Поэтому русы в реальности и то, как описывают русов арабские географы и путешественники, подбирая знакомые им понятия, чтобы объяснить чужеродную культуру — это на самом деле разные вещи.

«...Эти два пространства у Ибн Фадлана — исламское и неисламское — не изолированы друг от друга. Напротив, фрагменты «варварского» пространства, будучи воспринимаемы и описываемы мусульманином сквозь призму присущих ему культурно-религиозных установок, тем самым в какой-то мере сами становятся частью ментального исламского пространства» (Коновалова 2010: 43).

Таким образом, при контактах представителей чуждых культур в раннем Средневековье восприятие одной культуры преломлялось через призму другой культуры и являлось в какой-то мере отражением существовавших в этой культуре понятий и идей.

«Viewing the Arabic evidence on the Rus from the ninth and the early tenth century through this kind of prism may prove fruitful. It can aid us not only in depicting the outlines of the social structure of the early Rus as a historical entity, but also to frame the Arabic writers' representation of them»[10] (Hraundal 2013: 32).

Тем более что часто описания русов у арабов получены из вторых и третьих рук. Отсюда особая роль переводчиков, которые в идеале должны были быть знакомы с обычаями и традициями обеих культур, чтобы правильно перевести и соотнести схожие понятия на разных языках в ходе межкультурной коммуникации. Проблема, непростая при культурных контактах даже в наши дни, должна была быть тем более сложной в эпоху викингов. А при отсутствии переводчиков она превращалась в почти неразрешимую задачу.

Работ, посвященных роли переводчиков в раннем Средневековье, почти не встречается. Только недавно была опубликована интереснейшая статья А. С. Щавелева, посвященная работе византийских переводчиков в раннем Средневековье в рамках дипломатического церемониала (Щавелев 2020).

Т. Храундал полагает, что в процессе аккультурации при контактах торговцев-русов, хазар, булгар, при отсутствии переводчиков они должны были использовать ломаный язык, своего рода lingua franca («франкский язык»[11]), понятный всем сторонам, дополняя его языком жестов. Хотя никакими данными в источниках об этом мы не располагаем. Так, Ибн Хордадбех сообщает, что русы, торгующие с Багдадом, пользуются услугами славян в качестве переводчиков и представляются христианами, чтобы платить меньшую сумму налога (Hraundal 2013: 37, 56).

Из сообщения Ибн Хордадбеха следует, что русы-торговцы были хорошо известны в районах предгорий Кавказа и Каспийского моря и состояли в хороших отношениях с хазарами, поскольку использовали путь по Волге.

При контактах норманнов-русов с византийцами роль переводчиков должны были, скорее всего, играть хазары, непосредственная роль которых определялась самой географией пути «из варяг в греки». Ведь именно через земли Хазарского каганата русы шли не только в Багдад, но и в Византию. Тем более что хазары долгое время были союзниками Византии, и между каганатом и империей существовали даже династические связи.

Как было показано в отрывке, приведенном выше, араб или хазарин, примерно поняв, о чем идет речь (например, о титуле правителя), должен был подобрать термин из своей культуры, наиболее соответствующий незнакомому понятию. Скандинавскому титулу «конунг» для араба, видимо, соответствовал термин «малик»[12], для хазарина — термин «каган».

Характерно, что византийцы так могли с подачи хазар называть правителя незнакомого им народа только при первых контактах[13]. При более близком знакомстве они ввели для князей гораздо более мощной Киевской Руси титул «архонта», как больше соответствующий их положению в мире, по представлениям византийских императоров.

В ответном письме византийскому императору Василию I император франков Людовик II пытается показать своему царственному адресату истинное место норманнов и масштаб их вождей, с которыми прекрасно знаком, сравнивая их с каганом авар, действительно когда-то мощной державы, уничтоженной франками Карла Великого.

Вопрос о том, как при контактах представителей разных культур, говорящих на разных языках, в раннем Средневековье должны были переводиться и при этом искажаться термины, обозначающие альтернативные понятия, пока, насколько я знаю, не нашел достаточного отражения в исследованиях историков и лингвистов.

Выражение идентичности в раннем Средневековье шло через материальную культуру. Согласно Ф. Барту, необходимость осознания своей идентичности особенно сильна и актуальна для заново формирующихся групп или групп, рассеянных миграцией. Для вновь формирующихся обществ, таких, как Русь, особое значение приобретают символы, призванные идентифицировать принадлежность к данному сообществу. Материальная культура, украшения, орнаменты выполняют функцию установления границ между контактирующими группами людей, принадлежащих чуждым культурам (Hedenstierna-Jonson 2017: 91).

Религиозные контакты

(погребальные обряды, клятвы богами,

обращение в христианство, ленная система)

Франки, даны, русы,

славяне, византийцы

Ритуалы и обряды разделяют на «календарные» (то есть проводимые в определенное время), «кризисные» и «переходные» (Olsson 2019: 35). Так, омо-чение риз Богородицы в волнах моря во время набега русов в 860 г., якобы вызвавшее шторм и гибель флота русов — это пример «кризисного» ритуала. Заключение мира тоже сопровождалось целым рядом ритуальных действий в виде принесения клятв и обмена подарками и заложниками.

Существуют две основные модели распространения христианства: когда сначала принимают крещение вожди, а затем и простолюдины, и наоборот, когда крещение принимают индивидуально под влиянием миссионеров, таких, как Ансгарий, и затем, когда христиан набирается достаточно много, крещение принимают и вожди (Garipzanov 2014: 1).

Первой модели соответствует крещение Харальда Клака в 826 г. и крещение Ольги в 955 г. согласно ПВЛ, и официальное крещение Руси при Владимире. Второй модели соответствует крещение русов при патриархе Фотии в результате похода русов на Константинополь в 860 г., о чем Фотий сообщает в своих гомилиях. Византийцы на Востоке, так же как и франки на Западе, считая себя преемниками Римской империи, использовали любую возможность для распространения христианской религии среди язычников.

Франки исповедовали принцип translatio imperii (переход империи[14]), считая себя преемниками Римской империи, обязанными распространять христианство среди окружающих языческих народов — фризов, саксов, данов и свеонов, славян. Таким образом, распространение христианства шло двумя волнами — с Запада от франков, с Востока от византийцев.

Франки использовали обращение в христианство соседних народов как средство их подчинения. Это прекрасно понимали и балтийские славяне, именно по этой причине упорно сопротивлявшиеся христианизации, и даны-язычники. Но в связи с борьбой за трон Ютландии, а может быть, и всей Дании, после смерти прежнего короля Готфрида, франкам удалось обратить в новую веру короля Харальда Клака, его родичей и знать королевства данов. Харальд в борьбе за трон хотел опереться на мощь империи франков, а крещение было необходимым условием со стороны императора Людовика Благочестивого. Прецедент уже имел место, когда Хальвдан Скьёльдунг получил от Карла Великого в бенефиций остров Валхерен. На то, что норманны тогда были обращены в христианство, указывает сообщение под 837 г. о гибели «христианнейшего» дана Хемминга, сына Хальфдана, оборонявшего от викингов остров Валхерен. Поэтому вполне понятно, что Харальд решил идти по стопам своего отца, Хальвдана (Coupland 1998: 87–93; Николаев 2012: 471–475).

Таким образом, первое успешное массовое крещение данов во главе с их королем Харальдом Кла-ком имело место в 826 г. близ Майнца. Это событие потрясло современников и упоминается в той или иной степени почти во всех раннесредневековых источниках, связанных с историей Скандинавии. Понимая, насколько отрицательную реакцию это может вызвать у данов-язычников, возглавляемых сыновьями Готфрида, Людовик предоставил в бенефиций Харальду область Рустринген, где тот мог бы укрыться от врагов в случае неудачи.

Социальные последствия принятия христианства данами были велики для всех сторон. Франкская знать приняла Харальда и Рёрика в свои ряды, считая их «одними из нас» и с облегчением возлагая на них неблагодарную задачу обороны побережья от викингов, но рядовые франки продолжали считать крестившихся норманнов язычниками и были возмущены тем, что «язычников» ставят командовать христианами. Возможно, здесь виновато практичное и индифферентное отношение норманнов к религии. Даже если не особо верить анекдоту, рассказанному Ноткером Заикой о норманне, крестившемся по многу раз для получения белых полотняных одежд, выдававшихся бесплатно при крещении, вопрос о том, насколько тверды были в новой вере норманны, остается открытым (Мельникова 2011: 90-107).

Франкский анналист в Бертинских анналах под 841 г. так осуждает Лотаря за использование норманнов против своего отца: «Хериольду, который, чтобы нанести ущерб [его] отцу, вместе с другими приморскими жителями данов причинял ему большие неудобства, он (Лотарь — А. В.) отдал в бенефиций Гвалакрас[15] и другие соседние поселения в качестве вознаграждения. Дело вполне достойное всякого порицания, что они причиняют зло христианам, самих же их предпочитают в землях христиан и в церквах христианского народа, что государи христиан делаются гонителями христианской веры и христианские люди служат культам демонов» (Бертинские анналы 2006: 841 г.).

Неслучайно и Харальд Клак, и Рёрик по ложному обвинению были заключены в тюрьму, где, судя по всему, Харальд был убит, а Рёрик бежал к саксам.

Для самого Рёрика крещение определило его дальнейшее терпимое отношение к христианству. Эпизод, когда в результате эпидемии погиб другой вождь норманнов Регинхерри, а Рёрик держал пост и отпустил христианских пленников, характерен для последующего поведения Рюриковичей на Руси.

Камерное погребение воина в Бирке (реконструкция по Б. Альмгрену)

В отличие от упорных язычников, балтийских славян, количество христиан на Руси уже при Игоре было таким, что они приносили отдельную присягу в церкви при заключении мирного договора с греками.

Франки стремились заставить язычников отказаться от погребального обряда кремации, сменив его на ингумацию. В империи франков во времена Меровингов существовал обычай погребения в камерных гробницах. Позже при Каролингах этот обряд вышел из употребления.

Среди историков идут споры, рассматривать ли камерные погребения по традиции как чисто языческий обряд (В. Я. Петрухин, К. А. Михайлов и др.), или как изменения обряда похорон в языческих землях (в Ютландии), связанные с христианской заменой кремации на ингумацию под давлением империи франков (Мусин 2002; Eisenschmidt 2011: 97).

«Камерный обряд возник в Северной Европе вне связи с предшествующей погребальной традицией как реакция местной христианизируемой знати на культурное давление Каролингской империи и впоследствии был перенесен на Русь. Принципиально важно отметить, что появление обряда трупоположения происходило синхронно с распространением христианских древностей в пределах единого некрополя, представляющего погребения одного коллектива. Они вместе составляют культурную инновацию эпохи христианизации» (Мусин 2000).

Тем не менее, в конце IX в. и в X в. обычай камерных погребений был распространен в Ютландии в связи с прибывавшими от франков миссиями христианизации, так как ингумации считались христианским обрядом, в отличие от кремации покойника у язычников (Мусин 2000: 176–188; Моця 1990, Бибиков 2020: 69–79). Камерные погребения были обнаружены и в свеонской Бирке.

В более поздних камерных погребениях на Руси обнаружены такие предметы церковного культа, как кресты и свечи (Мусин 2000: 176–188).

В то же время помещение в камеру вещей, использовавшихся покойным при жизни, рассматривается некоторыми историками как признаки языческого обряда (Петрухин 1975: 44–54; Михайлов 2016: 161–162, Price 2002: 127–197; Андрощук, Осадчий 1994: 105–106). Данный обряд погребения, скорей всего, характерен для переходного периода от язычества к христианству, так как содержит черты обеих религий.

Примеры такого смешения обрядов наблюдаются в погребениях Бирки на заре принятия христианства.

«When religious practices during the introduction of Christianity are discussed, terms like 'syncretism, 'acculturation' and 'cultic continuity' have usually been used... However, we believe that these concepts are not sufficient to fully explain the religious and societal situation during the introduction of Christianity in the Malaren region. Instead, we have chosen to use the term «hybridity»... Our hypothesis, based on the archaeological material, is that most burials during the transition period in the Malaren region, especially in the rural areas, cannot be defined as either Christian or non-Christian: they seem, rather, to express a religious identity that can be described more properly as acom-bination of both...[16]» (Tesch 2015: 191–192).

Рёрик Фрисландский, начиная с 857 г., несколько лет владел землями, отвоеванными им у Хорика II (Дитя) между морем и рекой Айдер, что приблизило его к восточным землям. Ш. МакЛеод делает из этого, на мой взгляд, ошибочный вывод, что короли Дании могли контролировать часть Фризии (McLeod 2011: 143–144).

Напротив, язычники-даны под властью Хорика I и Хорика II, в тщетной надежде уничтожить клан Скьёльдунгов, претендующий на трон Дании, постоянно атаковали побережье Фризии и район Дорестада. Во всяком случае, Рёрик мог принести на Русь обряд камерных погребений как из империи франков, так и из Южной Ютландии. Некоторые историки (Ю. Кальмер) даже предполагают существование смешанной скандинаво-фризской культуры во Фризии, а другие (Ш. МакЛеод) отмечают присутствие женщин среди данов Рёрика и предполагают появление второго поколения, родившегося во Фризии, в результате фризско-норманнских браков (McLeod 2011: 144). Тогда с «фризскими данами» Рёрика на Восток могло попасть и какое-то количество фризских женщин.

«South-western Jutland intensively interacted with the northernmost Frisian groups... Here in the eighth and ninth centuries a culture evolved which was largely similar on both sides. It seems likely that this culture was common for both the Scandinavianspeaking and Frisian-speaking populations»[17] (Callmer 2008: 441).

Говоря о языковых контактах русов и славян, стоит отметить, что русы в торжественных случаях, как зафиксировано в договорах Руси с греками, клялись именами славянских богов Перуна и Волоса (склонность норманнов в чужих землях клясться чужими богами, близкими по функциям к их собственным богам, будет объяснена ниже). Это послужило очередным аргументом для анти-норманистов, чтобы доказывать славянское происхождение русов.

Восточные славяне поклонялись силам природы, источникам, камням, рощам. «Бяху же поганЬ, жруще озером и кладезем и рощением, яко же прочим погани» (Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов 1950: 105).

Прокопий Кесарийский один раз упоминает поклонение славян неназванному богу-громовержцу, «создателю молнии». Славянский Перун по своим функциям в точности соответствует Тору скандинавов. Находки бронзовой фигурки Тора в Старой Ладоге, а также множества подвесок с молоточками Тора в Скандинавии и на Руси, в частности, в Рюриковом Городище, Гнездово и Шестовице, показывают значение культа этого божества (Perkins 2001: 73).

Также в землях славян и финнов найдены подвески со «священными кольцами» скандинавов, необычайно популярные у скандинавов в связи с обычаем приносить клятву на священном кольце.

А. Е. Мусин подробно описал находки различных предметов языческих скандинавских культов в землях восточных славян и финнов (Мусин 2012: 555–602), говорящие о том, что эти культы были широко распространены среди русов Рюрика и более поздних Рюриковичей.

М. В. Левченко обратил внимание на то, что русы клянутся Перуном и Волосом: «Договоры Олега не только по языку, но и по содержанию и по характеру являются славянскими, а не германскими, как утверждали норманнисты, памятниками. Мы уже упоминали о том, что, заключая договоры с греками, русские князья клянутся славянскими языческими божествами, а не германскими» (Левченко 1952: 126). Отвечая на аналогичное замечание А. Г. Кузьмина (Кузьмин 1988: 11), Л. С. Клейн достаточно убедительно возразил, что норманны вполне могли клясться местными богами, богами племен, на земле которых они поселились (Клейн 2004: 142). Это же отмечал В. Я. Петрухин (Петрухин 2010: 281). Он указывает, что норманны из страха перед чужими богами, чтобы не разгневать их, иногда снимали головы драконов со штевней кораблей.

Подвеска с молоточками Тора и карта находок таких подвесок в Скандинавии и на Руси (Hraundal 2013: 136).

Финский славист Мансикка полагал, что «именами русских божеств закрепляется клятва от имени неваряжских русских народных масс, принимавших условия договора. Но других указаний на то, чтобы русские имели обычай клясться своими богами, мы не имеем. На скандинавском же севере, на родине Варягов, клятвы именами одного или нескольких богов были чрезвычайно распространены, причем особенно важное значение придавалось клятвам, подкрепленным именем Тора». Исследователь не исключал, что «этот упоминаемый в Договорах русский обычай» мог оказаться «результатом норманнского культурного воздействия» (Мансикка 2005: 75).

Обратим внимание на приведенные Гильфердингом сведения о старинной легенде пруссов, согласно которой традиция поклонения богам Перкуну, Потримпу и Пикуле была принесена из Скандинавии готами (Гильфердинг 1874: 152). Мы не располагаем надежными сведениями о пантеоне готов, и можем только предполагать, что они поклонялись общегерманским божествам Вотану (Одину) и Тору.

Фигурка идола Тора согласно Т. А. Пушкиной (Пушкина 1984: 86–87; Мурашева, Орфинская, Лобода 2019: 74)

Но, во всяком случае, можно говорить о тождестве в представлениях пруссов скандинавского Тора со славянским Перуном. Об этом, кстати говоря, писал еще С. М. Соловьев: «Поклонник Тора так легко становился поклонником Перуна, потому что различие было только в названиях» (Соловьев 1988: 119).

Франки посылали к язычникам — фризам, данам и свеонам, балтийским славянам, миссии с целью обращения их в христианскую веру. Язычники-фризы под водительством короля Редбада долго сопротивлялись крещению. Редбаду удалось даже разбить самого Карла Мартелла. Сохранилась легенда о том, как священник Виллиброрд, прибывший к королю с миссией обратить его в новую веру, на вопрос короля, где будут его предки — в раю или в аду, ответил, что как язычники, они, конечно же, будут в аду. На что король, уже готовый креститься, ответил, что хочет быть там, где его предки. И миссия потерпела неудачу (Nijdam 2019: 87–114).

Подвески со «священными кольцами», или «кольцами клятвы» (IX–X вв.) (Мусин 2012: 567)

1 — Рюриково Городище. Фото С. Е. Торопова; 2 — Переяславль-Хмельницкий. Рисунок Г. Ф. Корзухиной; 3 — Фигурка годи со священным кольцом. Новый Быхов, Белоруссия. Рисунок Г. Ф. Корзухиной; 4 — Гнездово (рисунок А. Ложкиной по: Ениосова 2009: рис. 3); 5 — Торвалла; 6 — Гнездово (по: Ениосова 2009: рис. 6); 7 — Форса

Но в итоге после смерти Редбада фризы все же были завоеваны франками и крещены. А те «фризы Редбада», что не захотели подчиниться франкам, ушли к их союзникам данам (Pritsak 1997: 510, 513) и составили фризские колонии в Хедебю и свеонской Бирке (Беляев 1929: 233, 246).

Напряженная обстановка в борьбе за трон Ютландии, а может, и всей Дании, заставила короля Харальда Клака обратиться за помощью к империи франков. В 826 г. он вместе с королевой, родичами и знатью в количестве 400 человек крестился в Майнце. Видимо, и Рёрик, его племянник, был тогда окрещен, но он был еще слишком мал в те годы. Но это сыграло свою роль в дальнейшем в терпимом отношении Рёрика к христианству.

В отличие от непримиримых язычников — балтийских славян, считавших обращение в христианство орудием подчинения и угнетения, для Харальда и Рёрика это было условие получения помощи от империи в гражданской войне с данами-язычниками, во главе которых стояли сыновья прежнего короля Готфрида.

Особую активность в попытках крестить данов и свеонов проявил св. Ансгарий, биография которого была написана Римбертом. В результате миссии Ансгария удалось обратить в христианство некоторое количество данов и свеонов, но в целом попытки эти успеха не имели.

Появились христиане даже в Бирке. Они поддерживали отношения с христианами Дорестада и Хедебю. Известна история о женщине по имени Фридебург, завещавшей своей дочери Катле посетить Дорестад и раздать там милостыню нищим (Lebecq 1990: 127–137). То есть между Дорестадом и Биркой, благодаря религиозной деятельности франкских миссионеров, уже существовали не только торговые, но и социальные связи.

Тем не менее, даны Харальда Клака и Рёрика во Фризии в IX в. оставались единственными скандинавами, массово принявшими христианство. Это обстоятельство служит решающим аргументом при решении вопроса о том, куда прибыло посольство Аль-Газала, отправленное андалусским эмиром Абд-ар-Рахманом II к королю норманнов (Pons-Sans 2004: 5-28; Губарев 2019а: 144–145). Несмотря на единую северную культуру, между скандинавами датского полуострова и остальными скандинавами уже существовали и культурные, и политические отличия, которые они осознавали сами (Hedenstierna-Jonson 2017: 95). Идентичность может осознаваться на основе единого этнического происхождения, или на основе культурного единства.

Что же говорить об осознании своей идентичности данами, которые приняли христианство, почти 70 лет провели на территории империи франков, и вольно или невольно в ходе культурной диффузии усвоили многое из ее культуры, в отличие от остальных скандинавов-язычников в то время.

Но когда варяги Рюрика пришли в земли славян и финнов, они оказались под влиянием другой могущественной империи — Византии.

Уже послам Олега, преемника Рюрика и регента при малолетнем Игоре, в 912 г. император Лев VI, демонстрируя богатства и мощь империи, показал и христианские реликвии.

«Царь же Леонъ почти послы Рускые дарами, златомъ, и паволоками и фофудьами, и приставы к ним мужи свои показати им церковную красоту, и полаты златыа и в них сущаа богатество, злата много и паволокы и камьнье драгое, и страсти господня и венець, и гвоздие, и хламиду багряную, и мощи святых, у чаще я к вѣре своей и показующе им истиную вѣру. И тако отпусти а во свою землю с честию великою» (ПВЛ 1950 ч. 1: 29).

Данное сообщение летописи как бы предвестило тот культ святых мощей и христианских реликвий, который развился на Руси позже и был связан с кланом Рюриковичей. Через этот культ, всего столетие спустя после заключения договора Олега с греками, на Руси укрепилось влияние Византии, в котором крещение князей и установление христианской веры восточного образца играли важную роль (White 2016: 392).

Уже при заключении мирного договора Игоря с греками в 945 г. количество христиан среди русов было настолько велико, что они приносили отдельную присягу в церкви. А вдова Игоря Ольга посетила столицу Византии Константинополь и была крещена вместе со своими приближенными и знатью.

При сыне Ольги Святославе имела место языческая реакция, выразившаяся в войнах языческой Руси с болгарами и византийцами. Но после гибели Святослава, и после официального принятия христианства всеми русами и славянами при Владимире, Русь прочно вошла в орбиту влияния Византии. Войска Руси, союзные императорам и посылаемые Рюриковичами им в помощь, неоднократно спасали империю во время мятежей и восстаний.

Русов и скандинавов притягивали мощь и богатство Византии и роскошь Константинополя, столицы византийских императоров, и то, что все это Византия получила благодаря своей религии и своему Богу. Императоры серьезно воспринимали как потенциальную угрозу со стороны Руси, так и ее военные возможности как союзника, что повышало престиж нового государства (Shepard 1974: 10).

И если гипотеза тождества Рюрика и Рёрика Фрисландского верна, то знакомство с западным христианством и крещение «фризских данов» сыграли не последнюю роль в положительном восприятии христианства русами по их приходе в земли славян и финнов.

Рюрик был знаком и с ленной системой империи франков. Рюрик начинает правление в новых владениях с разделения власти и земель между собой и братьями. Меня сейчас не волнует вопрос реальности братьев Рюрика. Этот принцип разделения власти между родичами, отмеченный в ПВЛ, напоминает нам о разделе империи франков в 843 г. по Верденскому договору между братьями-императорами.

Ленная система предусматривала раздачу земель с обязанностью защищать свои владения и подчиняться верховной власти сюзерена. Выдача земель во Фризии в бенефиций вождям норманнов практиковалась в империи франков начиная с правления Карла Великого, когда в 807 г. первый бенефиций был выдан вождю норманнов Хальфдану, деду Рюрика. Уже став единоличным правителем страны после смерти братьев, Рюрик раздает земли с городами своим соратникам. А далее, в полном соответствии с требованиями ленной системы, устанавливавшей отношения между сюзереном и вассалами, два дружинника Рюрика, Аскольд и Дир, отпрашиваются у своего господина в поход на Константинополь. В рамках ленной системы это необходимо, поскольку уход части дружины ослабляет возможности обороны земель от врагов и на это должна быть получена формально санкция правителя. Собственно, именно так сам Рёрик в 857 г. отпрашивался у Лотаря II, чтобы идти в поход на Данию в борьбе за королевский трон. Впоследствии Владимир Святославич также раздает города в управление варягам: «и выбрал из них мужей добрых, умных и храбрых и раздал им города». На наличие иерархической системы власти, установленной Рюриком, указывает упоминание в договоре с греками Олега «всех кто под рукой его, — светлых и великих князей и его великих бояр».

В то же время русы сохранили и скандинавские традиции, например такие, как «сидение на курганах» в процессе интронизации князя и тризны по умершему.

«Символичность обрядов «сидения» и «скатывания» с кургана, которые означали переход из одного социального состояния в другое, иллюстрирует «Сага о Харальде Прекрасноволосом»: «Хролауг конунг поднялся на курган, на котором конунги согласно обычаю сидели. Он приказал поставить на нем престол конунга («konungshasaeti») и сел на него. Потом приказал положить подушку на скамью, на которой обычно сидели ярлы, скатился с сидения конунга на сидение ярла и назвался ярлом» (Андрощук 2003: 6).

Ф. Андрощук указывает на особую роль курганов и могильных насыпей как в Скандинавии, так и на Руси.

Князья на курганах (художник В. М. Васнецов)

Другим сохраненным варяжской Русью обычаем было ритуальное пьянство и хвастовство с произнесением обетов, обязывающих к их исполнению (Riseley 2014; Козловский 2009).

Например, в былине Новгородского цикла о Садко: «а и как будет у купца столованьё почестен пир, а и как много будет купцов на пиру новгородскиих, а и как будут все на пиру да напиватися, будут все на пиру да наедатися. А и как будут все похвальбами да похвалятися» (Былины 1991: 502).

Таким образом, часть скандинавских обычаев сохранилась на Руси и в более позднее время.

Дипломатия (посольства, объявление войны,

мирные договора, обмен заложниками)

Франки, фризы, русы, византийцы

На востоке, пока норманны-свеоны собирали дань мехами, воском и медом, набеги были редкими, и местные племена терпели это зло. Когда же по торговым путям, сначала Волжскому, а потом Днепровскому, пошел на Запад поток дирхамов, интерес норманнов к землям славян и финнов резко вырос (Noonan 1986: 321–348).

Кроме того, открытие речных путей Восточной Европы влекло норманнов и русов в Византию, столица которой, Константинополь, славилась по всему миру своими богатствами. Местные угро-финские племена, как уже было сказано выше, называли любые дружины норманнов ruotsi (русь).

На первые ранние контакты скандинавов (а может быть, и русов) с византийцами указывает присутствие в начале IX в. в среде имперской знати людей с именем Ингер (Mango 1973: 17–27; Kislinger 1983: 119–136). Позже и русы, и варяги устремлялись в Византию, чтобы служить в варяжской гвардии императоров, в составе «вэрингов» (vœring).

Огромную роль в посредничестве между различными государствами и их властителями играли послы. Послы были информантами, и часто именно посольства устанавливали постоянные контакты, собирали ценнейшую информацию об обрядах, традициях, нравах страны назначения. Именно миссионеры и послы разных цивилизаций и культур, такие как Ибн-Фадлан, Лиудпранд Кремонский, Аль-Газал, св. Ансгарий, Оттар и другие, донесли до нас ценнейшие сведения о своих путешествиях, о странах, где они побывали, о племенах и народах, с которыми встречались. Они могли рассказать из первых рук о чужой культуре — правда, как правило, преломляя свои наблюдения и знания через призму своего опыта и своей культуры (Drocourt 2018: 81–93).

Первое достоверное свидетельство о посольстве русов-свеонов в Константинополь, и затем с византийским посольством в Ингельгейм в 839 г., нам сохранили Бертинские анналы франков. Существуют спорные мнения о том, насколько эти русы были действительно послами, отправленными их вождем с определенной целью.

Скорее всего, эти русы прибыли в Константинополь по каким-то своим делам, вероятно, как торговцы, а византийцы уже сами решили использовать их в переговорах о помощи против арабов Аббасидского Халифата для общения с их соплеменниками в том случае, если не удастся договориться о помощи против арабов с франками (Duczko 2004: 19, 40, 43–50).

О дальнейшей судьбе посольства ничего не сообщается, но находки редких монет императора Феофила в Скандинавии и на Руси, кажется, отмечают обратный путь этого посольства. И этот путь заканчивается в Рюриковом Городище (Shepard 1995: 41–60; Duczko 2004: 50–59).

Потоки дирхамов, идущие с Востока на Запад (Steuer 2004: 67)

«Out of the 20 Byzantine copper coins that have been found in Swedish Viking Age contexts only six are from the reign of Theophilus. Three of these were retrieved in the Garrison, and one in Birka grave Bj632... These coins constitutes a thought provoking link to the written sources, as the first evidence of direct contact between the Rus' and the Byzantine Empire occurs in St Bertins' account for AD 839, in the context of just Emperor Theophilus (Annals of St Bertin, sub anno 839»[18] (Hedenstierna-Jonson 2006: 84).

Едва ли вождь свеонской дружины или другого эфемерного образования на Северо-Западе, не имевший никакого представления о дипломатии, мог сознательно отправить посольство в столицу могущественной империи.

Зато мы знаем, что в 844 г. состоялся поход норманнов из Фризии сначала на Аквитанию, а затем из Аквитании сначала на христианскую Астурию, и затем на мусульманскую Испанию (ал-Андалус). Норманны тогда захватили на несколько дней Севилью, и эмиру Абд-ар-Рахману II с трудом удалось отбить норманнов, нанеся им потери. Вслед за этим к эмиру прибыло посольство от короля норманнов с предложением о заключении мира. Эмир отправил вместе с поолами-норманнами свое посольство, во главе которого был поэт и дипломат Аль-Газал (Allen 1960; Vasiliev 1946; El-Haji 1967; Price 2008: 464). К сожалению, поэтичный Аль-Газал был покорен красотой королевы норманнов и сообщил очень немного сведений о самом королевстве норманнов. Единственное, что мы знаем из его рассказа, что женщины у норманнов были гораздо более свободны в своем поведении, что поразило араба, и о чем он счел нужным сообщить, сопоставляя это с положением женщины в мусульманском мире.

О месте назначения посольства идут споры, и предлагаются варианты от Дании до Ирландии, но Аль-Газал сообщает, что норманны, к которым он прибыл, были христианами и вели войну с норманнами-язычниками, а этому условию в 844 г. отвечала именно Фризия под властью данов Рёрика Фрисландского.

Находки редчайших монет императора Феофила, согласно гипотезе Дж. Шепарда, отмечают обратный путь посольства русов, прибывших вместе с послами императора Феофила в 839 г. ко двору Людовика Благочестивого: Ингельгейм, Хедебю, Стюрнас, Бирка, Рюриково городище

(Карта на основе карты из статьи Shepard J. The Rhos Guests of Louis the Pious: Whence and Wherefore? 1995)

Таким образом, даны Рёрика уже имели представление о дипломатии. Сей факт понятен с учетом первого посольства Хальфдана к франкам от лица конунга Сигфрида еще в 782 г. Последующее регулярное участие Рёрика в переговорах с франками и его умение поддерживать отношения и лавировать между тремя враждовавшими между собой сыновьями Людовика Благочестивого подтверждают, что он был искусным дипломатом, в отличие от своего родича Готфрида, предательски убитого франками на переговорах в 885 г.

Поэтому неудивительно, что русы Рюрика, будучи уже на Востоке, понимали значение дипломатии, что подтверждают договоры русов с греками Олега, Игоря и Святослава. Договоры Олега заключаются от лица всех «светлых и великих князей», находящихся под его рукой. Это напоминает нам обычаи данов, где любой, даже отдаленный родич, принадлежащий к королевскому клану, мог претендовать на трон, как показала история с Гутрумом, и договор о мире нужно было заключать с каждым из них (Maund 1994: 29–48; Назаренко 1986: 149–157).

Клятва русов-язычников при заключении мирного договора носила чисто скандинавский характер и приносилась на оружии, которое при нарушении договора должно было волшебным образом избить своих владельцев (Губарев 2019б). Скандинавы верили, что мечи и другие вещи — это живые существа со своими историями и качествами (Brunning 2013). Отсюда скандинавская по своему характеру клятва русов, со сложением на землю щитов, дабы воины не «ущитились» при нарушении договора, когда ожившее оружие начнет сечь своих владельцев, нарушителей договора. Отсюда же сгибание и ломка мечей в качестве «живых» как их «убийство» (Feuerbach, Hanley 2017: 74).

Уже в договоре Игоря с греками от 945 г. обращает на себя внимание большое число христиан, приносивших отдельную присягу в церкви. Однако это неудивительно, с учетом отношения Рёрика к христианам и новой вере, о чем было сказано выше.

Следы пребывания Рёрика и его данов во Фризии мы видим в преамбульной и заключительной части договора от 945 г. Договор заключается на время, пока «солнце светит и весь мир стоит» (Губарев 2017а: 16–22).

В преамбуле к договору 945 г. мы впервые встречаем эту формулу: «...створити любовь с самъми цари, со всъм болярьствомъ и со всъми людьми гречьскими на вся лъта, донде же сьяеть солнце и весь миръ стоить». В заключительной части договора формула повторяется: «Да аще будеть добръ устроил миръ Игорь великий князь, да хранить си любовь правую, да не разрушится, дондеже солнце сьяеть и весь миръ стоить, в нынешния въки и в будущая» (ПВЛ 1950 ч. 1: 35, 39). Повторение данной формулы почти без изменений дважды на протяжении одного документа указывает на вполне устойчивый характер ее применения.

А кроме того, акад. М. В. Молдован обнаружил ту же формулу в молитве митрополита Илариона и в древнерусских юридических актах (Молдован 2018: 8-26).

На примере анализа кельтских верований мы видим, что подобные магические формулы устойчиво могли сохраняться на протяжении нескольких сотен лет (Губарев 2017а: 19).

Интересно также, что М. Фасмер считал, что слово «витязь» произошло от скандинавского vikingr, но более близкой формой является, как мне кажется, древнефризское witzing. Впрочем, это вопрос для лингвистов. Согласно Э. Хайде, это слово существовало в протоязыке фризов и англов уже в середине V в., поскольку палатализация к перед передними гласными имела место около этого времени. Хайде относит слово vikingr/wTcing/witzing к словам, распространенным в районе Северного моря, т. е. фризско-датского побережья (Heide 2006: 75, 77).

Таким образом, слово «витязь», обозначающее богатыря в древнерусском фольклоре и былинах, пришло к нам, вероятно, из древнефризского языка и первоначально относилось к «викингу». Оно вполне могло быть занесено на Русь «фризскими данами» Рёрика/Рюрика.

Находясь в течение 70 лет на территории империи франков во враждебном окружении, ибо простые франки ненавидели норманнов-«язычников», фризские даны Рёрика должны были остро чувствовать свою идентичность. Рёрик полностью освоил дипломатию своего времени и не пренебрегал мерами безопасности. Как показывает история, Рёрик был достаточно осторожен на переговорах с Людовиком Немецким в 873 г., требуя обмена заложниками для обеспечения своей безопасности. Это была та мера, которой в 885 г. пренебрег родич Рёрика Готфрид, надеясь на то, что брак с дочерью императора Гизелой — уже достаточная гарантия его безопасности, и в результате был предательски убит на переговорах (Coupland 1998: 110).

Вообще практика взятия заложников или обмена заложниками была широко распространена при дворе Каролингов (Olsson 2019). При этом заложники пользовались определенной свободой, постоянно находясь при дворе императора. Так, в 812 г., согласно «Анналам королевства франков», братья Харальд и Регинфрид просили императора вернуть им их брата Хемминга, находившегося в заложниках при императорском дворе. Поэтому неудивительно, если Рёрик или кто-либо из его родичей мог присутствовать при посещении двора Людовика русами в 839 г. в составе византийского посольства и получить от них информацию о землях на востоке. Сам Рёрик был знаком с этой практикой и использовал обмен заложниками, чтобы обеспечить свою безопасность на переговорах с франками.

Мы не знаем, как проходили переговоры Рюрика с представителями пригласивших его племен (если, конечно, «призвание» в самом деле имело место). Среди скупых сообщений ПВЛ о Рюрике такой информации нет, но можно быть уверенным, что и здесь имел место обмен заложниками.

Военное дело, стратегия и тактика

Франки, норманны,

славяне, русы, кочевники

У историков, изучающих империю Карла Великого, давно возник вопрос: почему могущественная империя, покорившая множество народов, не смогла противостоять набегам норманнов?

С. Коупленд рассматривает три вида военных сил франков, оборонявших побережье Фризии. Это были регулярная армия, силы береговой обороны и ополчение lantweri. Оборона проходила по берегу и по воде. Франки прибегали к трем видам тактики: пытались препятствовать флотам норманнов, входившим в реки, вели осады войск норманнов и, наконец, прибегали к решающему сражению (Coupland 2004: 49).

Со стороны франков, как пишет С. Коупленд, было несколько попыток, упомянутых в анналах, построить свой флот для обороны побережья, например, об этом говорится в Бертинских анналах под 837 г. Но потом нигде далее упоминаний об использовании этих кораблей против викингов нет. В то время как есть сообщения об использовании флота против арабов на юге.

Во-первых, завоеванные франками народы, такие, например, как фризы, не очень хотели защищать земли империи. Во-вторых, норманны разработали тактику, позволявшую им одерживать победы над отрядами франков. Основной силой франков была кавалерия. Норманны старались принимать бой только в выгодных для себя условиях. При невыгодной для них ситуации они укрывались либо на островных базах, где без флота их невозможно было достать, либо на возвышенностях, недоступных для конницы франков. Поскольку они стремились только к добыче, они сами выбирали, где и когда нанести удар, и уклонялись от боя в невыгодных условиях (Coupland 2004: 67).

Мобильность и подвижность, а также хорошая организация были основным преимуществом норманнов в борьбе с франками. Несмотря на то что сыновья Готфрида это отрицали, за набегами данов на территорию империи франков стоял королевский клан stirps regia. Поэтому набеги были хорошо организованы и достаточно многочисленны. Организация крупного военного похода требовала усилий на уровне раннего государства (Wamers 2002: 238).

Влияние военного дела на политогенез ясно прослеживается уже исходя из того, что организация похода на столицу мощной Византийской империи требовала совместных усилий нескольких племен. И если первый набег Аскольда и Дира был организован только силами варягов, множество которых они собрали в Киеве, то уже о походе Олега на хазарских данников ПВЛ нам сообщает, что он собрал варягов, чудь, словен, мерю, весь, кривичей. А в поход на Константинополь в 907 г. Олег взял с собой варягов, славян, чуди, кривичей, мерю, древлян, радимичей, полян, северян, вятичей, хорватов, дулебов и тиверцев. Возможно, именно хорошей подготовкой с привлечением множества племен и объясняется успех этого похода, хотя византийские источники о нем умалчивают.

После ухода Рёрика с «фризскими данами» в восточные земли, согласно гипотезе тождества Рёрика Фрисландского и Рюрика, им пришлось иметь дело со славянскими и финскими племенами Северо-Запада Восточной Европы.

Вопрос о военном деле восточных славян на фоне исследований, посвященных происхождению славян, и споров об интерпретации археологических культур, связываемых или не связываемых со славянами, остается практически мало исследованным. Вопрос об уровне военного дела восточных славян особо актуален, поскольку умение вести войны является одной из наиболее важных предпосылок создания государственности (Карнейро 2006: 59).

Вопросы вооружения и военного дела у славян затрагиваются вскользь во многих работах, посвященных культуре славян, в числе прочих вопросов. Работ же, полностью посвященных непосредственно вооружению восточных славян в VI–IX вв., относительно немного. Причем в этих работах речь идет не столько о вооружении восточных славян, сколько славян вообще, до разделения их на восточных, южных и западных. Этой теме посвящены работы А. С. Полякова (Поляков 2003: 7-11, 2006) и П. В. Шувалова (Шувалов 2004: 254–264). Тактика славян рассматривается в работе А. К. Нефедкина (Нефедкин 2003: 79–91). Вооружение славян в различные периоды на основе археологических материалов исследуется в статьях М. Казанского (Kazanski 1999: 197–236; Казанский 2009: 457–471, 2011: 43–50, 2015: 43–95). Вопросу резких, почти революционных изменений в военном деле восточных славян к концу IX в., после появления Рюрика и его варягов, посвящены статьи А. Н. Щендрыгина и В. В. Пенского (Щендрыгин, Пенской 2011: 124–130; Пенской 2012: 46–53).

Такое положение дел определяется рядом факторов. Во-первых, скудостью исторических источников, описывающих вооружение и тактику славян; отсутствием письменности у восточных славян в рассматриваемый период. Во-вторых, немногочисленностью находок вооружения на археологических памятниках, уверенно связываемых со славянами, и спорные точки зрения историков относительно славянской принадлежности культур с более богатыми находками вооружения.

В основном сообщения о находках оружия на поселениях и в погребениях восточных славян относятся к археологическим культурам, принадлежность которых славянам весьма спорна. В монографии В. В. Седова объемом 328 стр., посвященной восточнославянским племенам, оружие в виде отдельных находок наконечников стрел и копий представлено в числе прочих предметов на 4–5 рисунках (Седов 1982: 70, 74, 198, 207, 214). В качестве примера можно привести тот факт, что в объемных монографиях, посвященных восточным славянам, например, в монографии В. Д. Барана объемом 495 страниц, кроме отдельных упоминаний в общем контексте, оружию славян посвящены всего 1–2 страницы (Баран, Макимов, Магомедов 1990: 81–83), причем описания находок вооружения относятся к пшеворской археологической культуре (II в. до н. э. — начало V в. н. э.). Д. Н. Козак отмечает, что большинство польских историков и археологов относят пшеворскую культуру к культуре германского племени лугиев. «Однако ряд польских и советских ученых продолжает поиск доказательств пребывания в составе пшеворской культуры славянского компонента», пишет он со ссылкой на труды Русановой и Седова (Козак 1990: 22–26).

С методологической точки зрения, очень важен вопрос о возможности распространения информации, накопленной о славянах, локализуемых на Юге (Подунавье и Балканский полуостров) и на Западе (Прикарпатье), на восточных славян Приладожья, Поволжья и Приднепровья. Против такой некритичной экстраполяции выступали И. И. Ляпушкин и Г. Ф. Корзухина. Они говорили о необходимости критически рассматривать каждое сообщение, сверяя его с археологическими данными (Ляпушкин 1968: 11–12; Корзухина 1955: 64).

И. П. Русановой была сделана попытка «снять существовавшие возражения против возможности использования данных византийских историков о славянах и антах Дунайского бассейна для реконструкции экономики, социальных отношений, политических интересов, культуры, быта, нравов, военной техники и пр. у населения Среднего Поднепровья» (Поляков 2003:7).

Дело в том, что даже до разделения единой славянской общности на южных, восточных и западных славян, славяне, локализуемые на юге, вступали в соприкосновение с высокоразвитой Византийской империей, а на западе с высокоразвитой империей франков. Это не могло не отразиться на вооружении этих славян, на их тактике, вообще на организации военного дела, хотя М. Брайчевский бездоказательно заявлял, что «вряд ли могут быть какие-либо сомнения в том, что в движении славян на юг, в пределы Византийской империи, принимали участие не только собственно антские племена (носители культуры полей погребений черняховского типа), но и более северные и северо-восточные их соседи» (Брайчевский 1953: 34). Но у нас нет никаких данных об участии племен лесной зоны Восточной Европы в войнах с Византией. Восточные славяне лесной полосы находились до появления русов Рюрика в состоянии культурного застоя. Это не значит, что они не развивались совсем, просто развитие было замедлено тем, что не было контактов с высокоразвитыми цивилизациями, и мирным характером занятий, отсутствием воинственности. При этом славяне Приднепровья, находившиеся в продолжительных контактах с Хазарским каганатом, судя по всему, были более развиты, чем племена лесной полосы. ПВЛ ставит их в особое положение среди других славянских племен, хотя и по другим причинам.

Вооружение восточных славян по данным византийских источников (VI–VII вв.)

В очень интересных, содержательных и изобилующих фактическим материалом статьях М. Казанского за множественностью ссылок на памятники тех или иных культур, где найдены образцы вооружения, которые теоретически можно отнести к славянам, скрыт основной вывод, который можно сделать на основе рассматриваемых материалов. Находки защитного и наступательного вооружения и клинкового оружия носят единичный характер. Более того, эти находки, как правило, сделаны в зоне полиэтничных культур, где предполагается наличие славянского элемента. То есть, не исключена принадлежность этих единичных находок представителям других этносов. В то же время сам М. Казанский указывает, что две культуры, уверенно связываемые со славянами, — пражско-корчакская и лука-райковецкая, чрезвычайно бедны находками оружия.

Основной вопрос, который возникает при изучении археологических материалов — насколько эти данные расходятся с описанием славян, их вооружения и тактики в византийских источниках[19]. Для этого необходимо провести количественный анализ находок различных видов вооружения с учетом местности и памятников, где они были найдены. Каталог находок славянского вооружения, приложенный к статье М. Казанского, позволяет сделать вывод о том, что почти все находки вооружения, уверенно связываемые со славянами, состоят из наконечников дротиков и копий, причем самых разных типов.

Появление Рюрика и его варягов резко изменило весь быт восточных славян, сыграв роль своеобразного катализатора, резко ускорившего ход исторического процесса. Это убедительно показали в своих капитальных работах Г С. Лебедев[20] и Д. А. Мачинский[21].

Другая серьезная методологическая проблема — это оценка уровня развития экономики восточнославянских обществ. При неразвитости кузнечного дела, а стало быть, невозможности изготовления качественного защитного и наступательного вооружения, необходимого для ведения войн, ведущих к накоплению богатства в руках слоя знати, о какой государственности восточных славян можно говорить?

С приходом Рюрика и его варягов (в недавнем прошлом «фризских данов») в земли славян и финнов, Константинополь, столица Византии, начал притягивать к себе внимание скандинавов-русов. Уже при Рюрике состоялся в 860 г. первый поход русов на Византию и, кажется, один из удачных, с учетом пиоьма папы Николая I византийскому императору, несмотря на византийские сообщения о гибели флота русов во время шторма.

Не только Русь, начиная с первых походов на Константинополь, оказывалась под культурным влиянием Византии, но и Византия оказывалась в определенной зависимости от своего северного соседа. Истории варяго-русской императорской гвардии посвящен капитальный труд В. Г. Васильевского (Васильевский 1908: 176–377).

Начиная с середины X в. скандинавы шли в столицу Византии, чтобы служить в гвардии императоров. Византийская императорская гвардия была создана задолго до того, как на этнической основе и в разное время в ней служили готы, арабы, франки. Сначала гвардейцы скандинавского происхождения были известны как Rhos Guard, а позже как Varangian Guard. Дж. Линд считает, что первые сообщения об участии русов в формировании Rhos Guard содержатся уже в статьях договоров русов с греками от 911 г. и 944 г. (Lind 2009: 30–31).

«Если же будет набор в войско и эти (русские) захотят почтить вашего царя, и сколько бы ни пришло их в какое время, и захотят остаться у вашего царя по своей воле, то пусть будет исполнено их желание... И о русских, служащих в Греческой земле у греческого царя. Если кто умрет (из них), не распорядившись своим имуществом, а своих (в Греции) у него не будет, то пусть возвратится имущество его на Русь ближайшим младшим родственникам (детям?)» (ПВЛ 1950 ч. 1: 224–225).

А в договоре 944 г. содержится ясное указание на использование войск русов императорами: «Если же пожелаем мы, цари, у вас воинов против наших противников, да напишем о том великому князю вашему и вышлет он нам столько их, сколько пожелаем: и отсюда узнают в иных странах, какую любовь имеют между собой греки и русские» (ПВЛ 1950 ч. 1: 235).

Дж. Линд предполагает, что русы-свеоны, примкнувшие к византийскому посольству в 839 г., были русами, служившими в Rhos Guard и пожелавшими вернуться на родину кружным путем, избегая опасностей от кочевников, подстерегавших их у Днепровских порогов. Поэтому понятно, почему посол императора просил Людовика, императора франков, помочь этим русам вернуться на их родину (Lind 2009: 31). Если гипотеза Дж. Линда верна, то формирование русско-варяжской гвардии византийских императоров началось много ранее, чем считалось прежде.

Поэтому неудивительно, что историки рассматривают этих скандинавов-русов и варягов, не важно, шедших на службу к императорам или возвращавшихся со службы на Русь, или в Скандинавию, как носителей культурных влияний (Stender-Petersen 1934).

С первого появления Руси на исторической арене Византия серьезно отнеслась к этой новой угрозе, даже с учетом отдаленности территории русов от империи. Согласно У. Тредголду, именно около 838 г., когда русы появились в Константинополе, византийское правительство провело административные преобразования, создав новые фемы, и усилило гарнизон в Херсоне, доведя его до 2000 человек (Treadgold 1988/1989: 132–144). Эти военные меры, возможно, последовали за набегами русов на Сурож и Амастриду, спорные сообщения о которых содержатся в агиографических источниках (Васильевский 1915).

Византийский флот, состоявший из крупных боевых кораблей типа дромонов и хеландий, вооруженных «греческим огнем», обычно одерживал победы на малыми «моноксилами» русов, несмотря на их количественное превосходство. Но если русы успевали беспрепятственно высадить войска на берег, то византийцы, как показала их война со Святославом, испытывали серьезные затруднения. И предпочитали откупиться дарами и выплатой дани с заключением мирного договора на время, «пока солнце светит и весь мир стоит». Что, впрочем, не мешало русским князьям совершать новые походы спустя какое-то время, чтобы добиться более выгодных для себя отношений с империей.

Торговля (эмпории, дальняя торговля,

путь «из варяг в греки»)

Фризы, норманны, русы

Когда мы говорим об отражении торговой деятельности в раннесредневековых источниках, мы должны помнить, что, как и любая другая мирная деятельность, она не привлекала особого внимания летописцев и хроникеров. П. Сойер особо это отмечал, говоря в своих работах о торговцах.

«Merchants and markets... only occur in our sources if they were relevant to the spiritual or ecclesiastical purpose of the writers, for example if they played some part in demonstrating the power of a saint or of his relics. The saints' lives and collections of miracle stories written in the Dark Ages contain many references to merchants but these are only incidental and can give little information about the scale of the commercial activity they mention»[22] (Benthien 2017: 24).

Дальняя торговля и торговые пути играли особую роль в образовании ранних государств, особенно в образовании ранней государственности на Руси. Здесь государство складывалось вокруг пути «из варяг в греки» (Губарев 2020а). «Further east, the example of early ar-Rus (Rus) — where the initiative for the routes and their organization and control was more directly connected with the early state — demonstrates the importance of the routes even more directly»[23] (Callmer 2017: 137).

Как отмечает Ю. Кальмер, торговые пути были raison d'etre («разумное основание»[24]) для политики (раннего государства) ar-Rus. Влияние географии на процесс складывания раннего государства отмечено многими исследователями.

В VIII в. основную роль в дальней торговле играли фризы.

«В VII–VIII вв. в бассейне Северного моря и долинах рек, в него впадающих, а также в долине реки Роны и в районе Балтийского моря динамично развивалась межрегиональная торговля, простиравшаяся на расстояния от 100 до 2000 км. При этом уникальным было положение Нижних стран. Для них были доступны и важны три торговых пути: из центра бассейна Мааса и из долины Рейна в Балтийское море через центр Нижних стран по берегу Северного моря; из тех же отправных областей, но на юго-восток Англии через центр Нижних стран; с северо-запада Франции на юго-восток Англии (прямо через пролив или из устья Шельды).

Благодаря своему местоположению, Нижние страны играли важную роль в межрегиональной торговле в начале Средневековья. Во всех франкских источниках самыми активными торговцами, начиная с VII в., называются фризы» (Асланов 2001: 91).

После потери независимости и завоевания франками фризы продолжали заниматься в основном торговлей, и вскоре любого купца стали называть «фризом».

Карта, показывающая центральное положение Фризии на фризо-скандинавских торговых путях, ведущих, в том числе, в славянские земли и на Восток. Рисунок выполнен на основе карты (Lebecq 1989: 55)

Жирными линиями выделены основные торговые пути фризских купцов в VIII–IX вв. Пунктиром показаны другие фризские торговые пути

1 — шкуры, моржовый клык, меха, перо, кожа, канаты; 2 — рабы, шкуры, кожа, меха; 3 — шкуры, меха, стеатит; 4 — шелк, пряности, серебро; 5 — металлы; 6 — янтарь; 7 — янтарь; 8 — рабы, шерсть, сукно; 9 — рабы, меха; 10 — металлы; 11 — вино, стекло, оружие, керамика, лес; 12 — вино; 13 — вино; 14 — шелк, пряности; 15 — вино, мед, красители; 16 — лес, вино

В IX в. эстафету дальней торговли переняли у фризов скандинавы. Основным вопросом в торговле был в раннем Средневековье вопрос доверия.

«Фризы были уникальными купцами не только потому, что они монополизировали транспорт на Рейне и в Северном море, не только благодаря своему мастерству кораблевождения, а потому, что были очень нетипичны для раннего Средневековья. Средневековые источники высоко оценивали надежность фризских купцов как торговых партнеров на европейском рынке» (Асланов 2001: 97).

Норманны тоже торговали, но не брезговали и грабежом. Но чем больше они вовлекались в торговлю, тем яснее становилось, что доверие к купцу является залогом успешной торговли.

«Trade norms or informal non-market rules were necessary in non-literate cultures where only very few were able to write and read runes. The Viking saying «a word is a word» remains in use in current Nordic languages, indicating that if a man breaks his word he no longer qualifies to be treated as an equal»[25] (Svendsen&Svendsen 2016: 10).

Карта топонимов, соответствующих имени свеонской Бирки, согласно Э. Вадстейну (Lebecq 1989: 53)

На торговых путях стали возникать узловые точки — торговые центры (emporia), такие как Дорестад, Хедебю, Рибе, Бирка. Эмпории возникали в удобных для торговли местах: так, Дорестад контролировал торговлю по Рейну, Хедебю возник в узком месте, где было удобно пересекать датский полуостров, вместо того, чтобы плыть вокруг него. Свеонская Бирка была обращена на Восток, и была базой для походов норманнов в земли славян и финнов. Неудивительно, что в Скандинавии и в Восточной Европе образовался ряд аналогичных топонимов, в том числе и у границ Новгородчины (Губарев 2017б: 300–305).

Фризский Дорестад был одним из наиболее ранних эмпориев. Именно в Дорестаде, еще при короле фризов Редбаде, чеканились фризские sceatta, которые археологи находят по всей Северной Европе, а позже, после завоевания Фризии франками, здесь чеканилась имперская монета. Вначале такие торговые центры играли роль ярмарок, куда съезжались для торгов местные жители и продавцы товаров. Потом купцы начинали селиться в них, и отсюда отправлялись в свои торговые поездки.

Важным условием успешной торговой деятельности было поддержание мира. «Можно также вспомнить, что хевдинг Оттар прервал свое путешествие на север к Белому морю, добравшись до страны бьярмов. Он не решился ехать дальше по причине «немирья». Слово это не означает «войну» в современном понимании этого слова. Оно означает отсутствие договора о безопасности, который позволил бы Оттару безбоязненно находиться в стране бьярмов и вести с ними торговлю» (Роэсдаль 2001: 107).

В конце VIII и начале IX вв. на Запад с востока начал поступать поток куфических серебряных монет (Noonan 1986: 321–348).

С. Синдбэк отмечает на примере Старой Ладоги более сложный характер возникновения эмпориев как центров дальней торговли, чем представлялось раньше. Происходило постепенное развитие небольших региональных центров, которые превращались в эмпории в связи с необходимостью поддержания торговли на больших расстояниях.

Но происходило это не сразу, а процесс развития шел со своими спадами и взлетами. Возникновение Старой Ладоги как торгового центра на «северной дуге» торгового пути считается одним из самых важных событий (Sindbæk 2017: 76–78). С. Синдбэк подчеркнул роль работ Т. Арне, И. В. Равдоникаса и С. Болина в выявлении значения Старой Ладоги для дальней торговли по речной системе Восточной Европы. Он также заметил, что если упомянутые историки и археологи считали деятельность скандинавов причиной появления потоков куфического серебра, то Т. С. Нунан, соглашаясь в целом с данной гипотезой, считал появление потоков дирхамов причиной активности скандинавов на Востоке (Noonan 1986: 321–348).

В Старой Ладоге А. Н. Кирпичников обнаружил разбивку на стандартные участки — парцеллы, свойственные эмпориям, в которых шла речная и морская торговля — таким, как Дорестад и Рибе (Кирпичников 1992: 144, 1997: 11).

Парцеллы в датском Рибе, аналогичные парцеллам, обнаруженным в Старой Ладоге А. Н. Кирпичниковым (художник FlemmingBau, Дания)

Клад Westereklief I (ок. 850–880 гг.) (IJssennagger 2013: 73)

Клад Westerklief II (Besteman 2009: 12)

Противники гипотезы тождества Рюрика и Рёрика Фрисландского ставят под вопрос возможность связей между Фризией и славянскими и финскими племенами Северо-Запада (Ловмянский 1963: 221–250; Лушин 2017: 103). Однако на такие связи указывает наличие кладов куфических монет на территории Фризии, причем относительная концентрация куфического серебра на территории Фризии выделяет ее среди других территорий Западной Европы (Горский 2013: 39).

Мы вправе задать себе вопрос: чего следовало бы ожидать, каких изменений в торговле свеонской Бирки, если бы «фризские даны» Рёрика ушли на Восток, а норманны, оставшиеся во Фризии, были перебиты в 885 г., и «Фризская Нормандия» закончила свое существование? На своем пути на Восток даны Рёрика должны были пройти через Хедебю, а затем через Бирку, как последнюю базу на их пути в восточные земли. И торговля Бирки должна была отреагировать на появление новых торговых форпостов на Востоке.

До второй половины IX в. торговля Бирки была ориентирована на западный торговый путь: Бирка — Хедебю — Дорестад. «There are also a number of hoards and single finds from the Low Countries, mostly fitting into the Scandinavian/Russian pattern»[26] (Naismith 2005: 199). На то, что эти связи не были односторонними, указывает наличие некоторого (небольшого) количества омейядских дирхемов Кордобского эмирата в составе кладов на территории Древней Руси (Александров 1997: 21; Noonan 1980: 81–92; Barcelo 1983: 5-18).

Со второй половины IX в. (860-е гг.?) торговля Бирки переориентируется на восток, и появляется большое количество артефактов из Восточной Европы (Hedenstierna-Jonson 2006: 75).

Появление на территории Восточной Европы кладов с большим количеством куфических монет относится к 860–870 гг. (Потин 1962: 69; Noonan 1982: 227), что, возможно, связано с событиями, описанными в ПВЛ. Кроме того, находка в составе клада у дер. Кислая, датируемого 837/838 г. (Петров 2012: 8), полубрактеата из Хедебю (чеканка ок. 825 г.) (Мельникова 2015: 25), указывает на ранние связи славянских и финских племен со Скандинавией, а именно с Хедебю.

Относительно возможности дальней торговли мусульманской Испании в раннем Средневековье существуют две противоположные точки зрения. А именно, что такая торговля в то время уже существовала, и, наоборот, что дальняя торговля была в то время невозможна. Если принять вторую точку зрения о невозможности такой торговли на тот период, то тогда можно предположить, что монеты Андалусии (чеканенные до 756 г.) и Кордобского эмирата (чеканенные после 756 г.) в составе кладов с куфическим серебром попали на Русь с норманнами Рёрика.

Возможно, это остатки добычи, награбленной в ходе не слишком удачного набега 844 г. на Испанию (Калинина 2001: 190–210). Вопрос, вызывающий споры и пока не получивший объяснения — это малое общее количество монет исламской Испании, как на Западе, так и на Востоке. Количество дирхамов Кордобского эмирата, найденных на территории Фризии, также незначительно (например, клад Westerklief II содержит всего 1 монету), и может быть сопоставлено с количеством находок монет испанских Омейядов на Руси. Содержание их в кладах не превышает примерно 1 % (Noonan 1980: 81–92; Barcelo 1983: 5-18).

Интересно полное отсутствие на Руси монет Каролингов данного периода, что требует, в таком случае, своего объяснения и вроде бы говорит против данной гипотезы. Р. Ковалев пояснил мне, что только одна монета — полубрактеат из Хедебю (датируется ок. 825 г.) была найдена в Восточной Европе (в р-не Смоленска). Простой ответ на вопрос, почему поток серебра в IX–X вв. шел с Востока на Запад, а не наоборот, заключается в балансе спроса-предложения[27].

Особым видом товара были в раннем Средневековье рабы, которых захватывали в ходе войн и набегов и продавали на рынках вместе с другими товарами.

«В советское время ученые предпочитали не акцентировать свое внимание на восточноевропейском рабстве, непрогрессивном «в условиях феодализма». Следствием этой установки стала некоторая недооценка доли невольников в восточноевропейском товарообороте» (Шорохов 2013: 196).

Викинг продает рабыню восточным купцам (художник Tom Lovell)

До этого бедные по сравнению с богатой Англией и империей франков земли на Востоке не особо привлекали к себе норманнов (в основном свеонов), довольствовавшихся редкими набегами и нерегулярным сбором дани с местных племен. Дань собирали в основном мехами, медом, воском, захватывали рабов на продажу. Работорговля всегда играла важную роль в торговых операциях раннего Средневековья, как на Западе, так и на Востоке (Jankowiak 2012; Шорохов 2013; Downham 2009б; Haga 2019; Raffield 2019).

По всему миру в раннем Средневековье существовало множество работорговых рынков, да и на ярмарках и обычных рынках часто продавали рабов как товар. При этом Б. Раффилд отмечает, что инфраструктура для торговли рабами археологически не выявляется даже в тех эмпориях, которые по данным источников служили центрами работорговли (Raffield 2019: 683). Норманны занимались работорговлей на Западе, где в огромных количествах захватывали пленников во время своих рейдов, как на континенте, так и в англо-саксонской Британии.

Русы-скандинавы, придя в земли славян и финнов, принесли с собой обычай работорговли, рассматривая местных жителей как товар, которым можно торговать и который очень ценится на арабском Востоке. О торговле русов рабами сообщают и арабские источники. С помощью методов сравнительных исследований, по мнению Б. Раффилда, мы можем понять ту роль и значение, которые торговля рабами имела в рамках различных культур у разных народов. Византийские источники, в частности справочник по руководству империей Константина Багрянородного De Administrando Imperio, описывает русов, везущих рабов по Днепру для продажи. Об этом же рассказывает Ибн Фадлан, встретивший на Волге русов, торговавших пленницами.

Оковы для перевозки пленников на продажу из свеонской Бирки (вверху слева), из Германии (внизу слева) и из Треллеборга, Дания, (справа) (Rattfield 2019: 688)

Значение торгового центра было понятно норманнам уже в начале IX в., когда в 808 г. король Дании Готфред напал на славянский эмпорий Рёрик, разрушил его, а купцов переселил в датский Хедебю.

Араб Ибн Хордадбех описывает в своей «Книге путей и стран» торговые пути еврейских купцов-радонитов (ар-Разани), и вслед за этим торговые пути русов, а в третьем отрывке торговые пути их (чьи конкретно, он не называет, но ряд исследователей считает, что речь идет снова именно о русах). Если не учитывать гипотезу происхождения Руси от «фризских данов» Рёрика, то, конечно, сложно объяснить, как могли торговые пути русов (а мы скажем: «будущих русов») начинаться в стране франков и Испании.

Как отмечает переводчик и комментатор Н. Велиханова, «повествуя о торговом пути путешествовавших из Андалузии и Фиранджи, он [Ибн Хордадбех — О. Г.] тем самым вводит некоторых исследователей в заблуждение, ибо они относят приведенное описание к купцам русам и не могут объяснить, каким образом купцы русы начинали свой путь из Испании» (Ибн Хордадбех 1986:41).

Но если предположить, что гипотеза тождества Рёрика Фрисландского и Рюрика верна, то связи русов с мусульманской Испанией (ал-Андалус), на которую в 844 г. был совершен поход норманнов (вероятно, из Фризии через Аквитанию) с последующим обменом посольствами и заключением мирного договора, получают вполне естественное объяснение. После заключения мира купцы-норманны вполне могли находиться и торговать в Кордовском эмирате.

Обмен технологиями

(кузнечное дело, вооружение, бытовые предметы,

судостроение, постройка домов)

Франки, даны, русы,

славяне, византийцы

Контакты в раннем Средневековье вели не только к взаимовлиянию в социальной сфере, но и к обмену техникой и технологиями.

«Конкретное проявление культурно-исторических связей может быть отслежено на фоне выявленных традиций, суть которых заключается в создании технологического стереотипа. Под технологическим стереотипом мы понимаем определенный набор и соотношение признаков, характеризующих материал, приемы и способы изготовления изделий в конкретной археологической культуре. На фоне традиций можно выявлять инокультурные воздействия (инновации)» (Завьялов, Розанова, Терехова 2009: 8).

В раннем Средневековье обмен технологиями и использование чужих технологий и техники основывались на чисто практических соображениях и часто были вынужденными — когда, например, норманнам приходилось адаптироваться к местным условиям.

Схема, характеризующая формирование производственных традиций по Завьялову

Похоже, что судостроение в районе Северного моря и Балтики развивалось со времен Римской империи параллельными путями. И на Западе, и на Востоке использовались одни и те же типы судов. Лодки-однодревки, называемые византийцами «моноксилы», а скорее, челны, вытесанные из единой деревянной колоды; лодки-однодревки, с помощью нагрева и воды превращенные в малые суда с мореходными качествами (expanded logboats); сшивные суда и суда паромного типа. Интересной темой для будущих исследований остается вопрос, насколько техника западного судостроения была заимствована во времена Рюрика в Восточной Европе? Не были ли занесены приемы постройки судов данных типов с территории Фризии и империи франков? Или славяне и финны самостоятельно строили суда данных типов?

Вернадский считал, вслед за Н. Т. Беляевым, что фризские суда типа ког доплывали до Северо-Запада и были на Руси известны под именем коч. Интересно, что первое упоминание когов в анналах франков связано с именем Рёрика Фрисландского, против которого подняли восстание экипажи когов — коггинги. Название коггинги связывали с судами типа ког Беляев, Фогель, Бюгге, Вернадский (Vernadsky 1946: 266), а из современных голландских историков Люит ван дер Туук.

Норманны и правда были способны адаптироваться к ситуации и воспринимать чужие влияния, не отказываясь при этом от своих традиций. Так и возникала знаменитая «скандинавская вуаль», по удачному выражению Е. Н. Носова.

Франки для крепления мечей использовали наборные пояса, в состав которых входили трехлопастные бляшки (trefoil fitting, trefoil mount), служившие для разделения ремней. Норманны, и русы в том числе, стали использовать эти бляшки по-своему, изготавливая из них и по их образцу трехлопастные женские фибулы (trefoil brooch) (Hampton 2011: 4041). Способность адаптироваться к чужой культуре и воспринимать ее по-своему была их отличительной чертой.

Меч с поясным ремнем и крепление меча с трехлопастным разделителем ремней у франков (Z. Robak 2018: 157, 158)

Скандинавская трехлопастная фибула, изготовленная по образцу франкской бляшки для разделения ремней, крепящих меч к поясу

Реплика скандинавского судна. Photo: Werner Karrasch. The Viking Ship Museum, Denmark

Особые достижения были у норманнов в кораблестроении. Не многие народы, проживавшие по берегам морей, смогли стать настоящими народами-мореплавателями.

Высокие мореходные качества боевых кораблей норманнов, драккаров, были широко известны. Другие народы, например, балтийские славяне, старались им подражать при постройке своих кораблей. Реплики норманнских кораблей, изготовленные с соблюдением основных технологических приемов скандинавов, например, судно «Sea Stallion», показали, что при благоприятном ветре под парусом такие корабли могли на отдельных участках пути развивать скорость до 12 узлов.

Так, судно «The Sea Stallion Of Glendalough», длиной 30 м и шириной 3,8 м, с осадкой 0,9 м, при площади паруса 120 кв. м и 60-ти веслах имело экипаж в количестве 65 человек. Судно совершило плавание от Роскильде до Дублина, и от Дублина обратно до Роскильде, пройдя в один конец расстояние 1700 км за 44 дня. Оно могло плыть со скоростью 5–6 узлов, развивая на отдельных участках при благоприятных условиях под парусом скорость до 13 узлов, согласно Антону Энглерту, археологу, работнику музея в г. Роскильде (Амальрик 2018).

Адам Бременский писал: «Даны же утверждают, что протяженность этого моря проверена не раз на опыте многими [и что] некоторые при благоприятном ветре за месяц добирались из Дании до Острогарда Руссии... тому, кто плывет из датской области Сконе в Бирку, потребуется пять дней, от Бирки до Руссии путь по морю также составляет пять дней» (Адам Бременский 2011: 427, 432).

Слева на рисунке представлены три типа креплений досок бортовой обшивки судов, заклепками (скандинавы), деревнными нагелями (балтийские славяне), изогнутыми гвоздями (фризы) и справа — локализация этих методов судостроения на карте Западной Европы (Overmeer 2007: 63–72)

Технологии постройки судов у норманнов заимствовали другие народы, в частности, балтийские славяне. Так, например, историк А. Эркорека считает, что технологию постройки судов у норманнов позаимствовали баски (Erkoreka 2004: 9-40).

Норманны были известны на Западе в основном своими набегами в Англию, мусульманскую Испанию (ал-Андалус), на империю Каролингов, а также морскими походами и открытиями Исландии, Гренландии и Винланда (побережья в районе о-ва Ньюфаундленд). Однако они осваивали и речную систему Скандинавии с порожистыми реками, для чего использовались легкие суда (Westerdahl 1996, 1998). Что, несомненно, помогло им при освоении речной системы Восточной Европы.

Об этих плаваниях скандинавов по внутренней речной системе и их удивительной способности адаптироваться к местным условиям, не раз отмеченной историками, как-то забывают на фоне морских плаваний и открытий дальних стран.

Так, Рёрик сумел использовать местные корабли типа ког с плоским днищем и клинкерной обшивкой бортов[28] для обороны мелководного и заболоченного побережья, позаимствовав у фризов технику их постройки.

В то же время балтийские славяне заимствовали конструкцию килевых кораблей норманнов, только из-за нехватки железа для соединений они использовали деревянные нагели.

Кроме того, к владениям Рёрика относился эмпорий Дорестад, где чеканилась имперская монета. Даны Рёрика начали еще во Фризии чеканить свои подражания имперской монете (Coupland 1998: 96), а также подражания дирхамам (Besteman 2009: 24).

В сообщениях мусульманских путешественников говорится о разных типах мечей у русов, что приводит некоторых историков к предположению о разных группах русов, вооруженных мечами разных видов, франкскими или «сулеймановыми» (восточного типа). Но есть одна группа норманнов, а именно, «фризские даны» Рюрика / Рёрика Фрисландского, которые могли обладать мечами обоих типов.

Литература о качественных мечах с клеймом VLFBERHT, получивших в эпоху викингов распространение как в Западной Европе, так и в Скандинавии и на Руси, достаточно обширна. Клеймо встречается на мечах в разных вариантах: +VLBERH+T, +VLBERHT+, VLBERRH+T,+VLBERH+T+ (Стальсберг 2010: 380–382).

В настоящее время идет дискуссия о месте производства этих мечей, которая основывается как на типологии формы рукоятей таких мечей, так и на металлографических исследованиях. Пока преобладающей точкой зрения является локализация мастерских в пределах империи франков, на нижнем Рейне. Хотя предлагаются и другие гипотезы.

Капитулярии императоров не запрещали легальную торговлю мечами, кольчугами и поножами, производившуюся с разрешения императора (Stalsberg 2017: 268).

Поэтому можно не сомневаться, что хотя императоры франков и вводили таможенные запреты на экспорт мечей, «фризские даны» Рёрика, защищавшие побережье Фризии от викингов, были вооружены самым качественным наступательным и защитным вооружением.

Не следует забывать, помимо Багдадского халифата, о втором центре производства «сулеймановых» мечей в Кордовском эмирате Омейядов (ал-Андалус). Арабская традиция устойчиво связывает русов с мусульманской Испанией, что постоянно вызывало и вызывает недоумение историков и привело к неоднократным попыткам заменить в сообщениях арабских писателей название Андалусии на Анталию (Нефедова 1958: 13-115; Рыбаков 1958: 116–119). Эти попытки были подвергнуты жесткой критике арабистов и признаны неубедительными (Новосельцев 1990; Беляев 1962: 185–186; Минорский 1964: 19–28).

Карта находок мечей с клеймом Vlfberht. Отметим среди мест находок таких мечей Фризию и Русь (Williams 2007: 234)

Империя франков в своем движении на юг столкнулась при Каролингах с сарацинами мусульманской Испании. Свидетельством этой борьбы стала знаменитая эпическая «Песнь о Роланде», в которой, кстати, среди врагов Карла Великого в качестве анахронизма упоминаются русы. Трофеями франков становились «индийские» мечи мусульман, которые высоко ценились франками.

Сами франки производили высококачественные мечи из тигельной стали, которые за большие деньги продавались в Скандинавию, откуда попадали на Русь, несмотря на таможенные запреты франкских императоров. Тогда высокая оценка франками «сулеймановых», или «индийских» мечей, захватываемых в качестве добычи у мусульман, приобретает особое значение.

«The Franks valued Saracen swords, and one of Charlemagne's vassals captured spatha india cum techa deargento parata. Count Eccard of Macon left a spatha indica in his will, as well as tabulas saraciniscas»[29] (Williams 2007: 239).

В 844 г. викинги напали на мусульманскую Испанию и захватили Севилью. Судя по всему, эти викинги пришли из Аквитании, а туда они прибыли из Фризии; во всяком случае, часть из них составляли «фризские даны» из владений Харальда Клака, Рёрика и Готфрида, которые и ранее доходили в набегах до Бретани. Так что возможность заполучить какое-то (вероятно, небольшое) количество сарацинских мечей у данов Рёрика была.

А. Стальсберг, основываясь на отдельных находках, отмечает, что вопреки существовавшему ранее мнению, скандинавские кузнецы тоже умели изготавливать мечи с узором на лезвии (pattern-welded) пакетным методом. Она считает, что идентификация настоящих «франкских» мечей — непростая задача, поскольку лезвие, изготовленное пакетным способом, еще не означает каролингского меча. Она также отмечает, что распространение христианства препятствовало помещению мечей в могилы с покойником, что объясняет малое количество находок мечей с клеймом VLFBERHT на территории империи и большое за ее пределами (Stalsberg 2017: 261, 265).

Кузнечное дело у восточных славян лесной полосы было развито слабо. Изготавливались самые грубые орудия труда, из вооружения — наконечники дротиков и копий (Минасян 2012: 281–284).

С появлением скандинавов-русов, у восточных славян произошли революционные изменения в области кузнечного дела. Скандинавы принесли с собой технику трехслойного пакета при изготовлении ножей (Завьялов, Терехова 2012: 255–267).

Реконструкция вооружения лучника из гарнизона Бирки (Lundström, Hedenstierna-Jonson, Holmquist 2009: 110)

Антропоморфная фигурка из клада VIII в. в Старой Ладоге (Один?) (сверху) и аналогичная фигурка с о-ва Готланд (снизу)

Староладожские гребни, определенные О. И. Давидан как фризские (Давидан 1999: 170)

1 — находка из горизонта Е3, верхний ярус;

2 — находка из горизонта Е3, средний ярус

Эти изменения сказались и на вооружении славян, и на тактике. Ко времени Святослава восточные славяне были вооружены так же, как русы, и сражались с ними плечом к плечу (Щендрыгин, Пенской 2011:124–130).

Влияние в области вооружения шло не только с Запада на Восток, но и в обратном направлении. Так, в гарнизоне свеонской Бирки присутствовали лучники с составными луками кочевнического (мадьярского) типа.

Норманны имели тягу ко всему необычному, экзотическому, что могло выделить владельца из ряда остальных воинов, подчеркнуть его удачу и богатство. Они охотно носили кафтаны восточного типа, вооружались трофейными «сулеймановыми мечами», носили «русские шапки» и фризские плащи (mantel).

Деревянные игрушечные мечи из Старой Ладоги (Штакельберг 1969: 252–254)

Что же касается восточных славян лесной полосы до появления в их краях норманнов, то это типичный пример культурного застоя и отсутствия факторов, обуславливающих необходимость ускоренного развития. Таких факторов, которые имели место, например, у крупных союзов балтийских славян-ободритов (бодричей) и вильцов (лютичей).

Основным аргументом Г. Ловмянского против гипотезы появления вождя норманнов Рёрика Фрисландского в землях славян и финнов было отсутствие связей Северо-Запада Руси с Фризией. На тот момент такие связи обнаружены не были. Позже при раскопах в Старой Ладоге был обнаружен ряд артефактов, указывающих на такие торговые и иные связи.

При этом основной аргумент критиков гипотезы о связях Фризии с Северо-Западом Руси заключается в том, что большинство таких находок имеют очень широкое распространение в Северной Европе, включая и Фризию, и могут лишь свидетельствовать о включенности того или иного региона в систему североевропейских экономических и культурных связей. Однако при наличии целого ряда находок различных артефактов, ареал распространения которых включает, среди других регионов, именно Фризию, вероятность связей Фризии с Русью значительно возрастает.

Находка в Старой Ладоге фигурки с рогами на голове, украшенными изображениями животных, судя по всему, носит ритуальный характер. Фигурка имеет аналог на монете из Тиссо, в свою очередь являющейся подражанием фризской монете из Дорестада с изображением «шагающего человека» (Pedersen 1994–1996: 22–37).

Игрушечный деревянный меч из г. Арум (Нидерланды) с рунической надписью (Вебер 2002)

Фигура датируется VIII в., что указывает на ранний характер связей Фризии и Ладоги. Недавно на о-ве Готланд найдена аналогичная фигурка Одина, датируемая VII в.; таким образом, ранние связи Старой Ладоги со Скандинавией подтверждаются наглядно (Carlsson 2014).

В Ладоге найдены «фризские» гребни и заготовки для их изготовления на месте (Давидан 1962: 95-108, 1999: 167–174). Это указывает на присутствие какого-то количества фризских ремесленников в Ладоге.

Вообще, находки европейских типов гребней указывают на торговые связи с балтийскими торговыми центрами, и, в том числе, с Фризией. Типология гребней с разбивкой на группы предложена О. И. Давидан. «Во второй половине VIII–IX вв. у славян Восточной Европы появляются заимствованные из Западной Европы односторонние составные гребни. В большинстве своем эти гребни привозились из городов Балтийского Региона и, возможно, из Фризии. Речь идет, в первую очередь, об образцах, отнесенных к первой группе. Для данного хронологического периода они представлены в основном отдельными образцами из Пскова, Изборска, Рюрикова городища, изделиями из Старой Ладоги, Сарского городища. В IX в. появляются гребни, составляющие вторую группу. В конце указанного периода выявляются местные изделия — гребни с горбатой спинкой и зооморфные образцы» (Кондратьева 2011: 125).

Немногочисленные находки костяных коньков в Ладоге, согласно О. И. Давидан, известны из памятников Моравии, Болгарии и польского Поморья. Такие коньки обнаружены также в шведской Бирке и во Фризии (Roes 1963).

Костяные булавки из Старой Ладоги, происходящие из слоев второй половины IX — начала XI в., находят свои аналоги в Хедебю и Фризии (Иванова И., Иванова Н. 2012: 131–132).

В Ладоге найдены деревянные «игрушечные» мечи, некоторые с имитацией рун (Рябинин 1998: 165–168; Штакельберг 1969: 252–254). Согласно А. Н. Кирпичникову, эти деревянные мечи имитируют реальные мечи типа H по классификации Петерсена, наиболее распространенные на Руси. Они, так же, как и мечи другого раннего типа B, известного на Руси в IX в., производились в Рейнской области (Кирпичников 1961: 184–185), относящейся к Фризии.

А центр производства мечей, Дорестад на Рейне, входил во владения Рёрика Фрисландского. На территории Фризии в г. Арум найдены «игрушечный» деревянный меч с рунической надписью и рукоять меча из слоновой кости (Вебер 2002; Looijenga 1997: 182).

Бусы из рубчатой проволоки (1) и сосуды типа Татинг из раскопок в урочище Плакун, Старая Ладога (2) и Бирки (3) (Френкель 2010: 551)

Данные мечи получили название «символических». Руническая надпись на мече читается как edæboda. Возможная интерпретация надписи звучит как «меч клятвы». Меч сделан из тисовой древесины, другие деревянные части — из дуба и ясеня. Возможно, это просто случайное совпадение, но с учетом остальных находок на данное совпадение стоит обратить внимание.

Сухая кладка из известняка стен первого каменного крепостного сооружения в Ладоге в конце IX в., согласно А. Н. Кирпичникову, имеет аналоги только на территории империи Каролингов, куда входила Фризия (Кирпичников 1984: 34, 36).

Археология Ладоги говорит о находках ряда артефактов, имеющих несомненное фризское происхождение. Сосуды Татинг, имевшие ритуальное значение, найденные в Дорестаде (Фризия), Хедебю и Бирке (Корзухина 1971: 62), найдены также в Старой Ладоге. Последние исследования указывают на наличие в Ладоге черепков от не менее чем двух подобных сосудов (Кулькова, Плохов 2013: 139).

Интересно, что в разное время Дорестад и Хедебю входили в состав владений Рёрика Фрисландского, а Бирка являлась последним крупным центром на пути варягов в восточные земли.

Перенос технологии мог иметь место и в рамках одной культуры. Изготовление кувшинов типа Татинг, как показали работы над репликой такого кувшина, было делом весьма сложным. Историки подчеркивают, что появление новой техники нанесения фольги на керамику не было просто связано с желанием украсить сосуд. Идея производства такой керамики пришла извне.

Начало создания такой посуды совпадает со временем т. н. ренессанса Каролингов. Именно в это время начали создавать богато украшенные книги — Евангелия, Библии, Псалтыри. Книги украшались фольгой из золота или свинца, что придавало книге особо торжественный вид. Кувшины типа Татинг стали украшать в долине Рейна по образцу священных книг, и эмблема креста также вошла в состав украшений (Fredriksson, Eriksson 2016: 57).

Таким образом, находки подобной керамики в Старой Ладоге указывают на связи с империей франков, причем скорей на религиозной основе, с учетом крещения Рёрика Фрисландского/Рюрика и его данов. О его крещении нам сообщают дошедшие до нас письма к нему на латыни архиепископа Хинкмара Реймсского и епископа Утрехта Унгера (Perels 1939:120).

Карта находок керамики типа Татинг (Херрман 1986: 104)

Особое значение имеет находка в урочище Плакун камерных погребений. Данный погребальный обряд связан с империей франков, откуда он произошел, и Ютландией, граничившей с империей Каролингов (Михайлов 1996: 52–60). Датировка камерных погребений Ладоги, после некоторых колебаний (Френкель 2008: 233–234, 237), на основе анализа датировок камерных погребений Скандинавии, отнесена Михайловым к X в. Хотя ранее он допускал датировки концом IX в. (Михайлов 2016: 227–228).

Интерес представляет также соответствие инвентаря камерного погребения на вершине плакунской сопковидной насыпи (Михайлов 1997: 105–116; Носов 1985: 147–155) и камерного погребения в Бусдорфе близ Хедебю, где предполагается погребение Харальда Клака, дяди или брата Рёрика (Wamers1994, 2005; Губарев 2019а: 179).

Искусство (стили, украшения)

Франки, норманны, славяне, русы

Скандинавские стили украшений, более поздние по времени, развились из чисто скандинавского стиля Broa. Этот стиль получил такое название по местечку на острове Готланд, где были обнаружены артефакты с украшениями этого стиля. Появление данного стиля ориентировочно датируется 750-ми гг. Украшения в этом стиле включают изображения «хватающего зверя» и вплетенные в орнамент изображения животных.

Из этого стиля развился стиль, получивший условное наименование Oseberg, датируемый 800875 гг. Украшения предметов, найденных в богатом погребении, обнаруженном археологами в местечке Осеберг, были выполнены в этом стиле. Для него характерно переплетение геометрических и зооморфных узоров. Данный стиль является переходным по отношению к стилю Borre. Украшения, исполненные в этом стиле, включают изображение смотрящей вперед головы треугольной формы, а также равносторонние геометрические фигуры — треугольники и квадраты.

Скандинавский стиль Borre был основным орнаментом, заимствованным древними русами. Он внес значительный вклад в развитие комплекса древнерусских орнаментов и украшений. Данный стиль был широко распространен за пределами Скандинавии, и свеонская Бирка была основным центром распространения этого стиля. Данный стиль активно использовался в украшениях, начиная со второй половины IX в. и до конца существования Бирки, и был обнаружен на предметах самых разных типов.

Считается, что орнамент типа Borre мог выполнять для скандинавов защитные, отвращающие беду функции. Вещи, на которые был нанесен такой орнамент, могли служить своеобразным амулетом.

Особый интерес представляет та неоднозначность, с которой русы воспринимали данный орнамент. Открытые различные влияниям и заимствованиям, они, тем не менее, сохраняли свою северную идентичность — возможно, как символ северного образа жизни. Стиль Borre был последним скандинавским языческим стилем и в Скандинавии, и на Руси, и далее в X–XI вв. сменился испытывавшими влияние христианства стилями и в Скандинавии, и на Руси (Hedenstierna-Jonson 2006: 83).

Древнерусское искусство XI–XII вв. впитало в себя более ранние скандинавские стили орнаментов Jelling и Urnes.

Особенно это относится к изделиям, исполненным в технике черни. На них имеет место узловатый плетеный орнамент (Жилина 2016: 131). Для стиля Jelling характерны изображения головы с миндалевидными глазами, повернутой в профиль, а также тела с украшающими его переплетающимися линиями, напоминающими щупальца. Стиль Urnes назван так по богато украшенному резьбой в этом стиле порталу в церкви Урнес в западной Норвегии. Это стиль рафинированный и даже несколько декадентский по отношению к предшествующим ему стилям.

Даже в условиях принятия христианства византийского типа, использование этих орнаментов продолжает сохранять память о северном происхождении Руси.

Ф. Барт считает, что символика и стилистика орнаментов скандинавских стилей играла особую роль в восприятии идентичности, осознания себя единым этносом. Этнические границы, по его мнению, не связаны с мобильностью, и имели место, несмотря на перемещения групп людей через эти границы. Этническая группа, по Барту, имеет единую культуру и осознает свою идентичность, а также воспринимается другими как отличная от них (Barth 1969: 10–11).

Русь, согласно Ш. Хеденшерна-Юнсон, осознавала свою идентичность в качестве этнической группы, занимавшей форпосты вдоль торгового пути «из варяг в греки». Скандинавы, вначале преобладавшие в этом конгломерате племен, позже смешались со славянами и балтами (Hedenstierna-Jonson 2006: 90).

На более поздних этапах образования Руси как раннего государства она стала испытывать все большее влияние мощной Византийской империи.

Отмечают при этом, что к моменту принятия христианства при Владимире Русь уже около ста пятидесяти лет существовала при язычестве. При языческой религии сложились ее власти, ее знать, ее дипломатия, ее военная и финансовая системы, ее право и культура. Поэтому принятие новой религии, происходившее под влиянием могущественной Византийской империи, шло непросто (Shchapov 1992: 51).

Распространение византийского влияния за границы империи было отмечено в таких областях, как музыка, искусство, логика и философия, политический символизм и язык, причем это происходило даже на далеком Западе, не говоря уже о Руси, близкой к империи.