Отражение событий времени правления великого князя Ивана III в истори-описании послесмутной эпохи — тема малоизученная. Во многом это связано со спецификой русского летописания XVII–XVIII столетий, чрезвычайно запутанного и, до недавнего времени, слабо исследованного[53].
Победа, одержанная московскими воеводами Даниилом Холмским и Федором Хромым на берегах реки Шелони в июле 1471 г., издавна привлекала к себе внимание историков. В последнее десятилетие наметился настоящий бум «шелоноведения»: число специальных работ, посвященных битве, резко возросло. Были введены в оборот и некоторые новые источники, в том числе один весьма поздний, относящийся к XVII в. Последний вызвал в среде специалистов по Шелонскому сражению настоящую дискуссию, впрочем, по нашему мнению, ведущуюся несколько не в том направлении и не теми средствами. Это побудило нас в очередной раз обратиться к данному памятнику, а также, со своей стороны, представить «шелонские известия» еще нескольких поздних летописных сочинений, представляющие интерес для изучения если не самой битвы, то, по крайней мере, исторической памяти о ней.
В 2007 г. известными московскими историками-источниковедами В. И. Бугановым (посмертно) и Н. М. Рогожиным был опубликован русский летописец XVII в., обнаруженный в «Francke-Archiv» г. Галле (Германия). Летописец был охарактеризован его публикаторами как составленный «скорее всего в Москве вскоре после восшествия на престол первого Романова. Автор-составитель его вышел, вероятно, из круга столичных церковников, убежденных сторонников единодержавия». Сам же памятник был назван В. И. Бугановым и Н. М. Рогожиным «Кратким московским летописцем начала XVII века» [Буганов, Рогожин].
Вскоре после публикации летописца специалисты по военной истории средневековой Руси Д. А. Селиверстов и М. А. Несин обратили внимание на содержащееся в нем известие о Шелонской битве. К этому времени в распоряжении исследователей находились два основных свидетельства о численности московской рати князя Холмского и боярина Хромого: 5000 официального Московского летописного свода конца XV в. и 10 000 севернорусского свода, дошедшего до нас в составе Типографской летописи [ПСРЛ, т. 25, с. 289; ПСРЛ, т. 24, с. 189]. Летописец из Галле сообщал совершенно иные количественные данные: «а с ним [воеводой. — Н. Л.] 1000 вой» [Буганов, Рогожин, с. 552].
Сведения летописца из Галле получили различную оценку. М. А. Несин указал на многочисленные искажения летописного текста, возникшие в том числе вследствие писцовых ошибок его гипотетического протографа. Исследователем была убедительно показана зависимость интересующей нас статьи летописца от соответствующего фрагмента Типографской летописи. Известие о 1000 московских воинов М. А. Несин также считал опиской книжника XVII в., производной от исходного варианта Типографской летописи: «и с ними 10 000». В целом, выводы Несина относительно достоверности летописца неутешительны: перед нами поздний, сильно искаженный переписчиками текст, восходящий к летописанию конца XV в. и не имеющий какой-либо самостоятельной ценности [Несин 2014, с. 470–471].
Прямо противоположную позицию занял Д. А. Селиверстов. По мнению историка, само построение фразы летописца из Галле «говорит о ее архаичности». Обращая внимание на употребление летописцем древнего термина «вои», отсутствующего в аналогичном пассаже Типографской летописи, Д. А. Селиверстов пришел к заключению, что исследуемая фраза «списана с какого-то старого списка, не дошедшего до наших дней, возможно, из разрядной записи», а потому ее данные вполне могут быть привлечены к исследованию Шелонской баталии наравне с известными ранее числовыми показателями летописных сводов конца XV в. [Селиверстов, с. 153].
Сосредоточившись на анализе одной-единственной погодной записи, и М. А. Несин, и Д. А. Селиверстов упустили из виду главное — историю текста памятника в целом. Между тем, ключевой вопрос о происхождении текста летописца из Галле мог быть разрешен обращением к новейшим исследованиям по истории позднего русского летописания и хронографии.
В 2016 г. в стенах Санкт-Петербургского государственного университета была защищена кандидатская диссертация М. А. Савинова, посвященная одному из исторических сочинений середины XVII в. — Хронографу Астраханского и Терского архиепископа Пахомия. Главной заслугой диссертанта стало то, что ему удалось распознать текст летописной части Хронографа Пахомия в целом ряде рукописных исторических сборников, ранее считавшихся самостоятельными краткими летописными произведениями. М. А. Савинов выявил и проанализировал более 20-ти списков Хронографа, подразделенных им на восемь редакций [Савинов].
Вскоре после защиты диссертации Савинова другой петербургский источнико-вед А. В. Сиренов установил тождество текста так называемого Краткого московского летописца из Галле с летописной частью одного из сокращенных вариантов Хронографа Пахомия [Сиренов, с. 15–16].
Обращение к рукописям Хронографа Пахомия показывает, что не только в его поздних сокращенных версиях, но и в первоначальной Основной редакции искомая фраза о «тысяче воев» отсутствует, а вместо нее неизменно читается знакомое нам по тексту Типографской летописи сообщение о 10 000 великокняжеских ратников[54]. К сожалению, мы не имеем возможности ознакомиться с рукописью из «Francke-Archiv» г. Галле. Можно предположить, что в распоряжении публикатора «летописца из Галле» В. И. Буганова оказался дефектный список Хронографа Пахомия (о чем свидетельствуют многочисленные расхождения опубликованного Бугановым и Рогожиным фрагмента с подлинными рукописями Хронографа), либо же историк сам допустил ошибку, неверно прочтя летописный текст. Основанием для подобной ошибки — переписчика XVII в. или же В. И. Буганова — могло послужить не до конца ясное написание кириллической цифири «Л» (10 000), в некоторых случаях сходной с цифрой «а» (1). Наиболее явный пример такого нечеткого написания был встречен нами в Беляевском списке Хронографа из библиотеки князя М. П. Волконского (1650-х гг.) [РГБ. Ф. 29, № 2, л. 452 об.][55].
Стоит заметить, что рассказ Хронографа Пахомия о битве на Шелони не был оригинален. Архиепископ Пахомий дословно заимствовал его из основного источника своего исторического труда — Русского Хронографа редакции 1620 г.[56] Возникновение этой летописной статьи в русской хронографии, по всей видимости, следует связать с редакторской деятельностью создателей патриаршего Хронографа редакции 1617 г. Именно в его тексте искаженное свидетельство Типографской летописи о московско-новгородском противостоянии лета 1471 г. появляется в первый раз [Попов, с. 169]. Впоследствии, неоднократно редактируясь, оно воспроизводилось в иных хронографических сочинениях и восходящих к ним летописных сводах XVII столетия.
Таким образом, ошибочное известие «летописца из Галле» — краткого варианта летописной части Хронографа Па-хомия середины XVII в., — ставшее результатом описки позднесредневекового книжника или же недосмотра издателей летописного текста, не может рассматриваться в качестве независимого источника по истории Шелонской битвы. Вместе с тем, переработка и широкое бытование летописной статьи о бое 1471 г. в Хронографах XVII–XVIII вв. свидетельствует о неизменном интересе русских историописателей Раннего Нового времени к этому важнейшему событию Новгородской войны великого князя Ивана III.
Сходная переработка летописного текста о сражении на Шелони обнаруживается и в другом памятнике позднего летописания — Краткой редакции Новгородской Погодинской летописи первой четверти XVIII в. Рассказ летописи о Шелонском бое имеет близкие черты с разобранными выше годовыми статьями Русских Хронографов, зависимыми от них фрагментами патриаршего Летописного свода 1652 г. [РГБ. Ф. 37, № 423, л. 107–108] и Мазуринского летописца [ПСРЛ, т. 31, с. 111][57].
По сообщению сокращенной Погодинской летописи, Иван III «отпусти пред собою князя Даниила Холмскаго и с ним 1000 ратных людей» [РГБ. Ф. 205. № 129. Л. 52 об.; РГБ. Ф. 310. № 1141. Л. 61 об.]. По всей видимости, указанное число московских ратников стало плодом сознательных редакторских действий новгородского книжника XVIII в. Все количественные данные оригинала в рассматриваемой летописной статье оказались сокращены ровно в десять раз: вместо 40 000 новгородцев в летописи фигурирует 4000, вместо взятых с Новгорода 16 000 рублей серебром — 1600.
Чем были вызваны подобные «числовые упражнения» редактора Новгородской Погодинской летописи (впрочем, весьма характерные для позднего русского летописания) — остается до конца неясным. Так или иначе, особое внимание, проявленное летописцем XVIII в. к событиям 250-летней давности, само по себе представляет любопытный феномен, напрямую связанный с процессом развития исторической памяти и самосознания новгородских книжников-интеллектуалов переходной эпохи[58].
Еще один примечательный рассказ о Шелонской битве содержится в безымянной летописной компиляции XVII в. Эта компиляция неоднократно привлекала внимание исследователей, однако до настоящего времени остается малоизученной. Текст компиляции нашел отражение в различных летописных сочинениях XVII–XVIII вв. Ее, по всей видимости первоначальная, Основная редакция известна нам в двух списках (середины) — третьей четверти XVII в.: Беляевском и Погодинском [РГБ. Ф. 29. № 4; РНБ. Погод. № 1408]. В значительной своей части она представляет собой сокращенную переработку Никоновской летописи — крупнейшего памятника официального летописания XVI столетия. Многочисленные данные свидетельствуют и о ее связи с новгородскими книжниками XVII в. Ранее нами было высказано предположение о возникновении компиляции в период, предшествовавший созданию патриаршего Летописного свода 1652 г. — оба памятника содержат сходные чтения, однако взаимное отношение их текстов пока что окончательно не прояснено[59].
Помещенная в компиляции летописная статья о походе Ивана III на Новгород летом 1471 г. является, по всей видимости, сокращением пространного рассказа Никоновской летописи, однако, в то же время, содержит некоторые уникальные известия. Одно из них непосредственно относится к Шелонской битве. В главе, посвященной военной деятельности боярина Федора Хромого, мы уже рассматривали летописные сообщения о потерях великокняжеской армии. Памятники XV–XVI вв. неизменно говорили о чрезвычайно малом уроне, нанесенном армии Холмского и Хромого: он исчислялся считанными бойцами. Компиляция же предоставляет в наше распоряжение совсем иные данные: «а у великого князя побито человек со ста, а прочии сохранены» [РГБ. Ф. 29. № 4. Л. 77 об.]. Подобная информация содержится не только в Основной редакции, но и в более поздних переработках этого летописного текста[60].
Обстоятельства возникновения данного известия пока не выяснены. Можно предположить, что в распоряжении летописца XVII в. были какие-то дополнительные, не дошедшие до нашего времени, источники[61]. Возможен и другой вариант. В особой Краткой редакции исследуемого памятника, представленной на данный момент единственным поздним списком второй четверти XVIII в., содержится иная версия интересующей нас летописной статьи. Читающиеся в ней сведения о потерях москвичей на Шелони механически извлечены из рассказа Никоновской летописи о другом сражении московско-новгородской войны — битве на реке Шеленге 27 июля 1471 г.: «А великаго князя людей побито на том бою на Шолоне 50 человек вятчан да устеженина одного, а прочии вси Богом сохранении быша» [РГБ. Ф. 29. № 8. Л. 48 об.; ПСРЛ, т. 25, с. 290; ПСРЛ, т. 12, с. 139]. Взаимоотношения двух редакций летописной компиляции — Основной и Краткой — не вполне ясны. Стало ли заимствование о бое на Шеленге основой для записи о 100 погибших Основной редакции или же перед нами позднее (возможно, относящееся к XVIII в.) неудачное разновременное соединение двух фрагментов Никоновской летописи — сейчас сказать затруднительно.
Уникальные сведения компиляции имеют не вполне ясное происхождение. Одновременно с этим, мы не можем полностью отмести их как безусловно недостоверные. Окончательный ответ на этот вопрос, несомненно, будет получен в ходе дальнейшего комплексного текстологического изучения этого важного летописного памятника и реконструкции истории его текста.
Пространная Повесть «О взятии Великого Новаграда», охватывающая события новгородских походов 1471–1478 гг., известна по двум спискам: Тихомиров-скому (рубежа XVI–XVII вв.) [ГПНТБ СО РАН. Тих. № 373. Л. 296–300][62] и Пискаревскому (начала XVII в.) [РГБ. Ф. 228. № 183. Л. 394 об. — 398][63]. Она была введена в научный оборот новосибирским филологом О. Ю. Чирейкиной. Исследовательницей изучена стилистика и поэтика Повести, отмечена ее типологическая близость к поздним воинским повестям XVI в., отчасти установлены ее источники [Чирейкина 2001, с. 149–151; Чирейкина 2014]. Важнейший же вопрос о ценности Повести как исторического источника О. Ю. Чирейкиной практически не затрагивался.
Более подробному рассмотрению в специальной литературе подвергся ее рукописный конвой — Повесть особого состава «Взятие Псковское», рассказывающая о присоединении Пскова великим князем Василием III в 1510 г. По замечанию исследовавших Повесть о «взятии» Пскова филологов О. Ю. Чирейкиной и Н. А. Демичевой, оба произведения (а также содержащиеся в Тихомировском списке сходные повести о «взятиях» Смоленска, Казани и Полоцка) принадлежат к одному литературному циклу, посвященному взятию городов и, по всей видимости, являвшемуся заготовкой для какого-то большого монотематического сборника [Чирейкина 2001, с. 149–151; Демичева, с. 97, 100].
Сравнение текстов обеих Повестей позволяет сделать вывод о том, что их финальные редакции, скорее всего, были созданы одним книжником. Вместе они органично составляют единый микроцикл, отражающий «московскую» точку зрения на присоединение северо-западных русских земель к единому Российскому государству.
Текстологический анализ Повести «Взятие Псковское», осуществленный Н. А. Демичевой, свидетельствует, что ее начальная часть заимствована из продолжения Софийской I летописи по Бальзеровскому и Горюшкинскому спискам, в то время как основа представляет собой «оригинальный текст, который не связан с другими произведениями, посвященными включению Пскова в состав Московского государства». Повесть изобилует уникальными сообщениями, имеющими важное значение для изучения событий осени-зимы 1510 г. [Демичева, с. 97–100].
В отличие от «Взятия Псковского», сопровождающая ее Повесть «О взятии Великого Новаграда» обнаруживает куда большую зависимость от ранних летописных текстов. Первая часть Повести, посвященная новгородскому походу 1471 г. и битве на реке Шелони, имеет сюжетное и стилистическое сходство с текстами официального летописания: Московским летописным сводом конца XV в. и, отчасти, «Словесами избранными...», помещенными в продолжении Софийской I летописи по Бальзеровскому списку [ПСРЛ, т. 25, с. 286–292; ПСРЛ, т. 6, с. 1–15][64]. Очевидна явная вторичность Повести по отношению к Московскому своду: неточно передан ряд топонимов и имен (например, Киприан Арзубьев назван «Арбузьевым», местечко Новое Село — просто «Селом»), летописный текст сильно сокращен и переработан.
В то же время, по определению О. Ю. Чирейкиной, Повесть «не имеет явных текстуальных совпадений с летописными повестями о походах Ивана III на Новгород, отличается от них манерой изложения и стилистикой» [Чирейкина 2014, с. 206]. В изложении событий Повесть не следует прямо за Сводом, существенно изменяет и дополняет его сюжетную композицию. Присутствуют в Повести и некоторые детали, неизвестные по другим памятникам официального и независимого летописания.
К уникальным сообщениям Повести можно отнести ободряющую речь князя Холмского и боярина Хромого, обращенную к московскому воинству, и, среди прочего, содержащую обоснование необходимости открытого боя с превосходящими силами противника. Большой интерес представляет указанное анонимным книжником число пришедших на Шелонь новгородских воевод и бойцов, а также особенности состава и вооружения новгородской рати: «16 воевод, а воинства 40 000 [пехоты? — Н. Б.] и 16 000 избранных конников, в твердыя доспехи облочены»[65].
Описание Шелонского боя в Повести в целом сходно с рассказом Московского свода, однако имеет дополнительные известия: об особенностях наступательной тактики москвичей («побредоша москвичи за реку; и, бредуще, начаша стреляти на новгородския полки»); о судьбе бежавшего с поля боя новгородского войска («а инии в водах и в болотах сами притопошася и придавишася; а раненых с собою во град привезоша пол 6000 избранных кроме небрегомых»).
В рассказе о переговорах Ивана III с новгородцами после победы на Ше-лони автор Повести особо указал на неопределенный статус возглавлявшего новгородскую делегацию архиепископа Феофила («еще сый чернец тогда»). Известный из других летописей размер взятой с Новгорода контрибуции -16 000 рублей серебром — в тексте Повести получил разумное объяснение: «и даша новгородцы... по их новгородцкому числу».
Уникальные свидетельства Повести «О взятии Великого Новаграда» скорее всего имеют ту же природу, что и оригинальные фрагменты тесно связанного с ней «Взятия Псковского». Время создания обеих повестей трудно локализовать — для этого требуется более тщательное изучение их текстов и состава их литературного конвоя. В то же время практически не вызывает сомнений их московское происхождение, по времени едва ли сильно отстоящее от второй четверти — середины XVI в.
О. Ю. Чирейкиной отмечены литературно-стилистические черты, сближающие два названных внелетописных произведения с воинскими повестями XVI столетия, отличавшимися стремлением к сохранению деталей и отдельных подробностей описываемых событий [Чирейкина 2014, с. 207]. Это в очередной раз убеждает нас в большой значимости Повести «О взятии Великого Новаграда» как источника по истории военного противостояния Москвы и Великого Новгорода и побуждает к непременному привлечению ее текста при изучении событий 1470-х гг., в частности — сражения на реке Шелони 14 июля 1471 г.