Суд над Гречишниковым до конца раскрыл этого человека — лживого, лицемерного и похотливого.

Неделю-другую в поселке поговорили о «святом отце», посмеялись, встречая на улицах знакомых сектантов, «духовным пастырем» которых был не «божий, а сукин сын» Димитрий, и стали забывать. Русский человек не злопамятен. Новые дела и заботы заслонили «гречишниковскую историю».

Однако нашлись люди, затаившие лютую ненависть к разоблачителям, искавшие способ отомстить за поруганное «святое» имя общины и ее пресвитера.

Словно осы, роились они в доме у Евдокии Корытко, двухвенчанной пророчицы, оставшейся за старшую после ареста Гречишникова и Аглаи.

Каждый вечер, когда на поселок опускались сумерки, тенями скользили пятидесятники к дому Евдокии. Здесь они засиживались допоздна, чередуя исступленные молитвы с проклятиями в адрес еретиков и «шпионов».

Чаще других доставалось Екатерине Терехиной.

Еще бы! Ведь это она возглавила комсомольский поход против руководителей секты. Выступление Кати на районном активе полностью опубликовали в газете «Свет коммунизма», и в глазах разъяренных сектантов комсомолка Терехина ныне числилась божьим врагом и богохульницей за номером первым.

— Вертихвостка, распутница, — зло шипела Евдокия. — Самсошу моего окрутить хотела. Без стыда и совести к нему лезла. Только ни к чему она сыну, потому как вера наша ему всего дороже. — Старуха умильно закатывала глаза. — А перед отъездом в армию просто убег Самсон от Катьки, до того пристала. Теперь, бесстыжая, Теньку Хижнякова охаживает. Распутница! А отец с матерью скрозь пальцы на разврат смотрят...

Мысль опорочить девушку, попытаться доказать, что отвергнутая Самсоном Катя по злобе охаяла его, общину, отца Димитрия, пришла поначалу не Евдокии. Шепотком подсказал эту мысль Сашка Вишнев, закадычный друг Димитрия Гречишникова, не столько сподвижник его по святой вере, сколько соратник по земным развлечениям.

Евдокия Корытко с радостью ухватилась за «дружеский совет». К тому же старуха давно не взлюбила Катю, в которой видела бесовское наваждение, врага, могущего одолеть ее, Евдокию, в борьбе за Самсона.

И пополз по Льняному слушок о Кате. Будто невзначай роняла одна, подхватывала вторая, расцвечивала третья... Клевета застучалась в каждый дом, в каждое окно.

А Катя по-прежнему смело и уверенно шла по жизни. После окончания десятилетки она поступила работать на ткацкую фабрику и в том же году начала учиться на заочном отделении Текстильного института.

Став «фабричной», девушка с головой ушла в комсомольскую работу. Прямая и откровенная, Катя пользовалась уважением и любовью многих, а кое-кто из ребят ее просто побаивался: отбреет так, что и своих не узнаешь.

Молодой рабочий, пришедший под хмельком па фабрику или в Дом культуры, хулиганствующий паренек — участник неожиданной заварухи на улице, модничающая, легкомысленная работница — в общем все, кто, по мнению Кати, сбивался с пути, отставал от жизни или путался под ногами, видели в ней непримиримого противника, взыскательного комсомольского судью.

— Ты помягче, Катюша. Нельзя так: раз-два — и готово. Это же молодежь. К ней подход нужен, — нередко останавливал ее секретарь комсомольского комитета фабрики, электромонтер Геннадий Хижняков. Но девушка, зло поблескивая глазами, резко возражала:

— Что же нянчиться с ними? Сегодня он выпивши на работу пришел, завтра в пьянке человека зарежет. У нас уже был такой случай. А Зинка Кукушкина вот уж действительно кукушка. Из вечерней школы ушла, собраний не посещает, в кружках не занимается. Если ее не потрясешь, она с утра до ночи крутиться будет, фифа несчастная.

Комсомольскому секретарю с каждым днем все труднее было спорить с Катей и не потому, что она убеждала его. Нет, Геннадий был уверен в справедливости своих советов. Согласиться с Катиной манерой перевоспитания он не мог. Дело заключалось в другом. Секретарь любил Катю. Когда родилось это чувство, он и сам не мог бы сказать, но, возникнув, оно вначале даже испугало его.

Меньше года назад пришла на фабрику стройная кареглазая девушка, вчерашняя десятиклассница Катя Терехина. К этому времени Геннадий уже окончил ремесленное училище, отслужил в армии, получил сержантское звание и вернулся в родной поселок.

Их знакомство очень скоро перешло в дружбу, а потом... потом самостоятельный, самолюбивый Геннадий Хижняков почувствовал, что он и дня не может прожить, чтобы не повидаться и не поговорить с Катей Терехиной. Много общего было в их характерах, во взглядах, но, пожалуй, главное, что их сближало, это горячая, страстная непримиримость ко всему, что было чужим, наносным, ненастоящим.

Однажды вечером, когда они возвращались из Дома культуры, Геннадий неожиданно взял руку девушки и крепко сжал в своей ладони. Катя не отняла руки. Решительная и смелая, она почувствовала сейчас, как замерло сердце, а потом сразу забилось сильно-сильно.

Сколько раз до этой минуты Катя ловила себя на том, что внимательно, но незаметно наблюдает за Хижняковым. Вот он меняет электропроводку в цехе или осматривает закапризничавший мотор. Вот он выступает на собрании. И она любуется его точными, уверенными движениями, ладной, по-воински подтянутой фигурой, открытым, приветливым лицом е улыбчивыми серыми глазами.

Кате нравилось, как говорит Геннадий, нравилась его привычка слушать других, слегка наклонив голову, и порывистым широким взмахом руки убирать волосы, спадающие на высокий лоб. Нравилось все в этом умном и скромном парне. И сейчас, когда ее маленькая рука покорно лежала в его руке, Катя вдруг неожиданно для себя прижалась к плечу Геннадия и прошептала, чуть шевеля губами:

— Геня... Родной!..

Мягкий, теплый ветер шевелил волосы, освежал вспыхнувшие лица; узкий серп месяца, изогнувшись, отвешивал поклоны влюбленным, а они стояли обнявшись посреди улицы и бессвязно говорили: о любви, о жизни, о будущем... И каждый произносил слова, которые потом почти никогда не удается вспомнить.

Путь до дома Кати занял очень много времени, а им показался коротким.

— Иди, Геня! — шепнула Катя, а сама прижалась к нему еще крепче и закрыла глаза.

Но что это? Руки юноши, до этого Крепко обнимавшие девушку, внезапно ослабли. Катя открыла глаза и с удивлением увидела, что Геннадий через ее плечо смотрит на что-то внимательно, не отрываясь.

Следуя его взгляду, Катя повернула голову. Ворота ее маленького, одноэтажного дома с белыми стенами и розовой черепичной крышей были измазаны чем-то черным, тускло поблескивающим при свете месяца. Рядом виднелась меловая, наспех сделанная надпись с буквами вкривь и вкось: «Катька Терехина...» и несколько бранных, оскорбительных слов.

В одно мгновение Катя оказалась возле ворот. Она провела пальцем по черной краске и недоуменно спросила подошедшего Хижнякова:

— Деготь? — Брови девушки нахмурились, в глазах появились злые огоньки. — Я знаю, это ребята с Васильевской. Злятся, что взялась за них. Понимаешь, Геня, от учебы отбились, все голуби на уме. Я с заводилами крепко поговорила. Ладно, теперь увещевать не буду, в школу пойду!

Геннадий ответил не сразу. Помолчав, он сдержанно возразил:

— Ты опять горячишься. А по-моему, это сделали не ребята.

— Кто же?

— Не знаю.

— Ты с ума сошел! — Вскочив на камень, лежавший возле ворот, Катя торопливо начала стирать скомканным носовым платком бранные слова, выведенные кем-то тайком, под покровом ночи. — Ты с ума сошел! Неужели серьезный, взрослый человек сделает такую гадость!

— Я уверен в этом. — Голос Геннадия звучал спокойно и твердо. Он осторожно обнял Катю и снял ее с камня. Потом так же, как и она, провел пальцем по выкрашенным воротам и повторил:

— Деготь! А ты знаешь, с какой целью в старые времена мазали дегтем ворота дома, в котором жила девушка?

— Не знаю, — растерялась Катя.

— То-то и оно, что не знаешь. И ребята с Васильевской тоже не знают. Потому что это старый, дикий обычай.

— Обычай? — повторила Катя. — Геня, я действительно ничего не понимаю...

— Не понимаешь, а выводы уже сделала и даже виновных нашла, — не утерпел Геннадий. Глаза его потеплели. Он привлек к себе девушку и крепко поцеловал.

— Иди, родная, и ложись спать. Предупреди родителей, чтобы не пугались шума. Я сбегаю за инструментами. Платочком деготь не сотрешь.

«...В дореволюционных деревнях и селах, а кое-где и в небольших провинциальных городках существовал дикий обычай мазать дегтем ворота дома, в котором проживала девушка, обесчещенная кем-либо или известная жителям своим дурным поведением и распутством. Бывали случаи, когда из-за мести, озорства или ради корыстных соображений таким способом пытались ошельмовать честных, порядочных девушек и молодых женщин...».

Катя захлопнула книгу. Вот, оказывается, в чем дело. И Геннадий знал об этом варварском обычае, знал, но побоялся сказать. А может, поверил клевете?.. Кому, кому нужна эта клевета?..

Только под утро Катя уснула. Сон ее был беспокойным, тревожным.

Занимался новый летний день, солнечный, светлый, но по-осеннему сумрачно было на сердце у девушки, когда она шла на фабрику.

Первая половина дня прошла, как обычно, в напряженной работе у станка. До обеда Геннадий в цехе не появлялся. А когда раздался гудок на перерыв, Терехину позвали в комитет комсомола.

Геннадий сидел за столом и что-то читал. Увидев Катю, он пристально посмотрел на нее, и в его взгляде девушка прочла нежность и беспокойство.

— Товарищи! — Хижняков поднялся с места и оглядел собравшихся. — Времени у нас мало. То, что я хочу с вами обсудить, не терпит отлагательств. Все мы хорошо знаем Катю Терехину, отличную производственницу и активную комсомолку...

«Что такое? Значит, все-таки обо мне!» — Кровь отхлынула от лица Кати. Она с такой силой переплела пальцы рук, что побелели суставы:

Хижняков продолжал:

— Мы знаем также, что в разоблачении бывшего пресвитера здешней общины пятидесятников и его приспешников Катя сыграла не последнюю роль.

— О чем разговор? Правильно!.. — послышались голоса.

— Это не все, — поднял руку Геннадий. — На Терехину начали клеветать, лить грязь. Вот! — Он вытащил из папки маленький листок бумаги и помахал им в воздухе. — Это письмишко было послано в райком партии, в наш, комсомольский райком, в районную газету, подсунуто кое-кому в почтовые ящики. Лживое письмо, порочащее Терехину. Но и этого подлецам показалось мало. Они пустили грязный слушок, в общем, задались целью оклеветать нашу Катю. Скомпрометировать комсомолку, возглавившую молодежный поход против лицемеров и ханжей.

Катя сидела не шевелясь. Так вот откуда началось!

А Геннадий продолжал:

— Корытко в армии. Я уверен, что он ничего не знает о затеянной здесь грязной возне с целью опорочить его подругу детства. И вот, товарищи, я написал письмо в часть, где служит Корытко. — Голое секретаря зазвучал неуверенно, словно Геннадию стало трудно говорить. — Почему именно я написал, тут, понимаете, дело такое... А в общем, послушайте, и вам все станет ясно.

Поспешно, словно боясь вопросов, Геннадий начал читать письмо, лежавшее перед ним на столе.

«Здравствуйте, товарищ командир! Пишет вам сержант запаса Геннадий Хижняков, ныне секретарь комсомольской организации ткацкой фабрики имени Тельмана в поселке Льняном.

Служит у вас паренек из наших мест, Самсон Корытко, и я обращаюсь к вам, товарищ командир, с просьбой помочь не только мне, не только нашей комсомолке Кате Терехиной, работнице ткацкой фабрики, подруге детства Самсона, но и всем комсомольцам поселка, начавшим большой бой против пережитков старого в сознании людей.

Мы разоблачили злостного самогонщика и спекулянта, который, как выяснилось, во время оккупации служил у немцев полицаем. Это руководитель здешней общины пятидесятников Димитрий Гречишников. Над ним уже состоялся суд в нашем Доме культуры. Катя Терехина была первой комсомолкой, поднявшей тревогу по поводу сектантского влияния в Льняном. В свое время она пыталась бороться и за Самсона Корытко, ныне вашего солдата, а теперь очень помогла в разоблачении здешних лжепророков.

Товарищ командир, верьте солдатскому слову — я это пишу не потому, что люблю Катю, не потому, что она любит меня и, возможно, скоро мы будем вместе, вдвоем, навсегда. Просто я считаю своим долгом сказать прямо и открыто — Катю Терехину пытается оклеветать черная свора. Ворота Катиного дома измазали дегтем, прибегли к этому старому, варварскому обычаю, чтобы опорочить девушку.

В райком партии и комсомола, в нашу газету «Свет коммунизма», на квартиры отдельных граждан Льняного поступили анонимки, в которых пишут, что Катя Терехина — гулящая, путается со многими, хотела женить на себе Самсона и в отместку за его отказ стала клеветать на него и на его единоверцев.

Мы, конечно, догадываемся, кто является организатором всей этой травли, и сумеем постоять за честь и доброе имя нашей Кати, но мы хотим, чтобы клевета и ложь в ее адрес обернулись против клеветников. Для этого, товарищ командир, нам нужна помощь Корытко, нужно его письмо, правдивое, прямое, откровенное.

Я лично не знаком с Корытко, но мы оба солдаты, поэтому я протягиваю ему руку и говорю: «Помоги, друг!»

На этом кончаю. Извините, что отнял время, дело серьезное. Желаю успеха в работе и в жизни. Бывший сержант Геннадий Хижняков».

Геннадий кончил читать и поднял голову. Он увидел приветливые, дружеские лица комсомольцев, увидел Катю. Девушка сидела побледневшая, притихшая. На него с любовью смотрели ее большие блестящие глаза.

— Кто за то, чтобы послать это письмо, поднимите руку, Голосуют все! — Хижняков оглядел сидящих. — Против и воздержавшихся нет?.. Принято единогласно!

А на фабрике уже слышался гудок, возвещавший о конце обеденного перерыва.