Третью роту повели на стрельбище. Было раннее апрельское утро. Весна! О ней напоминали звонкая капель, быстро бегущие ручьи в придорожных канавах, освободившиеся от снега, будто выпрямившиеся и потянувшиеся к солнцу деревья, влажная, но уже подсыхающая земля.

Самсон чувствовал, как теплый воздух наполняет до краев легкие, как солнечные лучи ласкают порозовевшие щеки, забираются под шинель и гимнастерку, видел оживающие после зимы, будто дымящиеся просторы. Все успокаивало, радовало, и только мысль о том, что сейчас придется заниматься непривычным и неугодным богу делом — стрелять из карабина, — омрачала приподнятое, праздничное настроение.

Шагая в строю, Самсон вспоминал, как вчера вечером Горбушин — единственный из всей роты, с кем он стал постепенно сближаться, — обычно занятый множеством комсомольских дел, долго и неторопливо беседовал с ним. Как ни странно, разговор начался с девушек. Оказывается, у Кирилла есть подруга. Она ждет его возвращения и часто пишет ему. Об их переписке знают многие.

— Зачем ты всем рассказываешь? Стыдно, поди? — укорил Самсон.

— Почему? Разве можно стыдиться любви? А я люблю!

— И она ждет тебя?

— Ждет. В каждом письме об этом напоминает.

— Ну, значит, ты удачливый, счастливый... — Корытко тяжело вздохнул.

— А тебя никто не ждет? — поинтересовался Горбушин.

— Нет... Никто.

— Почему?

Откровенность — за откровенность. Самсон рассказал Горбушину о Кате и посетовал, что надеяться ему не на что. Катя горазда насмешничать, попрекать за служение богу, а чувств к нему у нее, конечно, нет никаких. А если бы и были, эту комсомольскую заводилу никогда в секту не затащишь, и веру Христову она не примет.

— У нас строго, — говорил Самсон. — Если полюбил какую, открыться ей нельзя, грешно. Иди к пресвитеру, расскажи ему все, проси разрешения. Верующую пресвитер позовет, поучит уму-разуму, а потом благословит— живите, мол, в браке и блюдите себя и веру божью.

— А если девушка не захочет выходить замуж?

— Она не посмеет перечить. Раз мужчина выбрал, пресвитер благословил — все!

— Нда-а, — удивленно протянул Горбушин. — Порядочки, нечего сказать. Ну, а если ты — верующий, а она — нет? Что тогда?

— В том-то и заковыка. Перво-наперво пресвитер потребует, чтобы верующий постарался наставить эту деваху на наш путь, втянуть в общину.

— А если она и слышать об этом не захочет? Ей, может, нужна живая жизнь, и скажет она тебе: «Выбирай, милый, меня или своего бога».

— Что ж тут выбирать? Община не позволит жениться на неверующей.

Горбушин слегка присвистнул и спросил:

— И ты с этим смиришься? Любовь — побоку, чувства — к черту, лишь бы, как его, пресвитер был доволен?

Корытко промолчал. Где-то в глубине сознания шевельнулся червячок сомнения: правильно ли, что община вмешивается в земную любовь? Если бы, например, Катя полюбила его, Самсона, согласилась выйти за него замуж, как бы он поступил? Нашел бы в себе силы отказаться от Кати только из-за того, что она неверующая?

Беседа молодых солдат была долгой, задушевной, и Корытко с теплым чувством вспоминал о ней. Хотя Кирилл комсомолец, даже в секретари выбран и в бога, конечно, не верит, все же не чурается верующего Корытко, не раз предлагал ему свою помощь в солдатской службе. Что и говорить, хороший парень, вот такого привести бы ко Христу.

Выбрасывая правую ногу, стараясь не выбиться из общего строя, Самсон повторял строки из молитвенного гимна и под эти слова шел, как ходят под звуки марша или под строевую песню, хотя слова, которые он раздельно и четко говорил про себя, были сейчас до смешного неподходящими.

Размышления солдата были прерваны зычной командой: «Запевай!» И через минуту ротный запевала Сергийчук высоким и сильным голосом начал любимую в третьей роте песню:

Подхваченная десятками голосов, песня взлетела над колонной и пошла — бодрая и звонкая — греметь и свистеть, разгоняя тишину и распугивая птиц, щебетавших на деревьях и тонких струнах телеграфных проводов.

Сначала Корытко шагал молча, как бы прислушиваясь к песне со стороны. Но душа баяниста не выдержала: забыв на время божественные дела и думы, он негромко подтянул:;

Песня отзвучала и оборвалась у самого учебного поля. Оно лежало перед глазами солдат большое, широкое, окруженное со всех сторон лесом. Третью роту подвели к стрельбищу и дали десять минут «на перекур». Курильщики сразу же задымили папиросами и самокрутками, а некурящий Корытко отошел в сторону и стал молча глядеть на лес — густой и темный.

Кирилл Горбушин подошел и стал рядом.

— Ты как, к стрельбе готов? — спросил он.

Корытко сделал скучающее лицо и безразлично пожал плечами.

— А что готовиться?

— Как так? Да ты знаешь хоть, какое упражнение выполнять будешь?

— Не все ли равно?

— Конечно, не все равно! Тут дело такое... Ответственное. И надо, чтобы ты, Самсон, не подкачал.

Горбушин нервничал: на стрельбы этому долдону явно наплевать, ясно, что стрелять будет без старания. А как его настроить, как подготовить за эти последние несколько ми-нут?

— Да расшевелись ты, сонная тетеря! — рассердился Горбушин. — Как друга прошу! Не позорься перед всей ротой. Ведь у нас соревнование.

— Что ты от меня хочешь, Кирилл?

Вопрос прозвучал почти вызывающе.

— Хочу, чтобы ты постарался. Чтобы не хуже других отстрелял.

— А тебе-то корысть какая?

Горбушин оторопел.

— Корысть? — воскликнул он возмущенно. — И слова-то у тебя черт знает какие! При чем тут корысть? По-дружески хочу помочь тебе, посоветовать.

Корытко поджал губы и вздохнул.

— Ты же знаешь, Кирилл, мне это ни к чему. Попаду, не попаду — все едино. Ведь не по охоте стрелять буду, а по нужде. И ваше соревнование меня не касается.

Кирилл готов был схватить Самсона за грудки, вытрясти из него, чертяки, всю дурь. Или плюнуть и махнуть рукой? Он сдержался и спокойно проговорил:

— А я-то думал, что ты все-таки человек. Надеялся, растолковать собрался...

Самсону не хотелось обижать или злить Горбушина. После секундного молчания он примирительно пробубнил:

— Растолковывай, коли охота. Хотя старший сержант уже сколько раз объяснял.

— А что ты запомнил? Ну,' например, какая у тебя цель будет, с какой дистанции стрелять, какое время дается?

Горбушин взглянул на ручные часы. Вот-вот закончится перерыв. Не ожидая ответа, он быстро заговорил:

— Стрелять будешь с дистанции в сто метров. Понял? Цель — мишень номер четыре, то есть грудная фигура с двумя кругами на щите. Положение — лежа, с упора. Патронов — три. Целься внимательно, следи за дыханием, за спусковой крючок не дергай. Помнишь?

— Помню.

— Ну так постарайся. Время неограниченное, можешь не спешить. Если все три пули попадут в мишень — получишь оценку отлично. Даже если хоть одной пулей попадешь — и то засчитают удовлетворительно. Постарайся, неужели в тебе никакого сознания нет?

— Ладно, Кирилл, ты моего сознания не трогай. Три пули, две пули... Пойдем, уже зовут.

На огневом рубеже Самсону досталось крайнее место слева. Подали команду. Солдаты легли на землю и положили карабины на мешочки с песком, служащие упором. А Корытко все топтался на месте. Он чувствовал, что на него устремлены взгляды солдат и офицеров, ждал, что сейчас лейтенант Степин сердито крикнет: «Рядовой Корытко!», а Горбушин и Арсеньев осуждающе покачают головами. Эх, господи благослови! Решившись, Самсон плюхнулся на землю, широко разбросив ноги (как хорошо, вкусно пахнет земля!), и положил карабин на упор.

К Самсону подошел Крюков и, наклонившись, указал прицел и точку прицеливания.

— Понял? — тихо спросил он.

— Понял, — ответил Корытко, хотя плохо соображал, о чем говорил командир.

Прозвучала команда лейтенанта Степина. Она глухо донеслась до Самсона, но он понял, что пришла пора стрелять. В эти считанные секунды все, чему его учили на стрелковых занятиях, выскочило из головы. Небольшая фигура на фанерном щите, казалось, наклоняется вверх, вниз, передвигается в стороны, а два круга, как два выпуклых глаза, щурятся и насмешливо подмигивают.

Корытко с силой сжал веки и судорожно дернул за спусковой крючок. Выстрел оглушил Самсона, голова наполнилась грохотом, звоном, слабо прижатый карабин больно ударил в плечо. С лихорадочной поспешностью, все так же, не раскрывая глаз, Самсон еще дважды лязгнул затвором и выстрелил. И лишь после этого взглянул на мишень. Пришла тревожная мысль: не попал.

Так оно и получилось. Ни одна пуля, выпущенная Корытко, в цель не попала. Крюков безнадежно махнул рукой, а Степин, покраснев от раздражения, сломал в пальцах карандаш и почти бегом бросился к капитану Прядченко.

Кто-то тронул Корытко за рукав шинели. Обернувшись, он увидел расстроенное лицо Горбушина.

— Ну, что же ты? — как можно спокойнее сказал Кирилл. — Всю роту подвел. Ни одной пулей не попал. Бабахнул три раза без передыха, будто и не целился.

— А я и не целился, — равнодушно проговорил Корытко.

— Как? — чуть не закричал Горбушин. — Почему?

— Тише, не шуми.

— Да как же так? — не мог успокоиться Горбушин. — Почему не целился? Ты знаешь, как это называется? Ты... Ты... — Ох, как хотелось Кириллу ткнуть кулаком в постную физиономию Корытко.

— Я ж тебе говорил, мне это ни к чему. Убивать никого не собираюсь.

— Ну, знаешь... — только и нашелся что сказать Горбушин и, круто повернувшись, быстро зашагал к стоявшим поодаль капитану Прядченко, майору Арсеньеву и лейтенанту Степину. Взволнованный, с потемневшим от гнева лицом, он остановился перед офицерами.

— Товарищ капитан, разрешите обратиться к лейтенанту Степину.

И он доложил о поступке рядового Корытко.

— Вот оно что! — Прядченко повернулся к Арсеньеву. — Возимся с ним, бьемся, а он свинья свиньей.

Арсеньев тоже был огорчен и рассержен. Но он почувствовал в чем-то себя виноватым и, покачав головой, ответил:

— Значит, еще придется с ним повозиться.

— Сколько можно? — быстро заговорил Степин. — Сил не хватает. Заберите вы его от меня... К богу в рай...

— Это был бы для Корытко самый лучший выход, — попытался пошутить Арсеньев. — К богу в рай!.. Нет уж, давайте на земле, в вашем взводе его переделаем.

Капитан Прядченко сердито хмыкнул и приказал Горбушину:

— Позовите его сюда!

Через минуту Корытко стоял перед офицерами, выслушивал резкие слова капитана и осторожно косил глаза на Арсеньева. Но тот даже не смотрел на него.

— Рядовой Корытко! Я вас спрашиваю: то, о чем доложил младший сержант Горбушин, правда?

— Правда, — тихо выдавил Корытко. Его захлестывала обида. Вот, поделился с Кириллом, а тот сразу — к начальству.

— Безобразие! — не сдержался Степин. — Но я найду средство, чтобы заставить вас... Я не посмотрю на всякие ваши...

Арсеньев тактично кашлянул, и Степин, оборвав гневную тираду, приказал:

— Три наряда вне очереди. Доложите по команде. Кру-гом!

Спустя несколько минут, подойдя к Горбушину, Корытко, сбычившись, зло сказал:

— Ябедник ты! Предатель!

— Дурак! — резко оборвал Горбушин. — По дружбе и доложил.

— Хороша дружба — товарищу свинью подкладывать.

— Вот ты, действительно, свинью подложил, и не только себе, а всем нам, всему взводу, всей роте. Ишь, какой умник, стрелял не целясь! Какая от этого твоему богу польза?

— А какая роте польза, если б я целился?

— Роте — значит армии, народу, советской власти! — повысил голос Горбушин. — И если хочешь знать мое мнение — тебе-то и недалеко до предателя.

— Мне?.. Я?..

— Гранатометчики! — раздался зычный голос лейтенанта Степина, и Горбушин, махнув рукой, побежал к огневому рубежу.