Отбушевали февральские вьюги. Две недели носился в бешеном плясе холодный, хлесткий ветер. Он взвихривал снежную пыль, бросал ее в окна казарм, заставлял биться в железной дрожи кровлю крыш. Лес, вплотную подступавший к военному городку, беспокойно шумел, могучие сосны со скрипом раскачивались во все стороны и сбрасывали со своих высоких шапок тяжелые, слежавшиеся парашюты снега. И все время над лесом, над крышами зданий, казалось, над всей землей, висели серые плотные облака, от которых и днем становилось темно и неприютно.

А в первые дни марта ветер угомонился, будто устал или умчался куда-то и позабыл вернуться. Сквозь облака пробились к земле яркие, но не жаркие еще лучи солнца, и сразу посветлело, потеплело. Ручейки подтачивали рыхлые сугробы, на дорогах и тропинках поверх скользкой ледяной корки появились лужицы — первые приметы оттепели.

Когда подразделения выходили из казарм на занятия, солдаты щурились от бьющего в глаза солнца и с удовольствием вдыхали свежий, пахнущий весной, смолистый воздух.

Вечерами, в свободные минуты, Самсон Корытко подолгу стоял у окна. Ничего, кроме темноты, не видя, он представлял себе, что находится в родных местах. Стоит только выйти — и сразу попадешь на дорогу, что ведет к старому неогороженному кладбищу, затем свернешь к роще, засыпанной опавшими листьями. А если обойдешь поселок задами, можешь через несколько минут, проскользнув незаметно мимо аккуратного домика Терехиных, оказаться у большого, потемневшего 'от времени дома Гречишникова.

Мать уже, наверное, стоит в молельне, скорбно поджав губы и вытирая их концом черного заношенного платка. Отец Димитрий недовольно посматривает на дверь — что-то запаздывают христовы братья и сестры.

Теперь Самсона не покидала тревога, его угнетала мысль, что он может навсегда оказаться оторванным от дома, от привычного и знакомого ему мира и как песчинка в пустыне затеряться среди «не своих» людей. К новой обстановке он привыкал с трудом, товарищей сторонился, чувствовал себя лишним, «неприкаянным». Гимнастерка, хотя и подобранная по росту, сидела на нем мешковато, брюки свисали, будто не имели пуговиц, поясная пряжка уползала то вправо, то влево, и все попытки командира отделения старшего сержанта Крюкова и старшины роты Бирюлина придать Корытко воинский вид не достигали цели. «Не солдат, а мешок с трухой», — иногда бурчал себе под нос Бирюлин. А Крюков, подавляя раздражение, терпеливо втолковывал Самсону:

— Подтянитесь, товарищ. Корытко, заправьтесь как следует. Ходите прямо, действуйте энергично. Ведь вам не семьдесят лет. Не семьдесят?

— Не семьдесят, — покорно соглашался Корытко.

— Ну так не спите на ходу. Вы мне все отделение назад тянете. Посмотрите на других, хотя бы на своего соседа ефрейтора Горбушина. Разве не молодец?

— Молодец, — равнодушно подтверждал Корытко.

— А вы чем хуже? Давайте, товарищ Корытко, подтянемся, давайте возьмем, себя в руки.

Нельзя сказать, чтобы Корытко не понимал, что от него хотят. Нет, он все понимал и со всем соглашался. Больше того, иногда у него появлялось желание подтянуться, стать молодцеватым и бравым не хуже остальных солдат. Но какая-то апатия, владевшая им и до призыва в армию, сковывала по рукам я ногам. К боевой учебе, к политзанятиям, к спортивным соревнованиям он относился как сторонний наблюдатель, которого только сила обстоятельств заставила что-то делать, маршировать, ползать, бегать, прыгать — и все с карабином в руках.

Стоя у окна в слабо освещенном коридоре казармы, Корытко перебирал в памяти события последних месяцев.

После карантина он попал в третью роту, к капитану Прядченко — строгому, требовательному офицеру с громким голосом и резкими движениями. В первые же дни Корытко познакомился и с заместителем командира батальона по политической части майором Арсеньевым. Для удобства солдаты называли его коротко: замполит. Это был невысокий светловолосый крепыш со спокойным, ничем не примечательным лицом и внимательным, изучающим взглядом. Разговаривая с людьми, он пристально всматривался в них, стараясь за короткими ответами, выражением глаз, поворотом головы разглядеть внутренний мир человека.

Майора солдаты видели везде — на утренней и вечерней поверках, на занятиях в поле, на стрельбище, на спортивных соревнованиях, в Ленинской комнате и возле коек в казарме. Он был всюду.

Дня через три после прибытия новичков замполит собрал их в Ленинской комнате и рассказал, что собой представляет полк, в который они пришли служить, как он воевал на фронтах Великой Отечественной войны, каких героев вырастил и чем славен сейчас, в дни мирной боевой учебы. Теперь рота, сказал он, должна стать солдатам родным домом, второй семьей.

Самсон Корытко слушал майора безучастно. Опустив голову, он думал о своем и медленно разглаживал ладонями складки на брюках. Но когда Арсеньев начал называть фамилии лучших солдат батальона и отличников третьей роты, Корытко поднял голову и с удивлением отметил про себя: «Ишь ты, всех знает, будто породнился с ними».

В последующие дни Арсеньев продолжал знакомство с «новобранцами». Дошла очередь и до Самсона Корытко. Посадив его возле себя, майор стал интересоваться самочувствием и житьем-бытьем солдата. Короткие, односложные ответы насторожили Арсеньева.

— Вам здесь не нравится или скучаете по дому? — спросил он.

— Скучаю.

— Это понятно. Я когда первый раз из дому уехал, тоже скучал — по родителям, по сестрам. Даже дворового пса Бульку — и того вспоминал.

Губы солдата чуть дрогнули. У него дома тоже осталась собака, Кудлайка, простая дворняжка с черной в подпалинах шерстью.

А замполит продолжал:

— Вас зовут Самсоном?

— Да.

— Имя знаменитое, библейское. Не знаете, почему родители выбрали вам такое?

«Вот оно, начинается», — подумал Корыт-ко, пожал плечами и неохотно выдавил из себя:

— Не знаю... Так крестили.

— Вот оно что, крестили. Родители набожные, верующие?

— Отец — не особо, мать — верующая.

— Живы родители?

— Да...

— А знаете, товарищ Корытко, по преданию, Самсон был человеком сильным, могучим.

— Знаю.

— Вот и вам надо оправдать свое имя. А то что же получается: Самсон — а на вид парень сонный, вялый. Ведь вы — здоровый, сильный.

Потом замполит порекомендовал пользоваться полковой библиотекой, читать газеты и обращаться к нему, если возникнут какие-либо вопросы или потребуется помощь.

— Желаю успеха в службе и дружбе, — сказал на прощанье Арсеньев. — Да... Когда будете письма писать, пишите обо всем, как живете, как служите.... В общем, что захочется — все выкладывайте. Только военных дел не касайтесь. До свидания!

Шли, бежали дни. Молодые солдаты перестали быть новичками и уже ничем не отличались от остальных — старослужащих. Казалось, что Самсон Корытко тоже слился с солдатской массой. На самом деле нет. Сонная апатия не покидала парня. Самсон ел, пил, двигался, отвечал на вопросы. Но делал всё механически, без желания чему-нибудь научиться или отличиться. День и ночь — сутки прочь. Солдатскую науку Самсон постигал туго, в строю сбивался с ноги, на поверку опаздывал, на политзанятиях клевал носом, приказания выполнял медленно, безжизненно. Это злило и старшину Бирюлина, и командира отделения Крюкова, и комвзвода лейтенанта Степина, и даже сам командир роты капитан Прядченко, критически оглядев неуклюжую, мешковатую фигуру Корытко, сердился и повышал голос:

— Рядовой Корытко! Вы в армию пришли служить или в игрушки играть? Заправьтесь как следует. Доложите старшине, что я сделал вам замечание.

К служебным неприятностям, нарядам и замечаниям Самсон относился спокойно, ни разу не огрызнулся, не вступил в пререкания. Взыскания даже радовали его: уж лучше чистить картошку, мыть полы, убирать двор, таскать мешки, чем изображать бравого вояку на строевых занятиях. Правда, на кухне к Самсону приставал и зубоскалил помощник повара рядовой Бессонов — любитель острых шуток, анекдотов, подковырок- Но и с этим приходилось мириться.

Чаще, чем с другими, беседовал с Корытко майор Арсеньев. Его мучило, что не может он разобраться в психологии этого солдата. И так получилось, что Самсон стал привыкать к офицеру, почувствовал к нему доверие, держался с ним куда менее настороженно, чем в первые дни. Однако полностью открыться не решался. Что-то удерживало его от этого шага, хотя совесть жгла, мучила («От бога отрекаюсь? Стыжусь своей веры? Грешник я, грешник!»).

Но очень скоро все разъяснилось. Заместитель командира полка по политчасти подполковник Бережной вызвал к себе Арсеньева и спросил:

— Рядовой Корытко в вашем батальоне?

— Так точно. Самсон Корытко.

— Ну и как?

— Трудный парень, товарищ подполковник. Неясный.

— Может быть, это письмо прояснит? — Бережной протянул ему сложенный вчетверо сиреневый листок почтовой бумаги. — Пишет девушка, комсомолка. Через райвоенкомат узнала адрес. Прочитайте. Любопытно.

Арсеньев начал читать. Вот, значит, в чем дело! А он-то, политработник, никак не мог докопаться до истины.

«Уважаемые товарищи командиры! — писала девушка. — У вас в части служит мой земляк Самсон Корытко. Мы с ним вместе росли, вместе учились, дружили, а потом наши дороги разошлись. Вы спросите — почему? Да потому, что я стала комсомолкой, а Самсон — сектантом-пятидесятником. Есть такая секта в Льняном. Его мать Евдокия Корытко втянула Самсона в секту. Из нормального, хорошего парнишки сектанты сделали святошу, затянули в яму религии. Сколько я с ним ни говорила — и по-хорошему, и с насмешками (может, я тут виновата), ничего не добилась. Так он и уехал в армию: не человек, а вроде представитель Христа на земле. Попрощавшись с ним, я много думала: неужели Самсон так и не выпутается из дурмана? Думала и решилась вам написать. Не знаю, как он ведет себя, как служит, мы не переписываемся. Но может быть вы; его командиры и начальники, сможете перевоспитать Самсона. Очень прошу вас, да и все комсомольцы наши просят. Хочется верить, что вы сумеете это сделать.

Извините за беспокойство. Желаю вам и всем воинам Советской Армии больших успехов.

Екатерина Терехина».

— Ну как? — спросил Бережной, которому Арсеньев протянул прочитанное письмо. — Нет, нет, письмо возьмите, оно касается вашего солдата, значит, и вас... Так что скажете?

— Скажу, что чувствую себя виноватым, товарищ подполковник.

— Вот как?

— Не сумел расположить к себе этого солдата настолько, чтобы он доверился мне и все рассказал. А я ведь знал, что мать у него верующая. Но насчет самого Корытко, тем более насчет какой-то секты, даже в голову не приходило.

— Это, пожалуй, наша общая вина, — задумчиво протянул подполковник. — Изучаем людей, интересуемся всем, чем только можно, а о религии и не вспоминаем. Забыли, что она еще жива, или недооцениваем. Что собираетесь делать?

— Хочу вызвать Корытко на откровенный разговор.

— Попробуйте. Да, кстати, оружие вашим новичкам еще не вручали? Из-за этого гриппа я две недели в госпитале провалялся, от жизни поотстал.

— Нет еще. Скоро вручим.

— Не откажется ваш сектант от оружия? У церковников есть такой пунктик. Как бы конфуз не вышел. Полковник у нас человек крутой...

Прошло два дня. Наступил субботний вечер. Только недавно закончился ужин, и солдаты занимались личными делами: кто подшивал подворотничок, кто засел за письма родным и друзьям, кто поспешил в Ленинскую комнату почитать газеты, поиграть в шашки. Корытко, как всегда, ушел в дальний полутемный угол казарменного коридора, где его никто не мог видеть, и беззвучно шевелил губами. Молился. Здесь и нашел его посыльный.

— Корытко! К майору Арсеньеву!

«Что еще от меня нужно?» — неприязненно подумал Корытко. С хмурым лицом и тусклым взглядом он вошел в комнату, доложился, как положено, и остановился у дверей.

— Заходите, товарищ Корытко, — сказал замполит. — Садитесь вот сюда, поближе к столу. Вы не курите?

Корытко отрицательно мотнул головой.

— Хорошо делаете. Скажу по секрету, я тоже недавно бросил курить. Вторую неделю держусь.

— Редко кто выдерживает, — неожиданно для самого себя сказал Корытко. — Курильщики... Они такие...

— Я выдержу, — твердо заявил Арсеньев. — Тут все дело в силе воли. Каждый человек должен уметь управлять собой, своими поступками и привычками... Ваш отец курит?

— Курит.

— И водку пьет?

Напоминание об отце всегда вызывало в Самсоне тревогу и подавленность.

— Пьет, — с трудом выдавил солдат и опустил голову.

— А вы не приучились ни к тому, ни к другому?

После короткой паузы Корытко пробормотал:

— Это богопротивное дело.

Арсеньев промолчал. Он не хотел хвататься за случайно, оброненную фразу. Лучше не спешить.

— А у меня для вас есть новость, — почти весело сказал он и, вынув из ящика стола почтовый конверт, помахал им в воздухе. Ваша знакомая девушка, землячка, шлет привет.

— Кто? — выдохнул Корытко. — Какая девушка?

— Сейчас посмотрим... — Арсеньев развернул письмо, взглянул на подпись: — Терехина. Знаете такую?

— Знаю.

Красные круги поплыли перед глазами Корытко. «Катя!.. Что это она надумала? Ведь он не писал ей ни строчки, мать запретила. Но сердце помнило, тосковало, и даже ее короткое имя — Катя! — звучало как музыка, как песнопение. Что же там, в письме? Радость или беда?».

— Так вот, товарищ Корытко, Катя Терехина интересуется, как вы живете, как служите, как думаете дальше жить.

Корытко молча глядел на носки сапог.

— Кажется, хорошая девушка, — продолжал Арсеньев. — Вы ей пишете?

— Нет... Не пишу.

— Почему?

Что мог Корытко сказать офицеру? Катя... Мать... Пресвитер... Община... Для того чтобы объяснить, надо поговорить по-настоящему, душу наизнанку вывернуть. Вправе ли он делать это?

— Что же вы молчите, товарищ Корытко? — напомнил Арсеньев.

— Разные мы с ней... С Катей...

— Об этом и она пишет и сожалеет. Она— комсомолка, вы — верующий, сектант.

Майор Арсеньев вышел из-за стола, поставил свой стул рядом со стулом Корытко и, положив руку на его плечо, мягко предложил:

— Выкладывай, друг, все, что на сердце лежит. Поговорим по-товарищески. Ведь нам с тобой еще не один день вместе жить. Неужели ты мне не доверяешь?

Корытко поднял голову и увидел в глазах замполита добрую улыбку и участие.

— Доверяю, товарищ майор.

— Меня, кстати, зовут Андреем Алексеевичем. Я слушаю, Самсон. Нам никто не помешает.

— А чего говорить, разные мы...

— Разные, это точно, — подтвердил майор. — Но раз молчишь — значит, своей веры стесняешься. Какой же ты воитель за веру? Выкладывай все, на чистоту.

И Самсон не выдержал. Говорил он взволнованно, лихорадочно блестя глазами, то повышая голос, то переходя на шепот. Арсеньев узнал печальную историю отца, со стороны смог взглянуть на строгую замкнутую Евдокию и, наконец, услышал от солдата самое главное — он верит в бога давно, состоит в секте пятидесятников, службу в армии считает временным и трудным испытанием, ниспосланным свыше, никакого интереса и охоты к военному делу у него нет.

— Вот я весь теперь, как на духу! — закончил Самсон и устало вздохнул.

Беседа, похожая на исповедь.

Теперь Арсеньев понял, почему этот в общем неглупый парень так не похож на других солдат, почему в нем нет жизни, энергии, интереса к военной службе. Раз он с детства приучен искать забвение и радость только в служении выдуманному богу, мечтать о блаженстве на том свете, земная жизнь, земные дела, естественно, его не очень трогают. Вот в чем причина сонливости, апатии и нерасторопности.

Чутье коммуниста, политработника подсказывало Арсеньеву, что действовать Нужно очень осторожно, тактично, что за этого парня, только вступающего в жизнь, нужно и стоит бороться.

И к удивлению Корытко, замполит, внимательно слушавший его, не стал с ходу разубеждать, доказывать, что бога нет, что все это сказки, чепуха, в общем, не стал «агитировать». Наоборот, он проявил даже интерес к религиозным делам, попросил рассказать, что собой представляет община пятидесятников, какие обряды выполняет, чему учит, чего требует.

Ободренный вниманием. Корытко стал, правда не очень связно, рассказывать, как члены секты собираются в молельном доме, слушают проповеди старшего брага Димитрия, как молятся, поют, а некоторые, когда на них снисходит дух святой, впадают в «божью дрожь» и начинают пророчествовать на «иностранных» языках. Таких людей особенно ценят в общине.

Арсеньев слушал рассказ Корытко, с трудом скрывая изумление. Впервые в своей жизни, а ему уже за тридцать, он практически столкнулся с тем, что рядом с миллионами обыкновенных, нормальных советских людей живут какие-то религиозные фанатики, черные тени прошлого. Прошлого! Но Корытко, молодой безусый парень, родившийся в советское время, уж никак не тень, не осколок прошлого. А вот и его втянули в секту, затуманили мозг, испоганили душу. И сколько таких, как Корытко, попадаются в сети всяких вербовщиков с елейными голосами, пастырей с заумными речами, «пророков» — представителей несуществующего бога!

— Вы во все это верите? — спросил Арсеньев. — В бога, в загробную жизнь?

— Верую! — вырвалось у Корытко, и офицер с горечью покачал головой.

— Ну что ж, — проговорил он. — Разубеждать не буду. Надеюсь, мы с вами на божественные темы говорим не последний раз.

— Нет, — тихо откликнулся солдат.

— Гм... Но если вы такой верующий, то в вас должна быть сила, чтобы убедить в своей правоте других. Так сказать, обратить в свою веру. Но Катя Терехина осталась безбожницей?

— Да... На то воля божья.

— А меня, к примеру, вы не могли бы убедить?

Корытко испуганно взглянул на командира и сразу же опустил глаза. Что это — подвох или вправду интересуется?

— Что вы, товарищ майор, разве можно?

— А почему нельзя? Я — неверующий, безбожник, или, как у нас говорят, атеист. Вы — верующий, обладаете силой божьей. Вот и попытайтесь наставить меня на путь истинный. А я буду с вами спорить, доказывать свое. В споре рождается истина.

Корытко растерянно пожал плечами, не находя слов для ответа.

— Что же касается ваших товарищей по роте, — продолжал Арсеньев, — то на них свою силу не испытывайте. Армия не место для таких дел. К тому же, как бы вам не нарваться на неприятности. Еще засмеют, пожалуй.

Арсеньев взглянул на часы. Скоро отбой.

— Пора кончать. Но у меня остался еще один вопрос. Ответьте честно, откровенно. Обещаете?

— Обещаю.

— Ваши руководители не учили вас отказываться от оружия, от присяги?

Корытко замялся, и Арсеньев понял, что попал в цель.

— Значит, было такое?

— Было, товарищ майор. Однако пресвитер перед отъездом велел не гневать начальство.

— Вот и хорошо. Скоро получите оружие, примете присягу и постарайтесь служить так, чтобы на вас не жаловались. Стряхните с себя эту сонливость.

Арсеньев сжал Корытко руку и в ответ ощутил слабое, вялое пожатие.

Самсон долго еще стоял у окна и глядел в сгустившуюся темноту.

Над крышами казармы бился и метался беспокойный ветер, глухо гудел невидимый в темноте лес, а Корытко все стоял у окна и думал, думал... Лишь когда прозвучал сигнал отбоя, повернулся и медленно пошел укладываться спать.