Желтой змейкой вьется узкая тропинка. Она то пропадает среди бескрайнего льняного поля, то появляется вновь и тянется дальше и дальше к невысокой возвышенности, где лепятся окраинные домики поселка Льняной.

На дворе сентябрь. В воздухе пахнет сыростью. «В наших краях земля глубже дышит», — шутят старожилы здешних мест. И действительно, даже в самую сушь, когда в безоблачном небе безраздельно господствует солнце, даже тогда земля здесь не теряет влажности. Она и в зной напоминает губку, из которой выжимают и никак не могут выжать всю воду.

А в осеннюю пору, когда с полей на поселок движется густая пелена дождя, когда ветер свистит в трубах и ворошит сырые, отяжелевшие листья, Льняной превращается в отдаленный островок. Гужевому транспорту добираться сюда невмоготу — лошадь выбивается из сил, телега увязает в грязи. Не в меру лихой шофер грузовика сунется — и обязательно застрянет, не доехав километров с десяток, А потом сидит часами в ожидании тягача, который нет-нет да и выползет из поселка на помощь незадачливому гостю. Зато вертолеты, похожие на больших стрекоз, в любое время года частые гости в поселке. По воздуху сподручнее.

Жителей в Льняном — три с половиной тысячи. Невелико и хозяйство поселка: прядильно-ткацкая фабрика имени Тельмана, артель по производству игрушек (на окнах каждого дома видна ее продукция — башенки и пирамидки из разноцветных кубиков), колхозная артель да авторемонтная база — вот и все.

Народ в поселке работящий, дружный, любит песни. В теплые вечера в небольшой рощице, что у самого обрыва, допоздна слышатся негромкие протяжные напевы и переборы гармоней.

Без малого девять лет назад, еще мальчиком, Самсон Корытко пристрастился к музыке. Дед и отец его были искусными гармонистами, и Самсон, переняв по наследству их талант, мастерски исполнял на баяне душевные русские песни, мелодии из кинокартин, старинные бальные танцы.

Когда умер дед, Самсон еще крепче привязался к отцу. И если бы не запои в те годы «папани» — слесаря авторемонтной базы, ничто не поломало бы их дружбу и любовь. Но однажды, в один из пасхальных дней, крепко выпив с друзьями по случаю праздника, Антон Корытко тяжелым гаечным ключом размозжил голову соседу.

Судили его на выездной сессии суда в Доме культуры, где нередко вместе с сыном Антон выступал на вечерах художественной самодеятельности. Судили и приговорили к пятнадцати годам лишения свободы.

Слушая приговор, тринадцатилетний Самсон будто окаменел. А сидевшая рядом с ним мать, худая, болезненная женщина, с впалой грудью, с широко расставленными, по-птичьи круглыми глазами, что-то шептала, облизывая тонкие губы — ни единая слезинка не пробежала по ее лицу.

Мать Самсона, Евдокия, молчаливая, в неизменном по-старушечьи повязанном платке, до этого дня жила неслышно, неприметно, тенью скользила по дому, иногда целыми неделями не разговаривая ни с мужем, ни с сыном. Вечерами, приготовив ужин и постелив постели, она уходила и подолгу не возвращалась.

— Куда это мамка по вечерам ходит? — как-то спросил у отца тогда еще совсем маленький Самсон.

Отец исподлобья глянул на мальчика, отодвинул недопитый стакан чаю и ответил:

— К Димитрию. Грехи замаливает, твои да мои. Она у нас святая. — Он стукнул костистым кулаком по столу и добавил: — Тебя тоже хотела с малых лет к своему богу на услужение поставить. Я не дал, потому как церковь одно дело, а у них никакого бога...

Отец не договорил, махнул рукой и скомандовал: — Тащи баян!

Ночью после суда над отцом мальчик долго не спал. Он украдкой наблюдал за матерью, которая словно большая серая птица мелькала по комнате (собирала отцовские вещи), часто припадала на колени и кланялась, касаясь головой половиц.

А на следующий вечер Евдокия повела сына к Димитрию Гречишникову, «слуге господнему», руководителю местных сектантов-пятидесятников. Гречишникова Самсон знал и раньше. Ничего примечательного в этом «слуге божьем» не было. Пожилой человек, худой, высокий, с рыжеватыми волосами и маленькими рябинками на лице, Гречишников нравился мальчику тем, что был приветлив, говорил тихо, ласково, сторонился пьяных. Гречишников вдовел. В его большом, аккуратно прибранном доме на правах не то жены, не то работницы жила дальняя родственница, тетя Аглая, как звали ее ребята. Сухонькая, подвижная тетя Аглая повадками напоминала Самсону мать — такая же молчаливая и юркая.

Поднявшись на крыльцо гречишниковского дома, Евдокия одернула на сыне форменку и прошептала, почти касаясь губами уха:

— Святое место. Молиться будем. Из-за отца и ты греховен. Приглядывайся, приучайся. Вся надёжа на то, что молод. Даст бог, очистишься от скверны.

Самсон мало что понял из бормотаний матери. До этого он почти никуда с ней не ходил, все с отцом да с отцом, и эта необычная вечерняя Прогулка казалась парнишке даже страшноватой. Он попытался выдернуть руку и удрать домой, но длинные шершавые пальцы матери держали цепко, не отпускали.

Дверь открыла Аглая. Мать поклонилась ей в пояс и, не говоря ни слова, прошла в комнату.

Пятидесятники, или, как их называл Гречишников, христиане евангельской веры, собирались у него дома. Крайняя, — самая большая комната, тускло освещенная, с голыми стенами, с окнами, наглухо закрытыми ставнями, превращалась в молельню. Наиболее рьяным приверженцам новой веры Димитрий самолично присваивал сан пророка. В общине пророков было двое: Аглая — трехвенчанная и Евдокия Корытко — двухвенчанная. Это значило, что первая трижды удостаивалась венца пророка, вторая — дважды.

Войдя в молельню, мальчик увидел больше десятка мужчин и женщин, стоявших на коленях и выкрикивавших какие-то непонятные слова, издававших странные, нечленораздельные звуки. Возле стола, покрытого белой скатертью, лицом к собравшимся, тоже на коленях, стоял Димитрий. Одна из женщин вдруг поползла к столу, закричала истошным голосом, затряслась, раскинула руки и упала навзничь. И еще громче запричитали, заголосили остальные.

Самсон почувствовал, как сжимаются пальцы матери, державшие его руку. Опускаясь на колени, Евдокия тянула за собой сына.

Гречишников сразу же приметил пришедших. С необычайной для его возраста легкостью он вскочил на ноги и поднял левую руку, призывая к тишине.

— Братья и сестры! — прозвучал его негромкий, но уверенный голос. — Горе постигло нашу двухвенчанную сестру Евдокию. Муж ее, заблудший грешник, убил человека и наказан земным судом. Сатана, вселившийся в Антона Корытко, погрязшего в мирской суете, толкнул его на убийство. Пролилась невинная кровь. Раскаяние не спасло заблудшего. Земные власти не внемлют зову бога нашего — прости и помилуй ближнего своего. — Голос Димитрия поднялся до крика: — Отрок Самсон Корытко заблуждался и грешил вместе с отцом! Ныне Самсон с нами. Он будет неустанно молиться, очищать душу и тело свое от скверны, в которую был ввергнут с малых лег. Да будет над ним благословение наше!..

Тяжелыми, свинцовыми гирями давили слова Димитрия. Голова Самсона опускалась все ниже. Мальчик не понимал, почему в отцовском преступлении обвиняют и его, ведь он никогда водки не пил, никого не убивал... Но он сын убийцы — вот в чем его вина. Не смыть, не искупить ему грехов своих, и грядущий страшный суд, о котором говорила мать, а сейчас предупреждает Гречишников, покарает Самсона жестоко и беспощадно.

Весь вечер мальчик, следуя примеру матери, стоял на коленях, отбивал поклоны. Молитв он не знал, только шевелил губами. Ноги ныли, голова кружилась. К концу моления он как сквозь сон слышал вопли и стоны «братьев и сестер во Христе». Как потом объяснила мать, на молящихся снизошел святой дух, и избранные разговаривали с всевышним на божьем языке.

С этого памятного вечера словно подменили Самсона. Застенчивый, впечатлительный, он и раньше держался в стороне от шумливого, задиристого роя мальчишек-сверстников. Отец да гармонь, с ними главным образом коротал Самсон свой досуг. А сейчас и вовсе стал нелюдимым: избегал встреч и разговоров с товарищами, в ремесленном не задерживался, на предложения сыграть на баяне отвечал коротко:

— Занят я. В другой раз.

А другой раз так и не наступал.

С каждым днем Самсон все больше подпадал под влияние «слуги божьего» Димитрия и строгой, требовательной матери, ставшими теперь'его единственными советчиками и духовными учителями. Сердобольные соседки, жалея Самсона, отваживали ребят, которые нет-нет да и пытались иногда заглянуть к нему, вытащить на сеанс кинопередвижки или на вечер в Дом культуры.

— Куда лезете? — говорили они. — Парень истомился, по отцу скучает. Сынок арестантский. А у вас только гулянки да пляски на уме. Нет того, чтобы посочувствовать...

Ребята уходили сконфуженные, а Самсон снова оставался дома с молящейся матерью, потом шел к «старшему брату» Димитрию Гречишникову и слушал уже ставшие привычными поучения о спасении души и служении господу богу.

Однако не все в Льняном мирились с переменой, происшедшей в Самсоне. С малых лет, когда еще босоногим мальчишкой с хворостиной в руке Самсой носился по поселку, верным спутником его игр была девчонка с соседнего двора, Катя Терехина.

— Сомка! Где ты? Сомка! Да Сомка же! — кричала она.

Но Самсон не выходил из дома. И тогда Катя решила сама проведать его, узнать, не захворал ли он. Дверь открыла Евдокия. Девочка метнулась было в прихожую, но «старая карга» загородила вход.

— Нечего тебе здесь делать. Ишь, бесстыжая, пристала к парню, каждый день Сомка да Сомка. Никуда он не пойдет!

Евдокия зло оглядела босую, худенькую девчонку в коротенькой юбочке и добавила с нескрываемым презрением:

— Уйди, голоногая!

И столько злости было в этих словах, что девочка отшатнулась, словно ее ударили по лицу.

Неделю Катя крепилась, молчала. Лишь в воскресный день взволнованно и сбивчиво рассказала отцу с матерью, что с Сомкой творится что-то непонятное, чудным стал, гулять не выходит, ребят сторонится, от нее как от чумной бегает.

— Оставь его в покое, Катюша, не тревожь. У парня горе, а от горя человек взрослеет. Теперь ваша беготня ему ни к чему. Пусть перегорит в нем...

В словах матери было много справедливого. А что скажет отец? Тот, однако, не спешил с советом.

Семен Петрович Терехин, шофер авторемонтной базы, хорошо знал слесаря Антона Корытко, знал его слабости, был в курсе его семейных дел. До Терехина тоже уже дошли слухи, что после осуждения мужа Евдокия Корытко приваживает сына к сектантам. И сейчас, слушая дочь, он начинал понимать, в чем подлинная суть перемен, происшедших в мальчике, кто повинен в них.

— Не спеши, Таня, — остановил он жену. — От горя человек не только взрослеет, но и к людям тянется, поддержки ищет. Беготня, правда, ни к чему вам. — Он сердито глянул на дочь. — Ишь какие долдоны, и все прятки да салочки. С Самсоном надо всерьез поговорить, последить за его жизнью, узнать, как у него в училище дела обстоят. Помочь парню. Вот что я скажу!

Однако серьезного разговора с Самсоном у Семена Петровича не получилось. Парнишка от встреч уклонялся. На вопросы, как живет, в чем нуждается, отмалчивался. Как выяснилось, учился Корытко хорошо, уже получил четвертый разряд, дома тоже вел себя тихо и спокойно.

Правда, и в училище начали поговаривать о том, что молодой слесарь как будто стал верующим, но особого значения этому не придали, а мастер так тот даже сказал:

— Религия — дело частное, от государства отделена. Об этом даже в Конституции сказано. Так что вмешиваться в его личную жизнь мы не имеем никакого права.

На том разговор и кончился.

...Шли годы. Зеленели и опадали листья в березовой роще. Тянулись вверх и крепли молодые побеги. Взрослела и мужала молодежь Льняного. Из вихрастой, худенькой девочки Катя Терехина превратилась в стройную кареглазую девушку. Вытянулся, раздался в плечах Самсон. И хоть был он крепок, недурен лицом, обладал большой силой, общее впечатление портили постоянно опущенные глаза, сумрачный вид, тихий голос.

Зато баян Самсона Корытко, после долгого перерыва, с позапрошлой зимы снова зазвучал в поселке. Гречишников так и сказал:

— Играй, Самсон, коли народ просит. Разве мы супротив? Бог есть любовь, вот ты и радуй ближних. Только с толком играй, чтобы музыка в нашу общину новых верующих привела. А ежели платить будут, бери. Оскудела евангельская касса.

И Самсон, слепо веривший Димитрию, к каждому его слову относившийся как к божьему повелению, снова взял в руки баян. Снова вечерами в роще, реже в Доме культуры, зазвучали старинные и новые лирические песни.

...Свеж и прохладен вечерний воздух. Еще не высохшие после дождя трава, листья и стволы деревьев источают терпкие, густые ароматы осени. Внизу, в овраге, стелется светло-серая пелена тумана. Она словно течет куда-то, цепляясь за пни, кусты, за неровную землю. В небе зажглись первые звезды. По большаку, сердито тарахтя, ползет грузовичок, медленно одолевая хлипкую, тяжелую дорогу.

— Значит, завтра в поход, Самсон? Ты как, поездом поедешь или ангелы на крыльях доставят?

Катя стоит на краю обрыва и неотрывно смотрит вниз, на большак. Ветер теребит подол ее платья, обнажает смуглые, крепкие ноги.

— Все шутишь. — Самсон отвечает медленно, негромко. Он стоит, прислонившись спиной к дереву. Рядом на пне баян.

— Эх ты, Самсоша-святоша, и меня, христову невесту, оставляешь? Скажи, взял бы меня замуж или, может, грешна я для тебя?

Самсон молчит.

— Нет, ты скамей, рад, что уезжаешь? Небось, до смерти надоел гречишниковский рай? — не унимается Катя.

Самсон хмурится, но продолжает молчать. Что он может ответить ей, своей подруге детства, которая стала совсем чужой, не понимает его, все время подшучивает, насмехается... «Самсоша-святоша»! Будто слов других не знает.

— Оставь, Катя, а то уйду...

— Уйдешь? — Девушка резко повернулась, и косы ее, словно две тугие змейки, метнулись в стороны. — Уйдешь? Ну что же, это легче всего. Ты уже один раз ушел, не знаю, навсегда ли?

Катя не смеется. Глаза ее блестят, губы крепко сжаты, на переносице, между бровями, обозначилась глубокая «сердитка».

Опять разговор о том же. Самсон не хочет, не должен слушать безбожных слов. И ведь не он, а Катя позвала его погулять сегодня, проститься перед отъездом в армию. Завтра он уедет из Льняного. Три года будет где-то далеко от дома и матери, далеко от Кати, которая все время злобит его, дразнит и с которой все-таки тяжело расставаться.

— Ты мою веру не трогай, — Самсон отвел глаза. — Как отца не стало, я в боге опору, утешение нашел, через веру добрых людей встретил.

— Добрых? — Катя усмехнулась и покачала головой. — Христосики тебя от жизни увели, глаза закрыли, вот и все добро, что они тебе сделали. Ты только посмотри, Сомка! — Она назвала его Сомкой, как звала когда-то, и на него сразу повеяло старой дружбой и лаской. — Ты только посмотри, какие дела кругом творятся. Ракеты, спутники, дивчина в космосе летала, скоро на луну взберемся. А ты?

— Что я? — повысил голос Самсон. — Разве я против? Если бы супротив был, в армию не пошел.

— Да ты понимаешь, что говоришь, святоша несчастный! Как у тебя язык поворачивается! — Кате захотелось ударить этого флегматичного, упрямого парня. Переборов себя, она секунду-другую помолчала, потом 16 умильно подняв к небу глаза, заговорила тягуче и напевно: — Ты, брат Самсон, в армию идешь не по велению божьему, а по воле земных властей. Смотри, от веры не отрекайся, она главнее всего. Винтовку старайся реже в руки брать, а коли удастся, вообще не прикасайся к ней, проклятой.

До чего же ловко подражала Катя интонациям Гречишникова! Это он позавчера, после моления, долго и терпеливо поучал Корытко, уходящего в Советскую Армию:

— У одного из евангельских братьев наших, — неторопливо говорил Гречишников, — в руках взорвалось ружье, когда он во врага стрелять собрался. А почему? Потому что враг наш только тот, кто от веры далек. Помни это!

Гречишников прикрыл глаза, молитвенно сложил руки и, вздохнув, закончил:

— Придется смириться на время... Как ни противно господу видеть верующего с оружием в руках, однако гнева начальства на себя навлекать не след. Служи, Самсон, справно и сам гляди, что к чему...

Самсону не хотелось продолжать разговор с девушкой. Он поднял баян и молча зашагал к поселку. Нет, не так он думал проститься с Катей. Совсем другие слова надеялся услышать от нее в последний вечер.