«В крестьянской избе на широкой скамье метался атлетического сложения мужчина лет 45 с всклокоченной черной бородой и остановившимся взглядом. Он задыхался. В выпяченных глазах застыл ужас. Крестьянин судорожно хватал воздух ртом, дышал порывисто, хрипло, со свистом. В поисках положения, в котором ему легче было бы дышать, он вставал на колени, падал на спину, вскакивал на четвереньки, откинув голову, или замирал в еще более неестественной позе. Скрюченные пальцы конвульсивно дергали ворот рубахи, стараясь его разорвать. Больной напоминал человека в припадке безумия. В надежде вызвать приток свежего воздуха он схватил глиняную кружку и швырнул в окно. Он силился что-то крикнуть, но вместо вопля о помощи из его горла вырывалось лишь клокотание».

Это не строки из романа. Так, сорок восемь лет назад молодой врач, впоследствии видный ученый В. Трутнев описал муки человека, переживающего удушье.

Впечатляющая эта картина упорно преследовала меня все время, пока мы с научным сотрудником Верой Федоровной Дубровской обходили палаты Дыхательного отделения — научного учреждения, призванного спасать тех, кто не способен дышать самостоятельно. Никто здесь не метался, не хрипел, не рвал на груди ворот. На лицах больных лежал покой, просторные светлые палаты сверкали чистотой и порядком. Но мысль о крестьянине, много лет назад погибшем от удушья среди океана свежего воздуха, невольно вызывала желание вдохнуть поглубже, ощутить радость от того, что воздух беспрепятственно входит и выходит из груди.

Разные обстоятельства приводят пациентов в Дыхательное отделение. У маленькой одесской школьницы Люси Г. врачи удалили опухоль в мозгу, полковника пограничных войск М. Г. терзает вирус энцефалита, а семнадцатилетняя Светлана К. оказалась жертвой болезни, которая ослабила ее дыхательные мышцы. Но всех их роднит одно: в их организме разрушена система, ведающая дыханием.

Дыхание — сложный акт. Из так называемого дыхательного центра в мозгу идут по нервам ритмичные импульсы — приказы к мышцам, поднимающим и расширяющим грудную клетку. Вдох... Выдох... И снова — вдох. «Командный пункт» в мозгу занимает крохотный участок площадью всего лишь в один квадратный сантиметр, но значение его огромно. Стоит болезни в любом месте перехватить путь сигнала, идущего к мышцам-исполнителям, как воздух перестает поступать в легкие, возникает удушье и... смерть.

Существует почти два десятка болезней, поражающих нервную регуляцию дыхания и дыхательные мышцы. Столбняк и отравление снотворными, вирусные болезни вроде полиомиелита и опухоли мозга — самые непохожие между собой заболевания приводят больных к одному концу — удушью. И тогда единственное спасение — дыхательный аппарат.

Мощная дыхательная техника встречает нас уже в коридоре отделения. Аппараты сверкают никелем, стеклом, пластмассой, нержавеющей сталью. Они готовы к немедленному действию как боевое оружие в казарменных пирамидах. Стоит повернуть какой-то рычажок, нажать одну-другую кнопку, и любой из этих красавцев возьмет на себя заботу о дыхании больного. Но те, что в коридоре, — это только резерв. Главные силы в палатах, где дыхательные аппараты стоят возле каждой кровати. Здесь они напоминают уже не боевую технику, а скорее добросовестных заводских машин-работяг. И впрямь, работяги: ведь в отделении есть люди, чьи легкие годами набирают воздух только с помощью этих стальных тружеников. Однако прежде чем знакомиться с аппаратурой, Вера Федоровна предлагает рассказать о тех идеях, на которых зиждется «служба дыхания».

Статистика указывает, что чаще всего нарушение дыхания возникает при полиомиелите. За последние годы эпидемия полиомиелита несколько раз обрушивалась на Европу и Америку. В одном только Копенгагене в 1952 году заболело 2300 человек, и у каждого десятого болезнь приняла дыхательную форму. В США за пять лет заболело полиомиелитом 200 тысяч детей, и многие из них погибли от удушья. За диагнозом «паралич дыхательного центра» смерть следовала незамедлительно. Девяносто три процента всех заболевших погибало в страшных муках. Постепенно в медицинском мире сложилось убеждение, что паралич дыхательного центра — состояние безнадежное; нет смысла тратить силы на спасение этих несчастных, гибель их предрешена.

Когда в 1950 году кандидат медицинских наук Любовь Михайловна Попова организовала в Москве первое в СССР дыхательное отделение, многие врачи-невропатологи держались того же мнения. Молодому учреждению предсказывали роль камеры смертников, откуда больной сможет отправиться только на кладбище.

В чем-то эти скептики были правы: отсутствие совершенных дыхательных аппаратов на первых порах действительно мешало доктору Поповой и ее сотрудникам эффективно помогать своим маленьким и большим пациентам. В углу больничного коридора по сей день, как музейный экспонат, стоит старенькая примитивная «дыхательная манжетка». С ее помощью в отделении лет 10–12 назад пытались спасать детей, пораженных полиомиелитом. Что скрывать: врачи потеряли тогда немало больных. Легко было свалить все на несовершенство техники и успокоить свою совесть древним, как само врачевание, афоризмом! «Медицина не всесильна». Но поступать так было отнюдь не в характере доктора Поповой.

Добиваясь для своих больных новейшей аппаратуры, заведующая отделением одновременно вела борьбу и за новое отношение медиков к болезни, которую следовало лечить. Она вела настоящее наступление на безнадежность. Изо дня в день Попова втолковывала сестрам и врачам, что они не должны опускать рук перед лицом дыхательного паралича. Четыре года заведующая дневала и ночевала тут же в отделении. Она засыпала поздней ночью в маленькой дежурной комнате под ритмичный шум работающих дыхательных аппаратов и первая просыпалась, если какая-нибудь машина сбивалась с ритма или замирала. Она учила сестер терпению и сноровке, а от врачей настойчиво требовала глубоких знаний и оптимизма.

Далеко не все выдержали эту нелегкую школу. Многие медики покинули отделение. Одних испугала опасность заразить своих близких полиомиелитом. другие не выдержали испытания трудом и многочасовыми бдениями возле тяжело больных. Зато остались лучшие. Взять хотя бы Надежду Филипповну Зайцеву. Эта медицинская сестра не хуже матери родной следит за больными. Да и Вера Николаевна Аболеева ей не уступит. Сестры отлично знают устройство дыхательных аппаратов, на лету ловят желания и нужды больного. «Академики!» — говорит о них врач.

Но что поддерживало веру в успех самой заведующей? Можно без преувеличения сказать: наука.

Все эти годы Любовь Михайловна серьезно изучала дыхательный паралич. Почти 15 тысяч тканевых срезов рассмотрела она под микроскопом. Ее интересовало, все ли клетки дыхательного мозгового центра погибают во время паралича. Оказалось, что даже в дыхательном центре у тех, кто окончательно потерял способность дышать, осталось еще немало живых нервных клеток.

Очевидно, если обеспечить таким больным приток воздуха, то оставшиеся в живых клетки через некоторое время вернутся к норме, и смогут восстановить у больного регуляцию собственного дыхания. Не во всех, конечно, случаях это произойдет, и не у каждого больного это возможно. И все же врач не имеет права упускать ни одного шанса, когда речь идет о спасении доверившегося ему человека. Тем более, что наука подсказывает: многих можно возвратить к жизни, если только «протащить» их через критический момент, через те недели и месяцы, когда собственное дыхание у больного отсутствует.

Мне часто приходилось слышать от студентов, что нет скучнее предмета, чем гистология— наука о строении тканей. Будущим медикам приходится заучивать на память, как выглядят нанесенные на стекло десятки тканевых срезов. Действительно, не легко запомнить все многообразие различных тканевых структур. Но именно эта скучная наука Дала уверенность и мужество доктору Поповой (ныне она уже доктор наук) и ее коллективу.

Мы с Верой Федоровной снова возвращаемся к арсеналу дыхательных аппаратов. Эта сложная техника радует своим разнообразием и целесообразностью. Если у больного не работает только часть дыхательных мышц, то ему достаточно «кирасы» из металла и резины. Под герметически прижатую к груди кирасу (действительно напоминающую панцирь давних веков) насос то подает, то отсасывает воздух. Перемена давления поднимает и опускает пораженный участок груди и тем способствует дыханию.

В сравнении с кирасой боксовый респиратор — «железные легкие» — целый дыхательный комбайн. Металлическая в рост человека сигара с иллюминаторами приходит на помощь тем больным, у которых дыхание отсутствует полностью. Вольной лежит в сигаре, выставив за пределы ее только голову с резиновым (на манер свитера) воротником на шее. Внутри аппарата, так же как под кирасой, ритмично меняется давление. Высасываемый воздух тянет за собой грудную клетку больного — вдох. Давление в сигаре сравнялось с наружным — выдох.

Впрочем, наиболее совершенным аппаратом врачи считают не «железные легкие». За больным, лежащим в герметически запертой сигаре, сложно ухаживать. Значительно удобнее аппарат, сконструированный шведским конструктором Энгстремом (скоро такие аппараты будет выпускать и наша промышленность). «Энгстрем» — тоже одна из разновидностей воздушного насоса. С телом больного он соединяется через дыхательную трубку. Сравнительно несложная операция — трахеотомия — позволяет сохранять такую трубку в дыхательном горле на все время лечения.

Умный автомат, этот «Энгстрем»! Ему можно заказать любой режим работы, и он круглые сутки будет подавать больному дыхательную смесь любого количества и качества.

Я сказал не воздух, а дыхательная смесь, потому что автомат может добавлять к воздуху при необходимости чистый кислород, а если нужно, он даже усыпит больного, добавив к вдыхаемому воздуху закись азота.

«Энгстрем» сигнализирует врачу обо всем: о том, под каким давлением подается воздух в дыхательное горло пациента, нет ли утечки газа. Он подает специальный сигнал даже в том случае, если у больного в бронхах накапливается слизь.

Я видел, с какой нежностью поглядывают на свои дыхательные аппараты больные, как чутко прислушиваются они к мерному мягкому рокоту мотора. Сестры жалуются, что пациенты очень неохотно меняют свой излюбленный аппарат на другой. (Заменять аппараты приходится для ремонта.) Нетрудно понять психологию этих людей: умная машина становится для них более чем другом. Она спаситель их, податель дыхания и самой жизни.

Высокая техника встречает нас и в биохимической лаборатории отделения. Всего несколько минут надо теперь затратить, чтобы получить полный «газовый паспорт» крови больного, то есть определить, в какой дыхательной смеси он нуждается. Показания приборов позволяют создать абсолютно физиологический режим дыхания у каждого больного.

Вера Федоровна еще долго водит меня от одной технической новинки к другой. Врач с гордостью сообщает, что смертность среди больных, страдающих параличом дыхательного центра, упала нынче с 93 процентов до 22. Шесть лет назад на 30 человек, доставленных в отделение, имел шанс спастись едва ли один. Теперь из 30 врачи сохраняют жизнь 23. А излечили ли кого-нибудь все эти механизмы или они только оберегают больных от удушья, оставляя их вечными прикованными к аппарату, калеками?

Кажется, врач даже обиделся на такой вопрос. Как же так? Из отделения уже многие ушли на собственных ногах. Недавно покинул койку молодой рабочий Павел Л., перенесший столбняк, скоро уедет к себе в Рязань инженер Б., на родину в Таджикистан вернется и Светлана К., идет на поправку москвичка Валентина Р. Да всех и не перечесть... Как можно сомневаться в благодеянии врача, которого наука вооружила такой чудесной техникой?

Дыхательные аппараты действительно заслуживают самых высоких похвал. Но мне приходит на ум и другое. Врач Вера Федоровна, медицинская сестра Надежда Филипповна, доктор медицины Любовь Михайловна... Конечно, это чистая случайность, что Вера, Надежда и Любовь соединили свои силы в таком нелегком и непростом для медика месте, как Дыхательное отделение. И все-таки, есть что-то символичное в этом соединении имен. Оно звучит как девиз, как пароль. Ибо, как ни «умны» дыхательные аппараты, они могли стать спасителями только в руках людей, способных верить в науку, надеяться на свои силы и любить тех, кого им поручено вернуть к жизни.