Ольга Ивановна Коновалова, дочь А. А. Мезриной, живет в стандартном двухэтажном доме в Искожевском переулке, неподалеку от комбината «Искож». Я сразу узнал ее, потому что эта очень живая энергичная старушка с пронзительными темными глазами напомнила мне ее мать Афанасьевну, какой я видел ее на фотографии в альбоме А. А. Деньшина 1926 года издания.
Ольга Ивановна проводила меня в комнату. С сундука с беззлобным лаем спрыгнула беленькая собачка.
— На место, Белочка, — строго говорит Ольга Ивановна. — Ну, обнюхала, а теперь на место.
Ольгу Ивановну я застал за стряпней, и мне почему-то снова пришло на память все, что писали о ее знаменитой матери: та тоже очень любила стряпать и у той тоже всегда были в доме животные.
Мы присаживаемся к столу, на который Ольга Ивановна водружает миниатюрный самоварчик. За чаем она рассказывает о матери.
С раннего детства пришлось работать Анне Афанасьевне. Продолжала она делать игрушку и после замужества. Отец Ольги Ивановны был тоже ремесленник — шил детские сапожки. Работали и дочери — Леля и Саня — помогали матери. И все же семья жила впроголодь. Потом умер отец, а Ольга Ивановна вышла замуж. Саня работала в типографии и помогала матери делать игрушку. И едва зарабатывали вдвоем на жизнь. Вскоре после революции у Ольги Ивановны муж умер, и она вернулась в материнский дом. Днем она тоже работала в типографии, а вечерами все три одинокие женщины лепили и раскрашивали.
....Тесная избушка. Тусклый свет лампы. Склоненные над росписью головы трех женщин, судьба которых сложилась так несчастливо. И веселая их яркая роспись — точно буйная русская песня, когда в каждой глиняной кукле-барыне, в каждой водоноске, в оленях и всадниках расправляла крылья мечта — мечта о ненайденном счастье, о другой, красивой и радостной жизни. А, может, и просто — мечта о тех солнечных майских днях, когда игрушки выйдут из сумрачной избы на яркую разгульную ярмарку, полную шума, смеха, крика и свиста — на вятскую «свистунью».
Работали они под руководством матери, у которой к этой работе был замечательный талант, исключительное чувство меры. Еще от бабушки Дарьи Константиновны Никулиной переняла она свое мастерство и лепила сотни и тысячи игрушек, воспроизводя на память бесчисленное количество узоров и орнаментов. Игрушка у нее была по-особенному изящная, миниатюрная, и, надо сказать, эта черта материнского стиля передалась дочерям (Саня Мезрина тоже была отличная мастерица).
Еще Деньшина поразило когда-то изящество лепки Мезриной: все фигурки словно взвешенные — все одного роста и веса. И с большим вкусом выполненная роспись десяти тонов. И стройная система орнамента — кружки, полоски, точки, овалы, — так органично сочетавшаяся с формой и материалом глиняной игрушки.
«Здесь загадка — писал Деньшин, — чем вызвано это интересное явление? Или это непосредственная интуиция народного творчества — слияние скульптурной формы с живописной, или это переработка в условных пятнах стиля костюмов эпохи 40–60-х годов. Эпохи барских пестрых кринолинов и обилия кустарных цветистых крестьянских набоек. Очевидно и то и другое имело свое место».
Мне кажется, Деньшин был прав. Конечно же, замечательно тонкая интуиция такого мастера-самородка, как А. А. Мезрина, подсказывала ей орнамент, столь органично сочетавшийся с контурами игрушки и фактурой. Думается, именно потому и закрепилась тут мода 30— 40-х годов прошлого столетия, что сочеталась она и с характером игрушки и с традицией, которая шла еще из темных времен, когда стояли на заросших лесом берегах Камы и Вятки деревянные болваны-идолы. И потому, наверно, закрепился в игрушечных модах пышный кринолин юбки, что лег он органически на юбку колоколом древней глиняной богини...
Революция принесла признание старой мастерице. Вышли альбомы А. Деньшина, стали появляться в газетах статьи о промысле. Однако работала по-прежнему одна Анна Афанасьевна, и в издании альбома Деньшина за 1926 год повторялся тот же отчаянный рефрен об умирании промысла.
Перелом и в жизни Анны Афанасьевны и всего дымковского промысла наступил, пожалуй, в 1933 году. Анна Афанасьевна была в тот год отправлена вместе с Саней на съезд лучших мастеров художественной промышленности в Горький. В первый раз за свои восемьдесят лет села она в поезд, увидела новые города, русские просторы. И здесь, на большом сборище мастеров, что съехались со всех концов страны, Анну Афанасьевну ждало признание, о котором и не могла мечтать ни одна из талантливых дымковских мастериц прошлых поколений. С удивлением увидела она, что игрушку ее знают люди из разных городов, что о ней спорят, ее хвалят. И совсем уж растерялась Афанасьевна, когда выбрали ее в почетный президиум от Кировской области. А когда попросили выступить, растроганная восьмидесятилетняя мастерица встала, раскланялась и от волнения не смогла произнести ни слова. А вскоре по возвращении получила Анна Афанасьевна персональную пенсию.
Промысел был признан всенародно, в слободе увидели, что древняя дымковская игрушка нужна людям, которые так стремительно меняют вятскую глушь, понастроили здесь заводов, проводят электричество, и к промыслу вернулись многие мастерицы из потомственных родов дымковских игрушечниц: Кошкины, Пенкины, Воронцова.
Делала игрушку и Ольга Ивановна. В эти годы умерла Саня, а вскоре и мать. Но старушка Афанасьевна ушла из жизни не так, как умирали безвестные дымковские искусницы, она была уже признанной художницей, человеком, известным всем, кто любит народное русское искусство.
Ольга Ивановна осталась совсем одна — со своими любимыми животными (сначала шпиц Пиньчик, теперь вот Белочка, которая, слушая рассказ хозяйки, кашляет как-то совсем по-человечески) и со своей любимой работой.
— Не могу я без игрушки, — говорит она. — Вот тут приболела немножко. А как встала, пошла в Дом художника, взяла глинки. Надо полепить, думаю. Просили у меня для выставки, да и для музея просят разные города. Что леплю? Да все леплю, а больше разное зверье — курочек, козлов, сорок, медведей, коняшек...
И действительно, у Ольги Ивановны еще в большей степени, чем у ее матери, проявляется любовь к фигуркам животных, умение лепить их с выразительной точностью и добрым юмором. Выдумка ее здесь неисчерпаема. Она любит придумывать всякие звериные сюжеты, навеянные русскими поговорками, присказками или сказками — тут у нее и «Пирушка зверюшек», и «Кот сухари толчет», и «Лисья свадьба». Она первой стала давать своим уточкам кокетливый поворот головы, и они куда живее, эти уточки, чем прежние «свистульки». Может показаться странным, что я говорю о такой малости, как поворот головы, но ведь в дымковском промысле фигурки освещены вековой традицией, они, как говорил Деньшин со слов Афанасьевны, «как бы отчеканивались зрительной памятью», и потому каждый новый шаг мастера в развитии традиции интересен. Коноваловские уточки уже прижились в промысле.
Интересны у Ольги Ивановны и ее маленькие пестрые сороки с филигранной росписи плоскими хвостами. Вообще-то, тщательная, скрупулезная роспись и мелкие детали орнамента не характерны для работ Ольги Ивановны. У нее чаще встречаешь доминирующее яркое пятно на белой поверхности фигурки и вокруг него другие яркие пятна, дающие в целом веселую и изящную раскраску. Роспись ее поражает легкостью и мягкостью.
Поставив фигурки Ольги Ивановны рядом с фигурками Безденежных, сразу замечаешь разницу в манере этих двух известных мастериц. Если у Безденежных фигурки монументально устойчивые, даже приземистые, то фигуркам Ольги Ивановны свойственна какая-то особая веселая легкость и миниатюрность. У многих ее куколок исчезает традиционная юбка колоколом и появляются ножки. Они так и называются эти коноваловские куколки — «куколки на ножках».
Это нововведение. То же можно заметить и в росписи. Цвета у Ольги Ивановны не интенсивные, живопись разбеленная, и яркое пятно особенно заметно среди незакрашенной белой поверхности и разбеленных красок орнамента. И розовый Цвет у нее тоже нежный, разбеленный. У Безденежных же цвета интенсивные, не смешанные, насыщенные и, можно сказать, лаконичные. И там, где Ольга Ивановна предпочтет нежно-голубой, там у Безденежных, пожалуй, ляжет интенсивно-зеленый. Там, где у Коноваловой будет дробное, свободное сочетание пятен, там у Безденежных тонкие узоры, которые и ложатся-то порой на уже закрашенную, а не просто забеленную поверхность.
Впрочем, сама Ольга Ивановна мало думает о подобных особенностях и различиях. Как и у других старых дымковских мастериц, характерный стиль ее возникал в результате семейной традиции, личных склонностей и особенностей характера. Она долго рассказывает мне о своей Белочке, о любимых животных и материнском доме, а потом без видимой связи добавляет:
— А вы моего «медведя с сумкой» видели? Да... А ведь и девочки наши тоже зверушек любят.
Девочки — это третье и четвертое поколение дымковских мастериц, работающих ныне в мастерской. В той или иной степени всех их можно считать ученицами Коноваловой, хотя по настоящему учить ей пришлось только третье поколение — Аню, Зою и Лизу.
Аня Шихова, Зоя Казакова, Лиза Перминова (до замужества Чарушина) начали учиться еще в 1955 году, учились у Е. И. Косс-Деньшиной и у Ольги Ивановны.
Аня Шихова интересовалась рисованием еще в школе. Позднее, уже работая уборщицей в Доме Советов, ходила она на занятия по рисунку в Дом народного творчества, а в 1955 году пришла по объявлению в артель, училась у старых мастериц. Ане нравится ее работа, и рассуждает она о ней немножко по-другому, чем подруги, профессиональнее, может быть.
— Знаете, — говорила она, — меня всегда радует возможность добиться какого-то своего сочетания цветов, своего соотношения холодных и теплых тонов, равновесия. Нравится придумывать новые сочетания...
Что касается сюжетов лепки, то Ане нравятся барыни и, конечно, четвероногие — олени, козлики в штанишках.
В этом с Аней сходятся и другие ученицы Ольги Ивановны. Лиза Перминова начала учиться, когда ей было восемнадцать. Жила она неподалеку от Ольги Ивановны, часто ходила к ней, и каждый урок доставлял девушке наслаждение. Сейчас это уже зрелый мастер. Она любит лепить коней и, пожалуй, еще птиц.
— Да у нас у многих такие вкусы! — говорит Лиза. — Вот, познакомьтесь со Светланкой Шаляпиной...
Ольга Ивановна довольна своими ученицами:
— Они хорошо работают. Да и те, что помоложе, неплохо. Вы увидите.
Помоложе — это уже четвертое поколение мастериц, с которыми мне еще предстоит познакомиться в мастерской и которые начали работать только в 1958 году. Они не учились непосредственно у Ольги Ивановны, но, как мне пришлось убедиться, черты ее стиля у многих из них, а не у одной только Светланы Шаляпиной, весьма ощутимы.
Ольга Ивановна хорошего мнения о молодых, считает, что они старательно учатся, быстро растут. Да и то сказать — легче им теперь работать-то! И платят больше.
Сама она работает теперь мало, делает игрушку только для выставок и для ненасытных музеев.
— Да, переменились времена, — говорит она. — Кабы раньше так-то.
Ольга Ивановна член Союза художников СССР, участник советских выставок как внутри страны, так и за рубежом. В Дымкове Ольга Ивановна не живет уже много лет.
— И давно не была там что-то, — говорит она. — А там, небось, река уже зашевелилась. Заливает Дымково. Да, вот я что читала в газе-те-то — мост вроде бы должны открыть...
Ольга Ивановна достает вчерашний номер «Кировской правды».
— Уже открыли, Ольга Ивановна. Я по мосту в Дымково и ходил.
— Вот оно что. Стало быть, мост. А когда-то наши дымковчане перевозом жили. Ну это когда было. Теперь у них и других дел полно.