Назавтра после обеда я отправился в слободу Дымково, что размещается прямо напротив города, на том берегу Вятки. Мысленно я уже совершал это путешествие то пешком, то на пароме, то в лодке с каким-нибудь бородатым перевозчиком-дымковчанином. Но сейчас местные жители только качают головой.

— В Дымково? Раньше по льду ходили...

Старушка коридорная советует отложить путешествие:

— В ваших-то ботиночках! Нет, уж лучше отступитесь пока... Вот ужо мост новый пустят...

Я не хочу отступаться. Доехав на автобусе до Профсоюзной улицы, я спускаюсь к Вятке по весенней строительной распутице.

А у реки столпотворение. Мне повезло: в этот солнечный весенний денек открыли движение по новому мосту. Похоже, это большое событие и для кировчан и для дымковчан: много здесь прежде бывало мороки с переправой.

Дойдя в воскресной толпе гуляющих до середины нового моста, я остановился у барьера посмотреть на слободу. Я уже знал эти приземистые домики по фотографии в деньшинском альбоме. Художник писал, что глядя на слободу из города, невольно думаешь о меткости ее названия — так прижались домики к земле, так приплюснулись, что только дымки из труб и заметны на дальнем расстоянии.

Слобода мало изменилась с тех пор — все те же приземистые домики, те же смоляные лодки у дворов, те же дымки из труб. Глядя сейчас на слободу с нового моста, я думаю о том, что скоро, видно, изменится и дымковский пейзаж... По новому мосту потоком пойдут машины и автобусы, вырастут и в слободе новые большие дома, такие, как стоят теперь в Кирове. Вон уже сейчас растет в центре слободы какое-то кирпичное здание. Впрочем пока, если забыть о моторном гомоне и гудках на мосту, легко представить себе слободу такой, какой еще мальчишкой видел ее Алексей Деньшин, прибежавший сюда в поисках старушки, что делает удивительные глиняные фигурки.

...Старушка эта, Афанасьевна, ютилась в малюсеньком домике, ветхом и покосившемся, во дворе мастерской Ивана Петровича Караваева, той самой гипсовой мастерской, что задавила старинный промысел. Любимые собачки Афанасьевны лаем встречали Алешу, и под этот лай он входил в жалкую избушку, где стояла широкая лавка, русская печь, а повсюду были разбросаны комья глины. Старушка, Анна Афанасьевна Мезрина, встречала его добродушным ворчанием. «Ну, что ты все ходишь, да все сидишь в избе, да смотришь. Такой молодой, побегал бы лучше на воле». А он не уходил.

Он смотрел, как оживают в ее руках комья сырой глины, как начинают вдруг переливаться под ее кисточкой всеми цветами радуги маленькие беленые фигурки, и никуда не хотелось ему идти от этого чуда, от древнего народного промысла, ставшего самой большой любовью его жизни. Урчал серый кот, любимец Афанасьевны, луч солнца, пробившись в избу, золотил рожки оленей да кокошники барынь, и неторопливо лился ее рассказ о несладкой доле мастерицы:

«Работаешь, работаешь, до упаду и голодом насидишься, и поплачешь другой раз — все денег нету. За тридцать копеек свистульку сдаешь скупщику, а потом и находишься двадцать раз, никогда сразу не отдаст за всю работу...»

Так впроголодь жила эта замечательная мастерица, а работать ей приходилось по 18 и 20 часов в сутки. Сама она носила ведром глину из дымковского оврага в ту пору, когда спадала вешняя вода, сама запасала песок и месила глину. А однажды художник застал старушку за странным занятием: Афанасьевна отчаянно раскачивалась и приплясывала, стоя на краях большого чугунного котла, под которым был насыпан мел.

— Что ты делаешь, Афанасьевна?

— А как же еще-то мел растирать? — сказала она, закончив странную свою пляску.

Воспоминания Деньшина проходят сейчас передо мной. Я стою на новом мосту и гляжу оттуда на Дымково. Вот она, значит, какая, эта слобода, где по упоминанию «Адреса-календаря» за 1856 год пятьдесят девять семейств, то есть чуть не все население, занималось игрушечным промыслом. А еще кормились дымковчане перевозом. По весне же ловили они лес, что плыл вниз по Вятке. Вообще-то промыслы не были редкостью в вятской земле, где только один из десяти крестьян мог прокормиться от своего хозяйства. Но видать, все эти праведные труды, в том числе и глиняная игрушка, не принесли дымковчанам палат каменных: низко к земле клонились крыши их домишек, где с утра до вечера, давая волю своему воображению и нерастраченному женскому чувству, трудились безвестные народные мастерицы.

Я спускаюсь с насыпи и отправляюсь искать следы дымковских мастериц.

Права была коридорная: не в ботинках бы идти сюда по весне, прямо хоть «отступайся». Ноги проваливаются под снег, а там вода. Да и снежных островков осталось мало — все заливает. И дымковские избушки уже готовы к ежегодному потопу — весеннее солнце поблескивает на смоляных боках лодок...

— Мастерская игрушки? Вон она. Где новый дом строится... — И хозяева уходят в избу, а я остаюсь на зыбком снежном островке.

Но мастерская игрушки в Дымкове — это совсем не то, что я искал. Здесь делают гипсовых коней — наследие караваевской мастерской. А где «лепят из глины» — никто не знает.

— Вот пойдите на Первомайскую улицу, там живут какие-то мастерицы...

Из работающих постоянно в Дымкове, кажется, осталось только две мастерицы — Пенкина и Кошкина, обе снохи знаменитых некогда игрушечниц и продолжательницы традиций двух знаменитых домов. Впрочем, здесь не так легко установить родословные — работают Только женщины, а они, выходя замуж, меняют фамилию. Потому-то так долго бродил я по Дымкову в поисках дочери Афанасьевны, пока не удалось мне выяснить, что она теперь живет в самом Кирове и еще что где-то на Первомайской есть семья игрушечниц.

Наконец, попадаю к солидному деревянному дому Кошкиных в самом начале Первомайской улицы. Собачонка, безобидно облаяв меня, уходит под крыльцо. Звоню в звонок, потом вытираю ноги в чисто вымытых желтых сенях.

Выходит молодая женщина:

— Зинаиды Федоровны нет. Она в гостях, в Кирове, скоро придет.

Так вот, значит, кто живет в доме Кошкиных! Зинаида Федоровна Безденежных — одна из трех мастериц старейшего поколения. Это и есть дочь Елизаветы Александровны Кошкиной.

— Да вы подождите. А то можно заглянуть к Евдокии Захаровне, она тоже по игрушке...

Мы стучим тут же в сенях куда-то направо.

Евдокию Захаровну, тихую, невысокую приветливую женщину средних лет, сноху покойной Елизаветы Кошкиной и вдову ее сына, погибшего на войне, я застал за работой. Она лепит сидя у окна за маленьким столиком, и я попросил ее не бросать своего занятия. Присев рядом с ней на табуретке, я впервые увидел здесь, как из куска глины рождается игрушка.

Мокрая тряпка да небольшая деревянная лопаточка — вот и все орудия мастерицы. Евдокия Захаровна раскатывает кусок глины, бьет по нему ладонью. И вот уже поднимается на четырех ногах, вытянув вверх массивную шею с птичьей головой, странное чудовище, похожее на динозавра. Какой странный зверь! Евдокия Захаровна снова бьет по лепешке глины. Получает новый блин. Она сплющивает длинную колбаску и, изогнув ее волнообразно, прикрепляет к блину. Получается что-то вроде подушечки-думки.

— Сюда б можно было еще большие розе-точки прикрепить, — говорит Евдокия Захаровна.

Опять было б что-то вроде диванной подушечки. Но куда же она денет эту подушку? Я терпеливо жду.

Ловким движением Евдокия Захаровна прилепляет подушечку к голому заду доисторического чудовища. Теперь это уже скорее птица, чем четвероногое, хотя и определенно о четырех ногах.

— Это индюк, — говорит мастерица. — Нашего дома зверь. И Зина его тоже лепит, и свекровь-покойница лепила.

Значит, диванно-подушечный этот индюк — фирменный зверь дома Кошкиных. Да, да, он вполне в традициях Дымкова, где пестрота узоров и пышность лепки идут от цветных крестьянских набоек и пышных кринолинов модниц прошлого века!

Евдокия Захаровна показывает мне уже расписанного индюка. Тут есть где разгуляться женской фантазии — каких только не найдешь живописных и лепных украшений на этой гордой и неумной птице. Впрочем, на мой взгляд, индюку не хватает той традиционной скульптурной выразительности, что находишь в кониках, козликах, всадниках или водоносках. Зато для росписи — тут полный простор: индюки довольно велики, они так и пестрят орнаментами — и хвост розеточками, и пышное жабо на груди.

— Я больше всего люблю индюков лепить, — говорит Евдокия Захаровна. Вообще-то роспись предпочитаю лепке. Еще в молодости любила красить. А сейчас вот дочь моя Люба с работы придет и сразу: «Дай, мама, покрашу».

Мне подумалось, что и впрямь, интересное это, наверное, занятие — раскрашивать зверя, давая волю фантазии, придумывая бесконечные комбинации узоров, выбирая наиболее подходящие из сотен существующих и тысяч, может быть, никогда не существовавших.

Евдокия Захаровна показывает уже расписанную водоноску. Это принаряженная вятская красотка с коромыслом и ведрами.

— Чего ж она так нарядилась за водой-то? — спрашиваю я.

— А тут у нас в Вятке, говорят, обычай был. Парни на завалинке или на лавочке у ворот сидят, глазеют, невесту выбирают. А девушки разоденутся и за водой идут, себя показывают. Потому они такие модницы, наши водоноски.

— А откуда олень?

— А это в Вятку на маслену приезжали с севера «самоеды» на оленях, ребятишек катали на ярмарке...

Уже позднее, листая в местном музее последнюю рукопись Деньшина, прочел я там рассказ покойной мастерицы Елизаветы Ивановны Пенкиной о том, как отец ее как-то, подвыпивши, привез прямо в слободу «самоеда» с оленем. «Самоеда» напоил допьяна да и сам спать улегся, а когда проспались, гость за пятак ребят на олене покатал. И еще однажды отец детишек в город свозил, в цирк.

Нетрудно себе представить, как врывались эти яркие впечатления в серую жизнь ребенка убогой заречной слободы. А потом рождались из глины, красок и золотистой бумажки — потали — сказочные зверьки: олешки с золотыми рожками, клоуны верхом на свинье да козлы в странных штанишках — не то и впрямь штанишки, не то пушистая с бахромой шерстка на козлиных ногах.

Дотемна засиделся я на половине Евдокии Захаровны. А потом нас пригласили на другую половину — к Безденежных.

Здесь больше ощущалась массивность и добротная домовитость кошкинского дома: большая печь, широкая лавка, прочный большой стол. Да и сама хозяйка, дочь Елизаветы Александровны Кошкиной, оказалась женщиной очень высокой, полной, можно сказать, величественной. Попросив извинения, она хлопочет по хозяйству, и когда узнаю я, что вместе с другой мастерицей Е. И. Косс-Деньшиной справила она недавно свое шестидесятилетие, мне остается только удивляться ее неистощимой энергии.

Домовитость Кошкиных, их большой по дымковским масштабам дом, широкая скамья, на которой лепила Елизавета Александровна, а теперь иногда работает дочь, невольно у всех посетителей вызывает в памяти игрушки, вылепленные Зинаидой Федоровной, — такие же массивные, даже при небольшом размере, устойчивые, солидные, прочно стоящие на глиняных ногах или на нешироком юбочном колоколе-пьедестале.

Зинаида Федоровна рассказывает о своей матери, замечательной мастерице игрушки — Елизавете Александровне Кошкиной.

Лиза рано осталась без отца, и с восьми лет пришлось вдовой матери засадить дочь за лепку. А в восемнадцать отдали замуж. Но и обзаведясь семьей, продолжала она работать. В старости Елизавета Александровна стала «темнеть», терять зрение от росписи.

Зинаида Федоровна протягивает мне табакерку:

— Это вот мама, бывало, понюхает — и сразу лучше видит. Пробуйте. Мы с Дуней, золовкой, тоже иногда маму вспомним да понюхаем... Ну, как?

Я уважительно тычусь в жестяную табакерку и, прослезившись от едкого и бодрящего запаха, неопределенно мычу:

— Да, конечно...

Все, кто был знаком с Елизаветой Александровной, вспоминают, что это была замечательная мастерица и сильного характера женщина. Отпечаток ее твердой руки сохранился не только в кошкинском доме, но и в работах дочери, снохи и их учениц — молодых дымковских мастериц.

В этом доме в свое время перебывало немало посетителей, любовавшихся работами Елизаветы Александровны. Некоторые оставляли записи в ее небольшой тетрадочке. Большинство — какие-то незнакомые подписи — туристы, школьники, рабочие, учителя. А вот знакомая фамилия:

«Большое спасибо вам, Елизавета Александровна, за то, что доставляете радость нам своим замечательным искусством». Это писатель Леонид Леонов.

Старый, прочный кошкинский дом, как корабль, вошел в новый век. В большой комнате не умолкает невнятный говор телевизора. Какой-то фильм. Разговаривая или стряпая, Зинаида Федоровна то и дело бросает украдкой взгляд через открытую дверь на синеватый экран.

— Ох, я до него большая охотница, до телевизора, — говорит она, заметив мою улыбку.

Она щелкает выключателем. Зажигается свет, почему-то напомнивший мне сразу о московском метро. Поднимаю голову. Ну да, лампа дневного света!

В мастерскую старейшей игрушечницы вторгается век. Впрочем, вторжение его ощутимей всего даже не в этом, а в другом. В нарушении старых традиций, в новом отношении к товарищу по работе, которое провозгласили Зинаида Федоровна и Евдокия Захаровна. Бывало, дымковские мастерицы ревниво хранили свои секреты. Придет к Елизавете Александровне гость, она вытрет руки, накроет недоделанную игрушку полотенцем, а то и сомнет глину, пожалуй.

А дочь Зина и сноха Дуня вынесли все секреты на люди. Так произошло и в большинстве уцелевших в наши дни промыслах. Вышли на свет «фамильные секреты», хитрости ремесла были открыты всем желающим их знать — изменилась жизнь, да и сознание мастериц.

В 1958 году Зинаида Федоровна и Евдокия Захаровна взялись вместе с Лидией Ивановной Никулиной и Зоей Васильевной Пенкиной учить новый большой набор учениц всем секретам своего мастерства.

И по сегодня учат. И по сегодня принимает игрушку в Художественном совете мастерской Зинаида Федоровна Безденежных, критикует, показывает.

Нет больше конкурентов у дымковских мастериц. Есть младшие товарищи по работе, есть ученицы, которым нужно успеть передать все, что получено в наследство от матерей, все, что приобретено за десятилетия работы.

Зинаида Федоровна сама лепит уже только для выставок.

Она подходит к печи и снимает несколько мелких фигурок. И одну огромную, еще не раскрашенную барыню. Большие фигуры — излюбленный вид работы у Зинаиды Федоровны. Такие же любила лепить и старая Кошкина.

— Всякие люблю лепить, — говорит Зинаида Федоровна. — Сто штук сделаю, и все будут разные.

Она протягивает мне маленькую желтенькую курочку с неуверенной красной строчкой узора.

— А это вот Галя расписывает, внученька. И зайчик ее. Восемь лет ей только, а уж так любит игрушки эти! Тут у них в школе, в Дымкове, кружок есть, все лепят, и мальчики и девочки...

Поздно вечером, простившись с Зинаидой Федоровной и Евдокией Захаровной, пускаюсь я в небезопасное путешествие по дымковской распутице. Чернеет в темноте недостроенное здание новой игрушечной мастерской, где будут «работать гипс». Было время, когда теснимые караваевской конкуренцией, «работали гипс» чуть не все лучшие дымковские мастерицы. Да, пожалуй все, кроме старушки Афанасьевны. Где-то вот тут, во дворе мастерской, стояла ее покосившаяся избушка.

И еще сильней после той прогулки захотелось мне познакомиться со старейшей дымковской мастерицей, дочерью Анны Афанасьевны Мезриной, 76-летней Ольгой Ивановной Коноваловой, которой в Дымкове мне найти не удалось. Но было уже поздно, и поиски пришлось отложить на завтра. Поэтому, бросив последний взгляд на огоньки Дымкова, я зашагал прочь от моста к вечерней суете главной кировской улицы — улицы Ленина.