Старик араб внимательно выслушал нас, прищурил глаза, не спеша выпустил клуб дыма и сказал чуть надтреснутым голосом:

— Спасибо Мухамеду, не забыл, да продлит Аллах его дни! Сколько не виделись с ним!

Старик растрогался. Он умолк и снова сделал большую затяжку; глаза его приобрели задумчивое выражение, видно ожили дорогие сердцу воспоминания.

В Александрии старый Мухамед Савват сказал нам: «Когда будете в Каире и поедете в Гизе смотреть пирамиды, зайдите к другу моих детских лет, вы его легко найдете. У самой дороги, на повороте, поблизости от сфинкса увидите гору глиняных горшков. Там их всегда продавали, наверно, продают и сейчас. Неподалеку там живет Хасан Абузет. Еще мой отец дружил с его отцом».

Мы тогда не придали значения словам Мухамеда: разве возможно найти у подножия пирамид мало кому известного старика, да и будет ли время? Но, оказавшись у сфинкса и увидев гору разнообразнейших глиняных горшков, украшенных замысловатым орнаментом, мы невольно вспомнили слова Саввата. Горшками, действительно, торговали у поворота на пути от сфинкса в город по нижней дороге. Тут мы легко нашли Абузета. И вот теперь хозяин угощал нас очень сладким и очень горячим чаем. Расспрашивал и сам отвечал на вопросы:

Улица в районе Хан-Халила в Каире.

— Видели пирамиды? Видели, конечно. Вы знаете, сколько приезжает людей? Много приезжает...

Да, мы только что вышли из чрева самой большой и самой известной из египетских пирамид — Хеопсовой, и еще находились под впечатлением увиденного и пережитого. Старик спрашивал, знаем ли мы историю ее возникновения? Конечно, мы знали. Знали о гигантских размерах пирамиды, и о том, что на ее постройку ушла целая гора известняка, и что сложена она из 2 300 000 каменных блоков, знали и о том, что внутри этой гробницы-крепости сорок столетий назад жрецы установили в погребальном зале саркофаг с мумией могущественного царя Хеопса, сложили в специальных кладовых горы драгоценностей, золотой посуды, произведения искусства, оружия...

Но слышать и читать — это одно, а видеть, ощущать — совсем другое. Когда идешь по лабиринту коридоров, тело пронизывает могильный холод и сердце учащенно бьется — ты переступаешь за порог тысячелетий. И невольно думаешь о тех, кто кровью и потом поливал эти камни, громоздя их друг на друга — выше и выше, к небу — без машин, без подъемных кранов, с помощью одних лишь мускулов, о тех несчастных, кто падал под ударами бичей надсмотрщиков и больше не вставал. Тысячи рабов гибли, чтобы сохранить набальзамированный труп фараона.

Рядом с гигантским сооружением возвышаются другие пирамиды — Хефрена и Микерина. Когда смотришь с холма, на котором предприимчивый делец построил ресторан «Сахара-Сити», сквозь марево жаркого дня можно разглядеть в бинокль расплывчатые силуэты пирамид Абусира, Саккара, Дашура.

Лавка глиняных горшков у пирамид в Гизе.

— Так, значит, видели пирамиды? — снова спросил Абузет. И опять сам ответил: — Значит, видели. Я их знаю с детства. Мы с Мухамедом возили сюда туристов. И русских тут было немало.

Хозяин медленно прихлебывал чай.

— Дед Мухамеда, тоже Мухамед, первый подружился с русскими. Сначала был проводником, а потом начал поставлять провизию морякам из России, когда те приходили в Египет. И мой отец познакомился с людьми из России. Тогда он вместе с Ахмедом — это уже отец моего друга Мухамеда — обслуживал российских туристов. Я помогал своему отцу, а Мухамед — своему. Но потом Савваты стали жить только морем: встречали и провожали русские суда. А я все тут. Да, очень давно не виделись мы с Мухамедом Савватом, очень давно...

Хасан Абузет задумался, отломил кусочек медовой халвы, положил в рот, прожевал и стал подробно расспрашивать нас, как поживают сыновья и внуки его старого друга. Мы рассказали, что знали.

— И у меня есть внуки, — оживился старик. Он указал на мальчишек, гонявших мяч под самым носом сфинкса. — Вон тот, который сейчас упал, и еще тот, что бежит к мячу. Видите, каковы мои внуки? Ну, конечно, видите...

Признаться, мы не очень отчетливо поняли, которые из юных игроков были внуками Абузета, однако из вежливости кивнули головой. Но та сценка, па которую указал старик, была поистине необычна. Какое удивительное переплетение веков: пирамиды и футбол, сверкающие лаком автомобили рядом с древним сфинксом, удивленным тем, что происходит на ею земле. То ли еще будет!

Загадочный сфинкс! До сих пор ты изумлял людей. Теперь настал их черед изумлять тебя! За твоей каменной спиной — величественная пирамида Хеопса, а перед взором твоим — извечное божество феллахов Нил, на берегах которого ныне встает новое чудо — Садд аль-Аали!

Старик угадал наши мысли и заметил со вздохом:

— Время бежит быстро и все меняет, даже облик пирамид. В пору моего детства сюда приезжали верхом и в колясках, а теперь на автомобилях. Вот тут, на месте бензоколонки, раньше кормили лошадей, пахло сеном. А внутри пирамид вместо нынешних электрических лампочек горели свечи. Что же касается проводников, погонщиков мулов и верблюдов, то они одни, пожалуй, не изменились.

Да и туристы — тоже. Впрочем, сейчас туристы лишь ускорили... (старик подбирал современное выражение) темпы осмотра. Приедут на машине, на минутку заскочат в пирамиду, потом сфотографируются верхом На верблюде, глянут на сфинкса и — дальше. Да, представьте себе, как и раньше, туристов интересуют не пирамиды, а их собственные персоны на фоне пирамид. Мой старший сын одно время служил проводником. А младший работает в гончарной мастерской. Вы видели, какие тут продают кувшины? Да, конечно, видели...

Закатное солнце малиново-красным диском повисло над пирамидой Хеопса. Оно опускалось осторожно, будто боясь напороться на вершину каменной громады. На фоне феерически горящего предзакатными красками неба пирамида казалась еще более величественной.

Мы попрощались со старым арабом.

В Каире, проезжая районом Гелиополиса, мы увидели другое творение рук человеческих, но такое же бесполезное, как пирамиды. Словно огромная скала, там возвышается «мертвый замок» покойного бельгийского архимиллионера Амбо. Он тоже решил увековечить свое имя на манер фараонов. Однако сооружать пирамиду в двадцатом веке было бы нелепо, и он построил огромный замок, начинив его ценнейшими картинами и египетскими древностями. Умирая, этот самовлюбленный «оригинал» завещал, чтобы в замок не ступала нога человека. А так как земля, на которой построен замок, была собственностью покойника, то это место стало пустынным. И что удивительно: сумасбродный завет умершего богача доныне строго выполняется! Все на участке и в замке погибает: высыхает сад, жухнут чудесные картины...

Только в одном бельгиец Амбо уподобился жестоким древним властителям: наживая богатства, он уморил голодом, замучил тяжелым подневольным трудом на золотых и алмазных рудниках Конго тысячи черных рабов.

Мрачный памятник империализму оставил бельгийский миллионер.