— Удвоились ли ваши стада? — приветствуют друг друга скотоводы-мингаты. Мингатов три тысячи человек. Они живут по берегам реки Кобдо в Мингат-сомоне, на северо-западе страны. Следуя ритуалу, мы тоже произнесли эту фразу, а поскольку приближалась осень, спросили: удачно ли провели лето?

— Сайн байна уу (привет вам)! — отозвались хозяева юрты.

В юрте, как правило, нет ничего лишнего. Она отличается особой простотой и мобильностью для перекочевок.

Монгольская юрта — порождение многовековой практики кочевников: легка в переноске, быстро разбирается и собирается, зимой в ней тепло, а летом — прохладно.

Вес средней юрты равен примерно 300 кг. Деревянные части составляют треть всего веса и служат примерно 10–15 лет, войлочные кошмы — 3–4 года.

С древнейших времен юрта степняка была разборной. Она собиралась из деревянных решеток и покрывалась несколькими кусками войлока. Наиболее древние изображения монгольского жилища выбиты на скалах и в настоящее время известны в нескольких аймаках. Среди петроглифов Гобиалтайского аймака в Цаган-голе (ущелье в отрогах Монгольского Алтая) нами отмечено несколько выбитых рисунков юртообразных жилищ. На них даже показана извилистая струйка дыма.

Каркас юрты составляют раздвижные решетчатые вертикальные стенки — ханы. От числа ханов и зависит размер юрты. В самой маленькой четырехханной юрте большая семья помещается с трудом. Наиболее устойчивы, удобны, а потому более распространены шестиханные и восьмиханные юрты.

При установке юрты ханы скрепляют друг с другом сыромятными ремешками. При этом оставляется проем для входа, который всегда обращен на юг. Этот древний обычай отличает монгольские юрты от тюркских, которые чаще всего направлены на восток.

Монгольская старинная юрта имела войлочную дверь в отличие от современной деревянной двери, богато расписанной орнаментами и открывающейся наружу. Древняя войлочная дверь, о которой пишет монах Иакинф Бичурин в своих записках о Монголии, представляла собой обшитый, простеганный шерстяными нитками войлок. Верхние концы такой двери были привязаны к крыше, и открывалась она простым отбрасыванием войлока наверх.

После того как установлен каркас, сооружается остов крыши: к ханам, к тем местам, где перекрещиваются косые жерди решеток, привязывают длинные деревянные шесты. Другой конец шеста закрепляется в отверстии дымового круга — тооно. Для устойчивости его иногда ставят на две вертикальные подпорки.

Когда остов готов, его покрывают войлоком, закрепив его сначала на деревянных решетчатых стенках — ханах, затем, туго обтянув юрту белой тканью и закрепив шерстяной веревкой. Дымовое кольцо закрывается специальным войлоком, три угла которого накрепко прикреплены к юрте, а четвертый свободен. К нему привязана длинная веревка, с ее помощью закрывается и открывается дымовое отверстие. Проблема освещения и проветривания такого монгольского дома решена просто и рационально. Круглое отверстие пропускает свет сверху, освещая центральную часть юрты — столик и очаг — и оставляя в тени хозяйственную кухонную часть и кровати, где, как правило, почти всегда в правой женской части можно видеть за задернутым пологом грудных младенцев. Другой поток света попадает в юрту через открытую дверь. Летом в жаркие часы можно открыть низ юрты, подняв войлок и ткань.

В мингатской юрте, в которую мы вошли, миловидная молодая хозяйка суетилась у очага. Она подбросила в очаг аргала — сухого навоза, и вскоре в широком тазу забулькала вода. Из сундучка хозяйка достала плитку чая, а когда чай закипел, добавила еще рису. За рисом последовало топленое масло, за ним — соль и молоко. Монголы славятся как любители и знатоки чая и вкладывают в его приготовление много искусства.

Какого только чая не довелось нам пить в Монголии! С солью и без соли, с мукой, с пшеном, с рисом, с топленым маслом, но всегда — с молоком. Конечно, это не совсем то, что называем чаем мы, к монгольскому чаю надо привыкнуть, но он не только утоляет жажду, но и насыщает.

В край маленького народа — мингатов мы приехали из-за старинных костюмов: хотелось зарисовать их и описать орнаменты, а у мингатов старинные костюмы особенно хорошо сохранились и по праздникам они их еще надевают. Но сразу перейти к делу нельзя, это было бы невежливо. Сначала надо попить и поесть, надо рассказать хозяевам о себе: в степи любят разговорчивых гостей, которые поведают о том, что они видели по пути, в других кочевьях, и о своих занятиях. И все это с подробностями, с многочисленными отступлениями. Исподволь подходим мы к нужной теме, не забыв сделать комплименты мингатской одежде. Наконец, хозяйка открывает сундук, достает оттуда сверток и выбегает из юрты. Возвращается она уже одетая в старинный халат — дэл.

Дэл и вправду хорош. Темно-синий, с высокими плечами и огромными обшлагами на рукавах, он отделан по подолу и запаху широким кантом ярко-желтого цвета. Хозяйка говорит что-то по-монгольски мужу, и тот, смеясь, надевает почти такой же дэл. Только плечи у его дэла не такие высокие, а по талии он перехвачен широким кушаком — бусом. Замужним женщинам пояс не положен. Недаром мужчин в Монголии раньше называли «бустэй» — носящие пояс, а женщин «бусгуй» — беспоясные.

Покрой современных мужских и женских дэлов одинаков. У женщин дэлы более пестрые, хотя и мужчины любят яркие цвета. Их подсказывают и яркая, без полутонов монгольская природа, и овеянные древними традициями привычки.

Отношение к цвету у монголов — символическое. Еще в средневековой летописи «Сокровенном сказании» каждому упоминаемому там народу дан свой цвет: синий — монголам, белый — корейцам, желтый — сартулам, красный — тибетцам.

Синий цвет — символ неба, вечности, верности. Древнее самоназвание монголов — «хох монгол» — «синие монголы», и на старинном монгольском флаге был изображен белый конь на синем фоне. Желтый цвет соответствует любви, черный — несчастью, измене, бедствию. Белый — цвет молока и кумыса, а потому и благополучия, чистоты.

Сквозь много веков пронесли монголы почтительное отношение к белому цвету[3] — цвету богатства, изобилия, молока, кумыса и чистоты. Провожая странников в дальнюю дорогу, монгольские женщины и до сих пор окропляют дорогу кумысом, желая путнику благополучного пути и счастливого возвращения.

Это отношение нашло свое отражение и в старинном празднике кумыса, и в названии самого большого праздника — цагаан сара — белого месяца. Цагаан cap — новогодний праздник, который отмечался издревле монголами в начале февраля.

Еще Марко Поло, описывая цагаан cap, рассказывал, что обычно в этот день и мужчины и женщины надевали белую одежду, чтобы будущий год был счастливым и благополучным. Все дарили друг другу подарки белого цвета, веселились и пировали. Из наблюдений Марко Поло мы узнаем также и о том, что в XIII в. монголы пользовались календарем, основанным на двенадцатилетнем животном цикле. Путешественник отмечает, что год рождения ребенка монголы записывают по именам животных и что это для них очень важно. Двенадцатилетний животный цикл монголы переняли, наверное, у уйгуров и применяли его в повседневной жизни, в то время как в книгах и документах применялся 60-летний цикл, пришедший в Монголию несколько позднее: первая надпись, датируемая этим циклом, относится к 1346 г.

О происхождении животного цикла у монголов, как и у соседних народов, существует немало легенд. Одну из них рассказывает известный русский путешественник Г. Н. Потанин, объясняя, почему животный цикл монголов начинается с мыши и по какой причине в него не попал верблюд.

Звери решили, что первый год будет назван по имени того, кто первым увидит утром солнце. Мышь забралась на голову верблюда и таким обманным путем победила. В то же время монголы наделяют верблюда всеми качествами животных из этого цикла: он имеет уши мышиные, глаза змеиные, губы заячьи, грудь тигриную, зад обезьяний, шею драконью, коровьи копыта, свиной хвост, со<бачьи бедра, куриный хохолок и гриву лошади.

Итак, уже с ХIII в. монголы вели счет годам по животному циклу. Им был известен год рождения ребенка, но в редких случаях они помнили день. Потому-то в старые времена цагаан cap считался не только новогодним праздником, но еще и всеобщим днем рождения. Именно от этого дня монгольские араты вели счет своих лет, а потому в старину в день нового года — цагаан сара — отмечали и свои юбилейные даты, и особенно старики, дожившие до 70- и 85-летия.

Лет двадцать назад автору довелось побывать на цагаан cape. Церемония праздничного приветствия начиналась с раннего утра, с восходом солнца. Первым открывает ее самый младший член семьи, обращаясь к старшему с поздравлениями, а за ним тянутся остальные родственники. И весь день родные и друзья поздравляют близких, произносят благопожелания. Самому уважаемому и старейшему при этом преподносят хадак — отрез узкого тончайшего дорогого шелка, который дарят, поднося на двух вытянутых руках, ладонями вверх; как знак особого почтения. Обычай подношения хадака сохранился в Монголии до настоящего времени.

Так, сидя вокруг очага тихим осенним вечером, когда никуда не нужно торопиться, мы вспоминаем с хозяевами о старинных обычаях. Старики охотно предаются воспоминаниям, молодые неспешно размышляют о завтрашнем дне. Во всех аймаках и во всех сомонах завтра начинается новый учебный год, а значит, все дети школьного возраста, кто на коне, кто на мотоцикле, отправятся в школы-интернаты порою за сотни километров от их родного кочевья.

Мы были рады отплатить хозяевам небольшой услугой за их щедрое гостеприимство. Десятилетний сынишка собирается в школу. А мы как раз едем в сомонный центр, так что прихватим его с собой. Он очень скромный и серьезный. Этот маленький скотовод с интересом слушает наш разговор, но сам не вмешивается в него. Наш монгольский язык, увы, далек от совершенства, тем не менее мальчик нас прекрасно понимает. В школе он пока занимается на мингатском диалекте, но уже хорошо владеет и халха-монгольским языком.

Вообще, в младших классах сомона занятия ведутся на местных диалектах, пока ребятишки не овладеют литературным — халха-монгольским языком. Помню, среди моих студентов в университете в Улан-Баторе были и халха, и дариганти, и буряты, и мингаты. Все они отлично знали халха-монгольский, но при этом прекрасно знали и родные наречия. Это бережное отношение к диалектам и наречиям всегда поражало студентов из принадлежащей Китаю Внутренней Монголии — там преподавание в монгольских школах и институтах давно уже ведется только по-китайски.

...Утром принаряженный парнишка с переметными сумками и портфелем в руках сел с нами в машину. Его мать окропила след нашего «газика» кумысом — на счастье. Так выражают монголы пожелание счастливого пути...

«Пусть вырастут твои волосы густыми и длинными!» — так говорят только в одном случае: на празднике отрезания волос. Этот праздник существует в Монголии с давних времен. Ребенку впервые стригут волосы, когда ему исполняется три года или пять лет. В прежние времена была очень велика детская смертность, особенно в первые годы жизни ребенка. И если уж ребенок доживал до трех — пяти лет, можно было надеяться, что он останется жить. До этого возраста волосы не трогали, чтобы не привлекать излишнего внимания злых духов. Зато после отрезания волос считалось, что человек как бы заново родился. Потому-то отрезание волос всегда было большим торжеством. Сейчас, когда детская смертность сведена в стране до минимума, этот праздник сохранился как дань традиции. Мы попали на него совершенно случайно, когда наша машина застряла на горной дороге в краю, населенном дэрбэтами.

Там в одном кочевье мы и увидели праздник отрезания волос. Праздник был в полном разгаре. Сама церемония отрезания волос началась еще утром. Первыми в дом, где должно было состояться торжество, пришли старшие родственники и наиболее почетные гости. Специально приехал из сомонного центра председатель скотоводческого объединения. В течение дня приходили соседи и друзья, поздравляли, приносили подарки.

Мы вошли в мягкий полумрак юрты, подсвеченный огоньком очага. После мороза приятно пахнуло теплом, запахом мяса и кумысом. В больших тазах гигантскими башнями возвышалось угощенье. Одна башня была сооружена из домашнего печенья. На центральном столике стоял таз, полный больших кусков мяса. Хозяева неутомимо наливали в пиалы чай и кумыс. На сундучках по краю юрты стояли деревянные блюда со сладостями и деликатесами: сухими сливками — урюмом, сушеным творогом, сыром...

Нас встретили как долгожданных гостей, хотя видели впервые. Усадили на почетные места — в центре юрты, у самого столика. Сначала угостили кумысом, теплой молочной водкой, затем чаем. Потом подвели к нам виновницу торжества… На девчушке надет нарядный передник со специальным большим карманом для подарков. Маленькая Дарима смущалась странно одетых людей, увешанных фотоаппаратами и говорящих на непонятном языке. Мы срезали по пряди ее черных как смоль волос и подарили малышке кто что мог: кто брошку, кто книжку, кто игрушку. Она тут же выбежала из юрты показать подружкам московские подарки.

Мы же присоединили к хору поздравлений свои благопожелания: «Пусть сбудутся все добрые напутствия тебе, Дарима! Пусть, когда вырастут у тебя длинные косы, исполнятся все твои мечты!»