— Викентий Федорович, дорогой! С Юрой что-то стряслось! Вторые сутки я ничего не могу от него добиться. Он как будто окаменел: лежит в своей комнате лицом к стене в одной и той же позе и ни слова не отвечает...
Анна Юрьевна прикусила губу, сдерживая слезы. Ее небрежная прическа, бледность и растерянный вид сильнее слов убедили врача, что с единственным сыном профессора Голубова неладно.
— Успокойтесь, дорогая! Главное в таких случаях — присутствие духа. Никакой паники! Давайте сядем, и вы мне по порядку расскажете обо всем, что предшествовало нынешнему состоянию Юры. А потом я пойду к нему.
За окнами гостиной медленно падал мохнатый снег. Сквозь его белое мельканье смутно вырисовывались силуэты домов на Неглинной.
Скрипнула дверь. Неслышно ступая в домашних туфлях, вошел профессор Голубов.
— Ну что? Ничего не сказал тебе? — < встрепенулась жена.
— Ни звука!..
Голубов молча пожал руку своему давнему другу, доктору Волошину, отошел к окну, нервно закурил.
Анна Юрьевна откинулась на спинку дивана и, судорожно комкая носовой платок, заговорила:
— Вы ведь знаете, Викентий Федорович, Юрочку, какой он был уравновешенный, веселый, рассудительный. Всегда, бывало, успокаивал меня, когда разволнуюсь. А сейчас я плачу, тормошу его, и он на мои слезы совершенно не реагирует. Как будто это не мой добрый, внимательный сын, а каменная статуя...
— Как это началось, Анна Юрьевна?
— Я не знаю... Две недели он не был дома... Зимние каникулы Юра решил провести у моей старшей сестры Веры. Она из-за своего полиартрита давно у нас не была и все просила в письмах, чтобы Юрочка хотя бы на несколько дней к ней приехал. Юра провел у нее десять каникулярных дней и еще пять дней сверх того. А вчера утром его привез в таком ужасном состоянии какой-то человек.
— Юра писал вам оттуда, звонил?
— В первый же день приезда позвонил и сказал, что ему очень нравится у тети Веры, что старинный городок, весь засыпанный снегом, очарователен, и он будет там тренироваться на лыжах к предстоящим межинститутским соревнованиям. Потом через три дня мы получили полное восторгов письмо, в котором Юра доказывал, что в таком городке жить гораздо интереснее, чем в Москве. В письме была целая серия фотоснимков: Юра с тетей Верой в комнате, в саду, Юра с овчаркой тети Веры. То он едет в санках, запряженных овчаркой, то барахтается с ней в сугробе...
— Покажите, пожалуйста, снимки.
Анна Юрьевна порылась в старинном секретере, вынула пакеты, протянула врачу.
Одна фотография особенно привлекла внимание Волошина: сверкающая белозубая улыбка, озорной прищур глаз Юры и рядом дружелюбный оскал собачьей пасти. Оба сидят по пояс в снегу и оба довольны. С крыльца смотрит на них смеющаяся пожилая женщина, опирающаяся на костыль. Над крыльцом деревянный резной козырек. Такой же искусной резьбой украшены и ставни двух небольших окон по обе стороны крыльца. За деревьями, густо опушенными инеем, смутно вырисовывается старинная колокольня.
— И больше вы ничего не получали от Юры? — Волошин аккуратно уложил снимки в пакет.
— Больше ничего. Перед концом каникул я сама позвонила в школу, где работает моя племянница, дочь Веры. Племянница мне пожаловалась, что Юра целыми днями пропадает. Утром берет лыжи и уходит из дому, а возвращается поздно вечером. А потом в день окончания каникул Юра позвонил и сказал, чтобы мы не волновались из-за того, что он на несколько дней задержится. Вот и все...
— Может быть, он упал, тренируясь на лыжах, и у него было сотрясение мозга? — повернулся от окна профессор.
Из кабинета раздался продолжительный телефонный звонок.
— Это с междугородней. Мы заказали разговор с племянницей. — Голубов торопливо вышел. Вслед за ним, извинившись, поспешила жена.
Через несколько минут они вернулись в гостиную.
— Ничего не понимаю... — Профессор растерянно развел руками. — Племянница нам сказала, что Юра уехал от них шесть дней назад. Где же он был все это время?
— То есть пять дней он был неизвестно где, — уточнил Волошин. — Сейчас я пойду к нему один и попытаюсь что-нибудь выяснить.
Через полчаса, показавшиеся отцу и матери бесконечными, Волошин вышел из комнаты Юрия. Вид у врача был озабоченный и в то же время решительный.
— Мне, как терапевту, здесь нечего делать, я должен немедленно созвониться с психиатром, профессором Сухиным.
— С психиатром?! Неужели Юра сошел с ума? Этого не может быть! Нет, это невозможно! — закричала Анна Юрьевна.
— Этот больной — студент предпоследнего курса физико-математического факультета. Доставлен в клинику пять дней назад. По свидетельству родителей и врача, наблюдавшего больного с младенчества, он имел спокойный, уравновешенный характер, увлекался спортом. Не болел, если не считать корь, перенесенную им без осложнений в возрасте восьми лет. Сейчас я опишу вам поведение больного с момента поступления в клинику, а вы скажете мне, какое психическое заболевание можем мы у него предполагать. Он очень замкнут. Или совсем не отвечает на вопросы, или отвечает крайне односложно. Склонен проводить все время в постели в застывшей позе, часто укрывается одеялом с головой. — Профессор Сухин осторожно отвернул одеяло, открыв больного до пояса.
— Как вы видите, на лице застывшая мимика с выражением глубокой печали. Человек весь ушел в себя. — Профессор обвел глазами студентов, остановил взгляд на Гале Мартыновой.
— Как вы полагаете, какое психическое заболевание у больного Голубова? — обратился профессор к Гале.
Галя, неотрывно смотревшая в запрокинутое на подушке молодое скорбное лицо, сначала не поняла, что вопрос профессора относится к ней.
— Уснула? Тебя спрашивает профессор, — толкнули ее подруги.
— Меня? Извините!.. Я сейчас подумаю... — Галя вся вспыхнула, смешалась. Но, подняв голову, увидела добрые, выжидательно глядящие на нее глаза профессора, и овладела собой.
— Это заболевание по своим клиническим признакам похоже на кататоническую форму шизофрении — кататонический ступор, — тихо, но уверенно ответила она.
— А помимо этой формы шизофрении, какое психическое заболевание имеет такие же клинические Признаки?
Галя с минуту подумала, потом заговорила так же уверенно:
— Это может быть псевдокататоническая реакция, которая является одной из форм реактивного психоза. Большое сходство клинических признаков этого заболевания с клиническими признаками кататонической формы шизофрении определило само название этой формы реактивного психоза, и она называется псевдокататоническим ступором.
Добрые глаза заулыбались. Профессор разгладил седые усы, спросил:
— А что вы должны сделать, чтобы выяснить, что у данного больного: кататоническая форма шизофрении или псевдокататонический ступор?
— Ну и досталось Галке! — стали перешептываться подруги.
— Распознаванию очень помогает применение наркотических средств — спирта, эфира, амиталнатрия. В том случае, когда мы имеем дело с псевдокататоническим ступором, применение этих наркотических средств вызывает растормаживание, и больные зачастую открывают врачу содержание своих переживаний, связанных с перенесенной психической травмой.
— Ну вот и разобрались. — Профессор лукаво усмехнулся. — А говорили недавно, что голова кругом пошла, что каждый больной для вас загадка, которую вы не в силах разгадать...
— Вы все запомнили, что я говорила!.. — снова залилась краской Галя.
— Ничего, ничего... Отсутствие самодовольства и самоуспокоенности — хорошее 99 качество, особенно для врача. Я вас, деточка, прикрепляю к больному Голубову. Вместе с Анной Ивановной Лебедевой начнете применять завтра амитал-натрий для уточнения диагноза.
Профессор перешел к другой койке.
— Деточкой вас назвал! Значит, считает, что будет толк из вас, — шепнула Гале врач Лебедева.
— Снимите, пожалуйста, шапочку!
Галя вздрогнула от неожиданности. Она сидела у постели больного Голубова и проверяла его пульс.
За два дня, проведенные возле него, она привыкла к его упорному молчанию. Правда, доктор Лебедева и санитары отметили, что больной не сопротивляется, когда Галя кормит его с ложки.
Обычно он оказывал активное сопротивление санитарам и его приходилось кормить насильно. Но на все Галины вопросы он отвечал молчанием. А тут вдруг сам заговорил с ней!
— Снимите, пожалуйста, шапочку!
Галя помедлила мгновенье, потом сняла свою белоснежную накрахмаленную докторскую шапочку, повесила ее на спинку кровати.
На губах больного мелькнуло слабое подобие улыбки, темные, глубоко запавшие печальные глаза остановились на лице Гали, как бы впитывая и запоминая черты.
— Вы, Галя, кого-то напоминаете Голубову. Он больше всех доверяет вам. Ваше присутствие даже до некоторой степени растормаживает его, — сказала доктор Лебедева. — Вчера, когда вы вышли из палаты, он сказал сам себе: «Без шапочки больше сходства». Завтра, Галя, применим амитал-натрий. Переведем Голубова сегодня в маленькую одноместную палату. И после применения амитал-натрия я вас оставлю с ним одну. Если у него псевдо-кататонический ступор и под влиянием амитал-натрия наступит растормаживание, он вам одной обязательно расскажет, какая была у него психическая травма.
Галя из-под полуопущенных ресниц наблюдала, как с лица Голубова сходило маскообразное выражение. Вот уже и глаза заблестели живым блеском. Он спустил ноги с койки, сел, потом встал. Подошел к окну, пощупал металлические прутья.
— Крепко сделано!.. Но, пожалуй, так и нужно. Ведь такие субъекты, как я, могут из окна вниз головой прыгнуть...
Он невесело усмехнулся, отошел от окна, сел возле Гали.
— Адски курить хочется! У вас нет папирос?
Галя отрицательно покачала головой.
— Жаль... — Голубов тряхнул головой, снова невесело усмехнулся. — Вы, доктор, думаете, я не понимаю, что сейчас происходит со мной. Нет, понимаю. Я получил нужную дозу вещества, которое, говоря на языке научной медицины, растормозит меня, а говоря попросту, развяжет мне язык. Да, я уже чувствую потребность рассказать вам все то, что привело меня за эти решетки. Но должен вас предупредить: то, что я вам буду рассказывать, гораздо больше похоже на бред сумасшедшего, чем на правду. Ну, как? Говорить?
— Говорите, — сказала Галя.
— Пять лет жизни отдал бы за одну папиросу! — Голубов начал ходить из угла в угол.
— Да, в белой рубахе до пола и с распущенными волосами было бы удивительное сходство, — пробормотал он, остановившись возле Гали и пристально глядя на нее.
Гале стало неприятно от этого странного взгляда, но она не подала виду.
— Так вот, доктор, слушайте. — Голубов сел на больничную койку. — Я говорю с вами не потому, что вы врач и я жду от вас исцеления. Оно мне, пожалуй, не нужно. Я говорю с вами потому, что силою слепого случая вы похожи на девушку, которую я полюбил и не сумел спасти...
Голубов закрыл глаза, помолчал. Когда он их открыл, взгляд у него был сосредоточенный и какой-то отрешенный от всего того, что было вокруг него.
— Ах, как весело было мне, доктор, когда я приехал из Москвы в гости к тете в тихий, старинный городок! Каменные, на-века построенные торговые ряды, древние, похожие на крепости, церкви, заснеженные улицы, уютные домики с нахлобученными снежными шапками — все нравилось мне и приводило в восторг. Я то гулял по главной улице, то уходил на лыжах далеко за город. Как-то раз на одной из окраинных глухих улиц возле старой, заброшенной часовни я встретил девушку, на которую похожи вы, доктор. Но она была еще более хрупкая... Девушка рассеянно взглянула на меня зеленовато-голубыми, холодными, как льдинки, глазами и торопливо прошла мимо. Я пошел за ней. Девушка не заметила этого и зашла в ворота мрачного старого дома с закрытыми ставнями. Уже смеркалось. Я взглянул в щель ставней и увидел часть пустой комнаты. В этот видимый мне промежуток пространства одна за другой попадали мужские и главным образом женские фигуры в длинных белых одеждах. А вот и приглянувшаяся мне девушка пронеслась в развевающейся белой рубахе с распущенными золотистыми волосами.
«Какой-то самодеятельный ансамбль, — подумал я, — но почему они пляшут без музыки? Я решил дождаться поразившую меня плясунью. Наконец, из дома начали поодиночке выходить мужчины и женщины. К моему удивлению, они еле тащили ноги. Но вот и девушка. Она тоже еле двигалась. Мне хотелось помочь ей, взять ее под руку, но какая-то робость сковала меня, и я только молча шел на расстоянии нескольких шагов от нее... Пройдя две улицы, девушка постучала в окно небольшого домика.
«Это, я, тетя Варя», — слабым голосом крикнула она. Дверь открылась. На следующий день я несколько раз прошелся по этой улице и по той, где собирался «ансамбль», но девушку не встретил. На третий день, опять-таки под вечер, я стоял у дома, где собирались танцоры. Девушка запаздывала. Увидев у калитки меня, она испуганно остановилась.
— Вы опоздали. Репетиция, наверно, уже началась, — сказал я и приподнял шляпу.
Девушка взглянула на меня так, как смотрят на ядовитую змею, и бросилась в калитку. Грохнул тяжелый засов, и все затихло. Когда я подошел к окнам, все ставни были крепко заперты на внутренние болты. Я стал прислушиваться, и мне показалось, что из дома доносятся какие-то крики и стенания. Мое любопытство и желание познакомиться с плясуньей возросли. Я отошел к старой часовне и стал за выступом стены. Девушка, как и в прошлый раз, вышла позже всех. На этот раз она была еще более измучена.
«Вот глупышка! Можно ли плясать до такого изнеможения», — с нежностью думал я, идя за ней. На углу улицы она пошатнулась и обязательно упала бы, но я успел подхватить ее. Огромные светлые глаза с ужасом смотрели на меня. Она задыхалась, но все же заговорила:
— Это опять вы! Зачем вы преследуете меня? Кто вас подослал?
— Да что вы! Никто меня не подсылал. Я здесь чужой, приезжий... Гощу у родственников... Просто хотел с вами познакомиться, вместе в кино сходить. Но вам плохо сейчас. Дайте пульс. Я ведь физкультурник, даже тренер по лыжному спорту, и поэтому в работе сердца кое-что смыслю.
Маленькая, холодная рука дернулась, желая вырваться, потом замерла. Пульс плясуньи буквально плясал. Это было ярко выраженная аритмия.
— Вам ни в коем случае нельзя танцевать, иначе вы умрете. У вас очень больное сердце, — сказал я девушке.
— Ничего вы не понимаете... Я умру, если перестану тут бывать.
Скрипнула калитка. Из дома, где собирался «ансамбль», вышел плотный мужчина, торопливо пошел к нам. Когда он приблизился, я увидел его мрачное бородатое лицо и плечи в косую сажень. Он был одет в старинного покроя меховую шубу, на голове — высокая меховая шапка.
— Елена! С посторонними на моих глазах разговариваешь? — тихо, но властно произнес он. — Вернись обратно!
Девушка побрела к дому. Я хотел было двинуться за ней, но бородач загородил мне дорогу.
— Послушайте, молодой человек! — В голосе его была нескрываемая угроза. — Не ходите больше сюда. Вы человек заезжий, столичный, не морочьте голову девушке. Ну! Живо проваливайте отсюда!
Бородач шумно задышал и двинулся на меня. Я не новичок в боксе, но в фигуре руководителя «ансамбля» (я был уверен, что это руководитель) было столько лесной медвежьей силы, в глазах его горела такая ярость, что я невольно отступил. «Вот как старикан оберегает своих танцорок, — с невольным уважением к бородачу думал я, шагая по сонным улочкам городка. — Видно, не придется мне познакомиться со светлоглазой плясуньей». Но тут же я вспомнил трепетно рванувшуюся из моей руки холодную маленькую руку, вспомнил слабо и аритмично дрожавший под моими пальцами пульс. «Ее нужно снова предупредить, что, танцуя, она шутит со смертью», — сказал я сам себе и на другой день подкараулил девушку возле дома ее тетки...
Мы стали встречаться в другом конце города. Я полюбил ее робкой, чистой любовью, о которой прежде только читал в романах. Вскоре Елена, взяв с меня клятву молчания, рассказала, что увиденный мною «ансамбль» пляски вовсе не ансамбль, а община секты духовных христиан, носящей также название «Новый Израиль». Прежде в народе эту секту называли «хлыстами». Когда я сказал Елене, что хочу, чтобы она стала моей женой и поехала со мной в Москву, где тоже сможет учиться, она возразила, что вероучение «Нового Израиля» считает брак великим грехом. «Неженатые — не женитесь, женатые — разженитесь», — говорится в уставе секты. Плотская любовь от сатаны. Тело человека — источник зла, ибо оно и весь окружающий человека мир — творение рук дьявола. 'Добрым началом является дух человека, который бог вдунул в дьявольское творение. Душа человека, таким образом, создана богом по своему образу и подобию. Поэтому духовные христиане стараются с помощью жестоких постов и радений, доводящих до изнурения, ослабить тело и этим освободить душу... Безумное кружение, которое я принял за танцы, было радением секты, основным ее обрядом, во время которого, по вероучению сектантов, на любого участника радения может сойти дух святой и он обретет дар пророчествования. Дюжий бородач, которого я принял за руководителя ансамбля, оказался «Христом»— духовным руководителем общины, в котором постоянно пребывает частица духа святого.
— Главное — это возненавидеть свое тело, как темницу духа, — говорила Елена, склоняясь над вышиванием. — Она была надомницей в артели художественной вышивки. Мы встречались на квартире у ее подруги, тоже надомницы этой артели и тоже сектантки. Когда я сказал, что хочу вступить в секту, девушки обрадовались, и подруга Елены позволила мне проводить целые дни в ее квартире и даже ночевать в другой комнате вместе с ее дедом. Как ныло мое сердце, когда Елена часами рассказывала мне своим милым голосом всякие мистические бредни, но я не переубеждал ее, боясь ее потерять... Нужно подружиться с ней, войти к ней в доверие, постараться увезти ее отсюда, а потом постепенно освободить ее бедную, замороченную головку от всей этой ветхозаветной дичи, думал я. Решив действовать, я смиренно стал просить «Христа» позволить мне присутствовать на радении.
— Смотри, не предашь? — сверлящий взгляд из-под дремучих бровей впился в меня, но я, не дрогнув, дал клятву ни при каких обстоятельствах не выдать тайну существования общины и место ее сбора.
Голубов на минуту замолк, подрагивая плечами, как от озноба.
— Я с внутренней дрожью пришел на радение. Меня одели в длинную, до пола, белую рубашку. Бородач подал знак, и все сектанты и сектантки закружились по комнате, все убыстряя движение.
— Ой, бог! Ой, дух! — звонко воскликнула Елена. И все сектанты подхватили на разные голоса:
— Ой, бог! Ой, дух! Благодать, снизойди!
Елена кружилась все быстрее. Казалось, что ноги ее не касаются пола. Она схватила меня за руки, и мы вместе закружились под дикие выкрики сектантов. Я ничего не видел, кроме изумительно прекрасных, сиявших мистическим восторгом глаз Елены, кроме ее волос цвета меда, распущенных во время радения. И вдруг она упала... Я бросился к ней, схватил за руку. Пульс был нитевидный. Ее лицо посерело, глаза закатились под лоб.
— У нее сердечный приступ! Скорее вызывайте скорую помощь! — кричал я.
Меня схватили за руки, стали зажимать мне рот. Я отбивался, наносил удары, кусался. Меня повалили на пол, навалились гурьбой. Лежа на полу, я увидел, как к Елене подошел «Христос». Грузно став на колени, он приложил ухо к ее груди. Я замер. «Христос» долго стоял на коленях. Потом он встал, огромный, торжественный, заговорил:
— Елена, возлюбленная сестра наша, преставилась во господе. Чистый непорочный дух ее слился со своим творцом — с духом вездесущего и всеблагого. Великое счастье выпало возлюбленной сестре нашей. Дай господи каждому из нас такую блаженную смерть!
Я с воплем вырвался из рук сектантов, кинулся на «Христа», и мы клубком покатились по полу. Потом меня ударили чем-то по голове, и я потерял сознание... Очнулся я в вагоне. Меня вез какой-то человек. Мне было все безразлично. Остальное вы, доктор, знаете...
Голубов лег на койку, закрыл глаза.
Галя выбежала из палаты.
— Куда же вы! Что случилось? Что он вам рассказал? — Лебедева схватила Галю за руку.
— Пустите, Анна Ивановна! Я сейчас же еду в редакцию «Известий»...
Галя побежала, одеваясь на ходу, стремглав спустилась по лестнице. Хлопнула тяжелая дверь психиатрической клиники.