Павлик давно заметил нелады между отцом и матерью. У отца теперь все чаще случались сердечные приступы, и тогда Павлик дрожащими руками отсчитывал на кусочек сахара три капли валидола, а потом сидел возле отца, не спуская глаз с его страдальческого лица.
Чаще всею при этих приступах матери не было дома, и это еще больше усиливало страх мальчика. Когда отцу бывало особенно худо, Павлик звал кого-нибудь из соседок, и тетя Поля или тетя Паша бежали к автомату, чтобы вызвать скорую помощь. А мать возвращалась обычно такая усталая, что тут же ложилась спать, не думая ни о болезни отца, ни об ужине для семьи.
Постепенно Павлик начал сам заботиться о себе и больном отце. Придя из школы, он брал сумку и шел на базар или в магазин, потом вместе с отцом они варили картошку в мундире, манную кашу или еще какую-нибудь нехитрую еду.
Иногда в это время заходили соседки и только переглядывались да Покачивали головами, глядя, как стряпают больной и ребенок.
— Дайте, мы вам поможем, — не раз говорили женщины, но Василий Григорьевич и Павлик не соглашались.
Едва только возвращалась мать, соседок как ветром сдувало. Бледное строгое лицо Пелагеи Семеновны, надвинутый на глаза темный платок, ее молчаливость действовали на добродушных и словоохотливых тетю Пашу и тетю Полю, как ушат холодной воды. И Павлик тоже поскорее прожевывал кусок и спешил уединиться в свою маленькую комнатку, которую отгородил ему отец, когда еще был здоров.
Зачастую до слуха мальчика доносились разговоры родителей:
— Все ходишь, ходишь!.. — задыхаясь, тихо упрекал отец.
— Да, хожу! И ты если бы ходил, не мучился бы так. Сам себе добра не хочешь, облегчение страданий собственной рукой отстраняешь. Говорю тебе, подумай, пока еще не поздно...
— Нет, ты меня не сагитируешь! Дудки! Я еще в своем уме. Ничего из твоей агитации не выйдет.
— А не выйдет, так тебе же хуже будет. И здесь и там мучения тебе уготованы, — зло выкрикивала мать и убегала из дома.
Услышав стук захлопнувшейся калитки, Павлик выходил из своего уголка и салился неподалеку от отца готовить уроки. При этом он делал вид, будто ему что-то непонятно, и обращался к отцу за помощью. Из опыта он уже знал, что отец любит объяснять ему и это его успокаивает.
Отец болел несколько лет, ему становилось все хуже, видно было давно, к чему все клонится, и тем не менее роковая развязка казалась Павлику невозможной.
...В тот день, придя из школы, Павлик увидел во дворе машину скорой помощи. С тревожно замирающим сердцем он бросился в квартиру. Врач только что сделала отцу укол и просила соседок поскорее приложить к его ногам грелку.
— Сколько раз я бывала у этого больного и никогда не заставала его жену. Она, наверно, всегда на работе? — тихо обратилась врач к тете Поле.
— Если бы на работе, то не обидно было бы, а то... Тьфу!.. Тетя Поля сделала вид, что сплюнула в сторону, но тут она увидела в дверях Павлика и заспешила к плите.
После укола отцу стало как будто легче, и он забылся сном, а Павлик ушел к себе за перегородку расстроенный, сел у окна, подперев голову рукой.
Он давно чувствовал в доме какую-то тайну. Она была совсем рядом, но всегда ускользала от него. Тайна была в недомолвках матери и отца, в его упреках, с которыми он тихо обращался к матери, когда Павлик был у себя в комнате, в страстных, но непонятных словах матери, обращенных к отцу, когда она тоже упрекала его за то, что он не хочет ходить туда, где бывает она, и этим усиливает свои страдания.
«Где же она бывает? И почему тетя Поля сейчас с таким пренебрежением сказала о том, что его мать не на работе, а где-то? Тут она не договорила и сплюнула через плечо. Может, если бы она не заметила его, то сказала бы' врачу, где бывает мать...»
Вдруг Павлик услышал какие-то странные звуки из комнаты отца, как будто там кто-то громко икал.
Когда Павлик вбежал, отец лежал на правом боку, свесив голову с подушек. Глядя на Павлика огромными, полными ужаса глазами, он громко сказал:
— Я, кажется, умираю. Павлуша, найди мать...
— Папа! Не говори так! Не надо! Мы сейчас опять скорую помощь вызовем... Подожди, я сейчас!..
Павлик хотел кинуться к двери, но отец остановил его:
— Пусть скорую соседки вызовут, а ты беги на Заречную улицу... Там в самом конце, у мостика, дом... С синими ставнями... Постучи в окно и вызови...
— Хорошо, папа! Я сейчас!..
В дверях Павлик столкнулся с матерью.
— Где ты ходишь? Папе так плохо!
Павлик зарыдал и бросился к. соседкам.
Когда он вернулся, мать стояла, склонясь к изголовью постели, Павлик услышал ее ровный голос:
— В страшную минуту кончины приди всем сердцем к всеблагому и ты спасешься.
Отец открыл тусклые, как бы ослепшие глаза и глухо сказал:
— Все это бред... Бред, поломавший нашу с тобой жизнь, ускоривший мою смерть... Дай мне слово, что ты не тронешь Павлушу... Дай мне это слово, и я умру спокойно...
Мать молчала, опустив голову и перебирая в руках бахрому черного платка.
— Ты молчишь!.. Значит, ты и сына хочешь изуродовать, как изуродовали тебя мракобесы! Не молчи! Дай мне слово, что не тронешь мальчика! — прохрипел отец.
— Этого слова я не дам тебе, Вася, — тихо, но твердо сказала мать.
— Не дашь?! Так будь же ты проклята!..
Отец приподнялся на постели страшный, трясущийся, но тут же глаза его закатились под лоб, изо рта хлынула кровь и он рухнул на подушки.
Павлик с воплем кинулся к отцу, стал тормошить его, но он оставался недвижим. Так же недвижимо стояла у его изголовья мать со сложенными на груди руками. Ее глаза были закрыты, губы что-то беззвучно шептали.
Открылась дверь, торопливо вошли соседки и врач скорой помощи.
Врач подошла к постели, взяла безжизненную руку, нащупывая пульс.
— Моя помощь больше не требуется, — сказала она, враждебно глядя в невозмутимое лицо матери.
— А вы и не властны оказывать помощь людям. Жизнь и смерть человека в руках божьих, — сухо ответила мать.
— Ух, сектантка бессердечная! Угробила хорошего человека! — громко выкрикнула тетя Поля и выбежала из комнаты.
Сразу после похорон в дом начали ходить какие-то люди. Они ласково здоровались с Павликом и запирались с матерью в комнате отца. Павлик слышал негромкое чтение: читала то мать, то гости. До слуха мальчика доходили отдельные слова: «И повелел господь народу своему... И покарал господь потерявших веру в него... Да сбудется реченное пророками...»
Обрывки этих непонятных фраз наводили на Павлика тоску. Он еще сильнее в такие минуты чувствовал свое одиночество. И все яснее понимал, что отец еще пожил бы, если бы не эти люди и их толстая старая книга, которую мать называла библией.
В скором времени мать позвала плотника, и тот разобрал перегородку, разделявшую большую тридцатипятиметровую комнату. Потом она привезла откуда-то несколько десятков стульев и расставила их вдоль стен большой неуютной комнаты, совсем не похожей на их прежнее жилье.
— Зачем ты это сделала, мама? — с недоумением спросил Павлик, придя из школы и не узнавая квартиру. — Как же я буду теперь готовить уроки? — продолжал мальчик, видя, что его небольшой письменный стол, когда-то любовно сделанный отцом, стоит в переднем углу и на нем лежит поверх белой салфетки толстая библия.
— Уроки там можешь делать. — Мать указала Павлику в угол комнаты, где кухонная плита и стол, заставленный кастрюлями, были теперь скрыты большой ширмой. Павлик видел эту ширму много лет в сарае. Сейчас она была обтянута голубым в цветочках ситцем и отделяла уголок для приготовления пищи от остальной комнаты.
Мать порылась в комоде, тоже втиснутом за ширму, и достала оттуда стопочку белых вышитых полотенец.
— Разденься и помоги мне прибить на стены, — сказала мать, подавая Павлику молоток и гвозди.
— Что это такое, мама? — Павлик с недоумением рассматривал полосы белой материи, на которых были вышиты странные слова: «Бог есть любовь», «Господь наш Иисус Христос смертию своей искупил грехи мира», «Очисти душу свою от помыслов земных, ибо ты только гость на земле», «Отгони от себя мирские помышления и соблазны и устремись духом к господу, ибо только в нем истина»...
— Скорее прибивай, Павлик! Через час соберутся братья и сестры на моление, — нетерпеливо сказала мать.
«Братьев» и «сестер» оказалось больше, чем было стульев, и пришлось принести все кухонные табуретки и садовую скамейку.
Все присутствующие встали, когда в комнату вошел полный пожилой человек с висячими седеющими усами.
— Да будет благословен этот скромный кров, который нам предоставила возлюбленная сестра наша Пелагея, — сладким голосом произнес он.
Держа в пухлой белой руке серую велюровую шляпу, он остановился посреди комнаты, оглядел стоявших почтительно людей и, еще сильнее смежив узкие щелки глаз, продолжал:
— Здравствуйте, дорогие братья и сестры. Пусть благословит вас господь за усердие ваше, за то, что даже в период ремонта нашего молитвенного дома не хотите вы пропустить дня моления...
Тут он заметил Павлика, тихо пробирающегося из-за ширмы к выходной двери, решительно направился к нему и обнял его.
— Сын возлюбленной сестры нашей!.. — голос его дрогнул и он вдруг зарыдал, прижимая к лицу клетчатый носовой платок, — сын овдовевшей дорогой сестры нашей! Знай, дитя, что ты не одинок: с тобой всегда всемогущий и всемилостивый господь и мы с тобой, дети господа Иисуса Христа, евангельские христиане-баптисты. Мы не оставим тебя и твою мать-вдовицу.
Толстый человек стоял, все еще крепко прижимая к себе Павлика, и всхлипывал в платок. В ответ ему раздавались глубокие вздохи Пелагеи Семеновны и всех собравшихся.
Когда закончился ремонт молитвенного дома, снова пришел плотник, и квартира приняла прежний вид. Но Павлику она все равно теперь казалась чужой. В часы бессонницы он лежал в постели и, глядя в темноту, думал обо всем, что произошло после смерти отца. А уснув, Павлик во сне видел, как прибивает он к стенам белые полосы материи с чужими непонятными ело-вами, слышал заунывное, тягучее пение мужских и женских голосов.
...Однажды мать заплакала и сказала, что она тоже умрет, если Павлик не пойдет вместе с ней в молитвенный дом.
— Разве я заставляю тебя молиться? Ну, просто побудь со мной вместе, послушай пение; хор у нас теперь какой хороший, под фисгармонию поем. У всех почти братьев и сестер дети хоть изредка, но бывают на молениях, только ты один огорчаешь меня.
Мать заплакала еще сильнее.
У Павлика больно защемило сердце.
— Хорошо, мама! В воскресенье я пойду с тобой, — сказал он.
Пелагея Семеновна вместе с сыном пришла за четверть часа до начала моления. В просторном высоком зале, где на белых стенах красовались художественно вышитые изречения из библии и евангелия, бы-, ло уже довольно много людей.
Некоторые женщины целовались с Пелагеей Семеновной, ласково смотрели на Павлика, заговаривали с ним. Мужчины, здороваясь с его матерью, тоже дружелюбно ему улыбались. Пелагея Семеновна села неподалеку от возвышения, на котором находились стол, кафедра и фисгармония.
Вскоре все стулья и скамьи были заняты, и люди уже стояли в проходах и в сенях.
— Сегодня первое воскресенье нового месяца и у нас будет совершаться таинство хлебопреломления, — сказала, наклонясь к Паблику, полная, средних лет женщина, сидевшая на скамье позади него.
— Ты, наверно, не знаешь еще, что такое хлебопреломление? Ты не объясняла сыну, сестра Пелагея? — обратилась к матери полная женщина.
— Нет, не объясняла, — отрицательно покачала головой Пелагея Семеновна. — Я без памяти рада, что Павлик пошел к нам.
— А ты, мой дорогой, радуй почаще мать! Что тебе стоит прийти к нам? Зла мы никому не делаем, а только выполняем заветы господа нашего. Господь наш заповедал: «Не укради, не убей, не делай зла людям». Разве это плохие заповеди? — Полная женщина вопросительно посмотрела на Павлика.
— Нет, не плохие, — после раздумья ответил мальчик.
В это мгновенье люди, стоявшие в проходе между скамьями, раздались в стороны, пропуская пресвитера и сопровождающих его четырех проповедников. Пресвитер и проповедники, проходя, ласково приветствовали членов общины, те отвечали им, низко склоняя головы.
Возле Пелагеи Семеновны и Павлика пресвитер остановился.
— Рад видеть тебя, Павлуша. Беспредельны милости бога: потерял ты отца по воле всемогущего, но зато, посмотри вокруг, какая у тебя теперь большая семья. — Пресвитер повел кругом пухлой рукой. — И все любят тебя и радуются, что ты среди нас. — Он погладил мальчика по голове и прошел к возвышению, где за столом уже устраивались три проповедника, а четвертый на кафедре перелистывал тетрадь с текстом проповеди.
Павлик, смущенный вниманием пресвитера, робко поднял глаза и увидел на лицах соседок умиленные улыбки.
За окном синел зимний вечер. Не зажигая огня, Павлик сидел у окна, задумчиво глядя на улицу, где над крышами домов чуть золотилась узкая полоска заката.
«Не убей, не укради, не пожелай зла другим людям» — все это очень хорошо. Но почему же тогда отец так не хотел, чтобы мать ходила в молитвенный дом? Ведь она, наверно, говорила ему, чему учат в этом доме».
Павлик сидел, подперев кулаком щеку, и смотрел, как над покрытой свежевыпавшим снегом пустынной улицей зажигались первые звезды. Привычная тоска сжала сердце мальчика. Где же правда? В школе учителя рассказывали, как попы обманывали простых людей, а эти люди в молитвенном доме тоже молятся, но они такие приветливые, такие добрые, встречают его, как родного, помогают деньгами и продуктами его матери...
Павлик еще глубже погружается в воспоминания. Он закрывает глаза и ясно видит за кафедрой молодого белокурого проповедника Васю, как называла его мать.
— Не заботьтесь о земных благах, дорогие братья и сестры! — горячо говорит молодой проповедник, протягивая руки к верующим. — Легче верблюду пройти через игольное ушко, чем богатому войти в царство небесное...
И тут же Павлик вспоминает, какое красивое демисезонное пальто у Васи, какой хороший у него костюм, а у его жены черная меховая шубка. Павлик видел в витрине магазина такую шубку. Она стоит 400 рублей. А пресвитер, который говорил о том, что Христос и апостолы, ученики Христа, ходили босые, тоже очень хорошо одет. Павлик вспомнил добротную шубу пресвитера, его велюровую шляпу, кожаные перчатки и туфли на толстой каучуковой подошве.
«Говорил, что Христос и его ученики босые ходили, а сам на каучуковом ходу», — с неприязнью, которую он не мог в себе подавить, подумал Павлик.
Мальчик так глубоко задумался, что не услышал стука в дверь.
— Войдите! — встрепенулся он на повторный, более громкий стук.
— Фу, какая темнота! Вы уже спать легли? — раздался голос пресвитера.
— Нет!.. Это я так... Люблю в темноте сидеть... А мамы дома нет...
Павлик торопливо вскочил, включил свет.
— Только смотри, чтобы в темноте темные мысли в голову не приходили. Чтобы дух сомнения, дух отрицания в темноте к тебе не подкрался!.. — Пресвитер наставительно поднял толстый палец. — Гони его прочь от себя, сынок, помни, что никакие мирские науки, никакая мирская слава не заменят божественную благодать. А ты знаешь, кому на земле дается благодать?
— Не знаю...
— Так вот, знай: божественная благодать сходит только на тех, кто свято верит в бога, кто гонит от себя всякие рассуждения и сомнения...
— А вот вы говорили, что Христос босой ходил, а у вас ботинки модные на каучуке, — выпалил Павлик, но тут же потупился.
— Босой... кха-кха, — закашлялся пресвитер, — это ты, конечно, верно подметил... Кха-кха-кха... Я, видишь ли, давно сильно простужен... кха-кха... поэтому на каучуке ношу... В таких ботинках теплее. А где мать-то?
— Мать к больной сестре Агриппине поехала... проведать ее.
— Ну, ладно. Вот видишь этот сверток? Спрячь его куда-нибудь, а потом маме скажешь, чтобы брату Петру его отдала, когда тот придет за ним. Понял? Ну, бог с тобой... Молитву господню читай, когда ненужные мысли в голову лезут...
Пресвитер глубже надвинул шляпу, надел кожаные перчатки и вышел. Возле двери на стуле остался длинный, как бумажный рулон, тщательно упакованный в холстину и опутанный шпагатом сверток. Павлик положил сверток на шифоньер.
Когда Павлик уже спал, вернулась мать, а около полуночи тихо постучался брат Петр. Он осведомился, не оставлял ли ему кто-нибудь посылку.
— Нет, — удивилась Пелагея Семеновна.
— Пресвитер, мама, всегда только пресвитером был? — спросил наутро за чаем Павлик.
— Нет, что ты! Он был замечательный мастер по выделке кож. Проповеднику Васе свое мастерство передал. И тот, хотя и молодой, но, видно, бог умудряет его за усердие в вере, такой хороший мастер стал... А почему ты спросил?
— Просто так... А брат Петр кто?
— Брат Петр сапожник. Самый лучший в городе сапожник. Он теперь патент взял, на дому модельную обувь шьет. Хорошо зарабатывает, хотя налог на него большой...
— На другой день, когда мама ушла из дому, я снял с шифоньера сверток и раскрыл его. Там была кожа. Очень мягкая, светлая, наверно, для женских модельных туфель... — Павлик судорожно глотнул воздух и поднял взгляд на дежурного милиции.
— Где сейчас сверток? — спросил дежурный, торопливо записывая что-то на листке бумаги.
— Я опять все запаковал, как было, и положил на шифоньер. А сегодня утром, когда мама ушла, приходил этот «брат» Петр... Я ему сказал, что не знаю, где мама спрятала, и чтобы он вечером к нам пришел.
— Хорошо. Значит, твоя мама о свертке не знает?
— Нет, я ей не говорил ничего.
— Так вот, не говори ей. А если придет «брат» Петр, отдай ему сверток и ни о чем больше не беспокойся... Иди...
— А вы его сумеете взять? Он здоровущий такой!
— Говорю тебе, успокойся, — улыбнулся дежурный.
Перед вечером снова пришел «брат» Петр.
— Матери опять нет? — Он оглядел комнату.
— А вы знаете, для вас есть посылочка. — Павлик влез на стул, достал с шифоньера сверток, протянул «брату» Петру.
— Ну будь здоров, сохрани тебя бог!.. — «брат» Петр надвинул кепи, взял под мышку сверток и вышел.
«Пусть он тебя сохранит, если сможет», — насмешливо подумал Павлик и вышел следом.
Шагах в сорока от дома «брата» Петра задержал милиционер.
— Вот и не сохранил тебя бог, «брат» Петр, — засмеялся Павлик. — Все вы обманщики...