Шура и Борис часто бродили по узким улочкам и переулкам старой части города, куда лишь приглушенно доносился шум центральных, залитых светом улиц и площадей.
Держась за руки, они тихо шли вдоль каменных оград, увитых виноградом и 113 вьющимися розами. Из домов доносились пение, обрывки разговоров, радио...
Иногда они останавливались у какого-нибудь окна и долго стояли, глядя на мягко просвечивающий из-за занавесей цветной абажур, на картины, темными четырехугольниками выделяющиеся на стенах.
— Эх, Шуренок, нам бы с тобою такую комнатку! — тихо говорил Борис, сжимая худенькую руку Шуры.
— Да... Хорошо бы!.. — отвечала она, и в ее нежном, певучем голосе звучала нотка грусти.
Однажды они долго стояли у дома, который им особенно нравился. Дом находился в глубине сада. Сквозь мощные стволы старых яблонь, сквозь молодые листья виноградной беседки как-то особенно уютно сияли огни на длинной, застекленной веранде, тянущейся вдоль всего дома.
Внизу, у массивных, всегда запертых ворот постоянно журчала и булькала вода в небольшом фонтанчике, возвышающемся над круглым водоемом.
Сквозь щель для писем, прорезанную в калитке, Шура часто наблюдала за нижней частью сада и за большим, упитанным котом, который обычно неподвижно восседал на краю водоема и следил за плавающими в глубине золотыми рыбками.
Порою с веранды доносился женский старческий голос:
— Барсик, Барсик! Поди сюда! Ну, чего ты там сидишь?
Кот даже не поворачивал на зов свою круглую, как шар, голову и продолжал неотрывно глядеть в воду.
Тогда откликался голос мужчины:
— Не идет к тебе, Паша, твой Барсик. Чует моя душа, что опять он, как в том году, всех рыбок повытаскивает... Иди, мяска дам!..
При этих словах старика кот поворачивал круглую голову и неохотно шел к дому.
На этот раз не успела Шура привычно приникнуть глазом к щели в калитке, как калитка распахнулась и показалась фигура полного старика в распоясанной белой рубахе-косоворотке.
— Извините, пожалуйста! — пробормотала Шура и, окончательно теряясь, отступила к Борису.
— Ничего, ничего, молодые люди... — в голосе старика звучали приветливые нотки, — мы с женой давно заметили, что вы нашей хижиной любуетесь по вечерам. А сегодня мы решили вас к себе пригласить, раз вам у нас так нравится. Заходите, чайку попьем...
— Да что вы!.. Нам просто неудобно... — пробормотал Борис.
— Чего там неудобно! Заходите без всякого стеснения. Мы ведь люди простые: что на уме, то и на языке. Я сегодня как раз и свеженького варенья из черешни к чаю подам. Только что сварила, — заговорила, выступая из-за спины старика, маленькая сухощавая старушка.
— Ну, что ж... Зайдем, раз хозяева приглашают? — повернулся к Шуре Борис.
За чаем Борис рассказал гостеприимным хозяевам, что он и Шура два месяца назад поженились, но до сих пор живут отдельно: он — в мужском общежитии, а она — в женском.
Конечно, можно было бы временно приспособить для них чулан, который служит девчатам кладовой для продуктов, а чаще стоит пустой, если не считать щеток и тряпок для мытья полов, которые хранит там комендантша общежития. Он, Борис, мог бы этот чулан утеплить и подготовить для жилья за несколько вечеров, но заупрямилась комендантша, сварливая, несговорчивая женщина.
— Никаких переоборудований в доме не допущу! — заявила она. — Снимайте комнату в частном доме, раз вам жениться приспичило...
— А мы, как походили по частникам, так просто от цен за головы схватились... Один просит за семиметровую комнату 25 рублей в месяц, и деньги давай ему сразу за полгода вперед, а другой за девятиметровую просит 30 рублей в месяц и деньги за год вперед. Где же мы такую сумму возьмем? — грустно закончил Борис свой рассказ.
— Нет в душах у этой комендантши и у хозяев частных домов не только любви к своим ближним, но даже простого сочувствия! — осуждающе покачал головой старик.
Он посидел некоторое время с опущенной головой, как бы обдумывая нечто важное, потом встрепенулся, положил жене на плечо свою руку с набухшими узловатыми венами и тихо спросил:
— Ну как, Паша, возьмем к себе молодоженов? Хватит уж им мучиться... Ты как полагаешь?
— Я полагаю, что надо взять, — живо откликнулась старушка.
— Значит, вам не нужны вперед деньги? Мы можем вам платить помесячно?
Старик встал и широким жестом распахнул дверь веранды, где происходило чаепитие, в одну из комнат. Войдя туда, он включил свет и поманил за собою Бориса и Шуру.
В уютной просторной комнате стояла старинная двуспальная деревянная кровать, круглый стол, стулья с высокими спинками, платяной шкаф и диванчик. На стене у окна — книжная полка. На ней лежала всего одна толстая книга в старом кожаном переплете. Над полкой на стене прибито белое с кружевами полотенце. На нем красным шелком вышиты слова:
«Бог есть любовь».
— Сколько же вы с нас возьмете за эту комнату? — робко осведомилась Шура.
— Ничего нам не нужно, ребятки. Никаких денег мы с вас не возьмем. Живите без всякой квартплаты. Может, когда-нибудь сад вскопать поможете. А нам, старикам, с вами веселей будет. И давайте об этом не будем больше толковать, — твердо сказал хозяин дома и ласково похлопал по плечу остолбеневшего от счастья Бориса.
— Можете уже сегодня и заночевать у нас. Завтра прямо отсюда на работу пойдете. Я вам будильничек поставлю, чтобы не проспали, — заботливо сказала хозяйка.
Когда дверь за стариками закрылась, Шура залилась радостными слезами. Бросившись на грудь Борису, она невнятно, сквозь всхлипывания шептала:
— Да что же это такое, Боря? Может, нам это только снится?
Борис ничего не мог ей ответить. У него в горле тоже стоял комок, и он только молча гладил мягкие, пушистые Шурины волосы.
В воскресенье, ранним утром, когда Шура и Борис еще спали, к ним постучалась Пелагея Петровна.
Пелагея Петровна была в черном шелковом платье и белом кружевном шарфе. Ее лицо было торжественно, празднично.
— Поедете с нами в лес? Цветов, ягод наберем. Целая компания едет. Согласны?
— Согласны! Конечно, согласны! — Шура радостно захлопала в ладоши. — > Боря, вставай! Быстрее!
Через полчаса к дому подкатил крытый брезентом грузовик. Пожилой плотный шофер, приветливо поздоровавшись со всеми, открыл дверцу кабины и помог войти туда Пелагее Петровне. Ее муж, Шура и Борис влезли в кузов, где уже сидели двое мужчин и три женщины с узелками. По дороге шофер подъезжал к нескольким домам и оттуда тоже выходили мужчины и женщины с хозяйственными, туго набитыми сумками или узелками, и садились в машину.
На окраине города возле дома, окруженного высоким зеленым штакетником, машина остановилась и все стали из нее выходить.
— Куда же мы приехали, бабушка? Я нигде леса не вижу, — удивленно спросила Шура.
— В дом молитвы приехали, внученька. Я и дедушка помолимся, а ты и Боря посидите, пение послушаете, а потом отсюда все в лес поедем. Там свадьбу праздновать будем. Брат и сестра наши во Христе браком сочетались.
Говоря это, Пелагея Петровна потихоньку подталкивала Шуру к открытой двери, из которой доносилось тягучее пение мужских и женских голосов. Ее муж под руку с Борисом уже вошел в помещение, и Шура видела, что они осторожно пробираются между скамьями, на которых тесно сидят люди.
Входя в широко распахнутые на обе половинки двери, Шура увидела над ними доску, окрашенную белой масляной краской. На белом фоне синими буквами четко выделялось: «Дом молитвы евангельских христиан-баптистов».
— Но ведь мы же не верим в бога, бабушка!.. И к тому же Боря комсомолец! — Шура умоляюще посмотрела на Пелагею Петровну.
— Эх, внученька! А что дал Боре и тебе ваш комсомол? Кто из комсомола о вас позаботился, когда у вас своего уголка, самого махонького не было? У нас же истинная, а не словесная любовь процветает. Все за одного и один за всех. Все мы — братья и сестры во Христе, а не чужие друг другу люди. По правде божьей живем. Чуть с кем из нас беда, все бросаемся на помощь. Я и дедушка уже тридцать лет евангельскую веру исповедуем. А разве мы плохие люди? Ну, скажи по совести, плохие мы?
— Да что вы! Какие же плохие, когда хорошие! — горячо воскликнула Шура и, увлекаемая Пелагеей Петровной, переступила порог.
Во время длинной проповеди взбудораженная Шура не могла сосредоточиться и из всего, что говорил с кафедры молодой кудрявый проповедник, она запомнила только то, что необходимо возлюбить ближнего, как самого себя.
Потом снова все пели и Шура удивилась тому, какой сильный и совсем молодой голос у Пелагеи Петровны.
Когда пожилой, седой пресвитер объявил день и час следующего моления, все присутствующие встали со своих мест и начали целовать друг друга... Мужчины целовали мужчин, женщины — женщин. И Шуру и Бориса по-родственному обнимали и целовали совсем незнакомые им люди.
Борис внутренне съежился, но не столько от сладких речей и неожиданных объятий незнакомых людей, сколько оттого, что он так легко позволил втянуть себя в такое место.
Увидели бы его ребята... Наверно сказали бы что-нибудь обидное, отвернулись бы от него.
Но вспыхнувшее чувство недовольства самим собой не успело разрастись. Окружившие жениха и невесту радостно возбужденные люди вышли из дома молитвы и увлекли за собой Бориса и Шуру.
За ворогами уже стояли несколько грузовых машин. Пелагея Петровна, ее муж, Борис и Шура сели в кузов той машины, на которой они приехали. Вместе с ними устроились пожилой пресвитер и молодой проповедник.
— Это те молодожены, что у тебя поселились, сестра Пелагея? — ласково спросил пресвитер и, получив утвердительный ответ, крепко пожал руки смутившимся Шуре и Борису. Его примеру последовал молодой проповедник.
В лесу, на поросшей крупными ромашками поляне, как по волшебству, забелели расстеленные по траве скатерти, на которых появились холодные и горячие закуски. Последние, а также и чай подогревались в стороне, за кустами, на деловито шумящих примусах. Между блюдами и тарелками стояли бутылки с фруктовой и минеральной водой.
— А где же вино, бабушка? Ведь сегодня свадьба, — шепнула Шура Пелагее Петровне.
— Наша вера не разрешает нам пить вино, курить, впадать в разврат. Поэтому наши братья и сестры счастливо живут в браке, — объяснила Щуре старуха.
После обильной и вкусной еды все снова стали хором петь баптистские гимны.
Здесь, в лесу, под ясным июньским небом, среди тихого шелеста листвы, Шура и Борис почувствовали, как проходит та скованность, которая охватила их в молитвенном доме, и они с любопытством стали вглядываться в лица «братьев» и «сестер».
Пелагея Петровна сразу заметила это и тут же присела на траву рядом с ними, обхватила за талию и привлекла к себе Шуру:
— Ты видишь, внученька, сколько у нас молодежи. Не только мы, старики, пришли к господу, но и люди молодые всем сердцем служат ему. Ты посмотри на только что сочетавшихся браком брата Василия и сестру Нину. Брат Василий фельдшером работает. У своих родителей жил, пока был холостой. А у них всего одна комната в четырнадцать метров. Отец, мать, он да еще две младших сестренки — школьницы. Куда же ему еще жену свою взять? Родители, правда, против этого не возражали, но не удалось прописать ее на такую малую площадь. И к ней Васе идти нельзя было потому, что некуда: она сама в общежитии медицинского училища живет, учится на последнем курсе. Вот и мучились бедные, пока в общине нашей об этом не узнали. А как узнали, пошли к нему брат Петр и сестра Анастасия. Видишь, вон под кленом на пеньке рядом сидят? Так вот, пришли они в квартиру к фельдшеру, познакомились с ним, с его стариками и говорят: «Бери, голубок, участок и стройся, чтобы было куда молодую жену привести». Он даже руками всплеснул и сказал таким жалостным голосом: «Да разве же мне осилить такое дело? Отец мой стар, болеет и помогать при постройке дома не сможет. И материалов строительных не достать, и транспорта для их перевозки тоже... Я сам на работе по горло загружен. А нанять людей у нас средств таких нету».
Ну, тут брат Петр ему отвечает: «Ты, милый человек, знай одно — об участке похлопочи. А материалы доставать и строить добрые люди помогут».
Удивлялся, конечно, фельдшер очень сильно, не верил этим словам, но участок выхлопотал. Тут сразу наша община стала ему помогать. У нас среди братьев шофера есть. И все на грузовых машинах работают. Это они нас сегодня сюда привезли. Пресвитер тогда их всех к себе вызвал и сказал, что нужно строительный материал на такой-то участок доставить.
И вот фельдшер ахнуть не успел, как гора камня на участке выросла. Досок для полов, дверей, толя для крыши мы тоже ему достали.
— И дом уже готов? — спросил Борис.
— Достраиваем...
В этот вечер Борис долго не мог уснуть и ворочался с боку на бок. Он не мог забыть рассказ квартирной хозяйки об уловках баптистов, способных украсть у государства строительные материалы, чтобы построить дом человеку, которого они хотят втянуть в свою секту. И он тревожно думал о том, что, очевидно, его и Шуру тоже будут стараться опутать так, как фельдшера и его жену. От этих мыслей Борису стало жутко и он разбудил Шуру. Они долго шептались в темноте, боясь, как бы не услышали в соседней комнате хозяева.
— Уйдем, Шуренок, отсюда в общежитие. Гадко оставаться у таких.
Шура в ответ только всхлипывала.
А Борис продолжал убеждать:
— Пойми же, Шуренок, государство они обкрадывают. Сама ведь ты слышала рассказ хозяйки как построили дом фельдшеру. Ясно, откуда шофера добывали строительный материал, со строек утащили.
— А куда же мы, Боренька, денемся?.. — глотая слезы, шептала Шура. — Опять по общежитиям будем врозь жить... не могу, не буду больше врозь... Ведь скоро у нас маленький будет. Сейчас я уже точно знаю. Врач вчера это подтвердила.
Шуре и Борису в их новом жилище очень не хватало радио. Они привыкли у себя в общежитии и засыпать и просыпаться под звуки радио.
Сразу же после получки Борис купил крошечный репродуктор «Малютка».
— Вот полюбуйся, Шуренок, что я принес! — Борис сначала повертел запакованным в бумагу репродуктором, а потом развернул бумагу.
— Ах! Репродуктор! У нас будет радио!
Шура повисла на шее у Бориса.
Скрипнула дверь, вошел без стука хозяин. Он молча показал пальцем на полотенце с вышитыми красным шелком словами: «Бог есть любовь», на лежащую на книжной полке библию, потом указал на репродуктор.
Шура и Борис недоумевающе следили за движениями его руки.
Хозяин снова поочередно указал на все три предмета, потом разгладил седые усы и наставительно произнес:
— То и это несовместимо, дети мои!
— Про что вы, дедушка? — робко спросила Шура.
— Про то, что несовместим голос бесовский, кричащий с утра до ночи о суете мирской, о греховных усилиях человеческих— стать мудрее бога — с этой книгой боговдохновенной и с этим изречением. Нельзя, дети мои, в одном жилище держать и то и это. Да не сочетается несочетаемое!
Старик помолчал, потом потянулся к репродуктору, взял его под мышку.
— Деньгам пропадать, конечно, не следует. Деньги на дороге не валяются. Пойду сейчас сдам обратно в магазин... — Он направился к двери.
— В магазине не берут обратно проданные товары, — с трудом выдавил из себя Борис.
— А в каком магазине ты брал? — осведомился хозяин.
— В магазине культтоваров на улице Гоголя.
— Ну, там у меня возьмут обратно! — старик довольно усмехнулся. — Там Наша сестра Марфа работает.
Когда старик ушел, Борис и Шура, ошеломленные, долго не могли произнести ни слова. Потом Борис сказал:
— Это, Шуренок, только начало, вскоре они за нас всерьез возьмутся. Одной перекопкой сада и ежедневной поливкой не отработаем квартиру. Им наши души уже надобны.
Шура только глубоко вздохнула.
Стояло необыкновенно жаркое лето. Но дни палящего зноя перемежались с днями, когда на землю обрушивались потоки дождя. И омытая щедрым дождем зелень снова радовалась солнцу.
Колхозам не под силу было убрать богатый урожай, и городские предприятия и учреждения начали спешно посылать людей на уборку.
— Меня в колхоз посылают, Боря. Послезавтра едем. Нужно готовиться к отъезду, — сказала, придя с работы, Шура.
— А в какой колхоз ты едешь?
— В «Прибрежный».
— Жаль, что не вместе поедем, — огорчился Борис. — Меня с ребятами в «Горный» завтра с утра направляют.
— Что же ты молчал! — захлопотала Шура. — Нужно скорее постирать тебе рубашки в дорогу.
Когда на второй день Шура вернулась с работы и начала сама собираться, Пелагея Петровна приступила к ней с разговором:
— А ты подумала, внученька, как на тебе работа в колхозе отразится?
— Почему отразится? — удивилась Шура.
— А как же не отразится? Вспомни, как тебя месяц назад радикулит схватил. Криком кричала. А в колхозе на сырой земле ночевать придется и тяжести большие подымать будешь. Ты сама ведь мне сказала, что уже в положении... И ребеночка потревожишь. Дома лучше посиди, отдохни...
— Да как же я, бабушка, дома могу посидеть? На работе ведь я, не домохозяйка. Да и домохозяек молодых тоже посылают в колхоз, у которых детей нет. Стыдно отсиживаться мне!.. Все подружки мои едут... — промолвила Шура.
— Ну и пускай с богом едут, а ты себя побереги. Для маленького должна себя поберечь, коль о себе думать не хочешь. Не пущу тебя и все. Матери у тебя нет, я вместо нее у тебя теперь. Перед богом за тебя и за дитя, которое должно прийти в мир, отвечаю. Я завтра на дом врача вызову.
— Уж так она, бедная, по ночам с этим радикулитом мучается, — певучим голосом рассказывала участковому врачу Пелагея Петровна. — И я не сплю по ночам от ее стонов. Полежу, полежу, да и встану, к ней подойду. То грелку ей поставлю, то растирания своего дам. Так всю ночь обе и промаемся... — старуха шумно вздохнула.
— Да. я помню, вы у меня амбулаторно лечились от радикулита, — сочувственно сказала врач. — У вас к тому же, кажется, температура повышена, — добавила она, — глядя на пылающие щеки потупившей глаза Шуры. — Термометр есть у вас? Давайте измерим. Я не захватила с собой.
— Да, да, доктор! Температура у нее уже три дня повышенная, — подтвердила Пелагея Петровна. — Я ей свой градусник давала. Только вчера вечером разбила я его. Хотела стряхнуть, чтобы ей поставить, и упустила... Да и так, доктор, видно, что есть у нее жар. Грипп, верно, вдобавок к радикулиту подхватила. Вон как. щеки горят у моей квартирантки сегодня! А вообще то она всегда бледненькая. К тому же еще и в положении сейчас...
— Хорошая у вас квартирная хозяйка! Иная мать такого внимания не проявляет. Полежите в постели. Необходим постельный режим, так как у вас, возможно, и грипп начинается, — сказала врач, выписывая рецепты и бюллетень. — Лежите с Грелкой. Принимайте эти порошки и капли сердечные. Сердце у вас пошаливает. А я через несколько дней навещу вас.
Когда врач ушла, Шура заплакала.
— Ну что плачешь, дурочка? Знаю, знаю, что у тебя в мыслях — мол, стыдно, грех так поступать, мол, бабушка на путь лжи тебя наталкивает... Эх, ты, глупышка! Несмышленый ты еще младенчик, а рассуждать пытаешься... — Старуха села рядом, обхватила вздрагивающие плечи Шуры. — Есть, милая моя, ложь пагубная, греховная и есть ложь святая, ложь во спасение... Наша с тобой сегодняшняя ложь врачу и есть самая что ни на есть святая ложь, ибо то время, которое ты будешь на бюллетене, не пропадет у тебя даром. Вместо того, чтобы в колхозе надрываться, ты для бога постарайся. Сейчас в доме молитвы к концу ремонт подошел. Нужно теперь полы, двери, окна от известки отмывать. А потом и у пресвитера в доме побелку сделать нужно. Вот на этой ниве божьей и потрудись. А если врач зайдет, я скажу, что соседка тебя в баню повела поясницу пропарить. Врач мне верит. Она и без тебя бюллетень продолжит... Об этом можешь не беспокоиться. А как стемнеет, в молитвенный дом тебя отвезу. Там и ночевать будешь, пока блеск не наведете и в доме молитвы и у пресвитера. Две старушки тебе помогать будут. Я тебе еду привезу. А ты не ленись, потрудись для господа!..
Весь день старуха не спускала глаз с Шуры, ходила за ней по пятам. А когда стемнело, к дому подъехала машина. Пелагея Петровна передала шоферу узел, в котором была приготовлена постель, и велела Шуре собираться.
У Шуры было такое ощущение, словно она попала в западню, из которой нет выхода. Ведь как будто так просто — сказать шоферу, чтобы он остановил машину, и выйти. Так нет же, не просто это, когда рядом сидит Пелагея Петровна и караулит.
Шура зябко поеживается, хотя зной и к ночи не спадает — ей кажется, что Пелагея Петровна читает ее мысли.
В доме молитвы две старухи отмывали окна. Шуре велели мыть забрызганный известкой пол. Завтра его будут красить.
— Трудись, трудись, доченька, — наставляли ее старухи, — ляжем попозже, а завтра поутру пойдем уборку делать в дом к пресвитеру, тут же во дворе.
Отмывать пол после известки было трудно, у Шуры разломило поясницу. Время от времени она поднимала голову и глядела на небо за окнами. Издалека доносились людской говор, смех, обрывки песен.
Недалеко отсюда была жизнь, люди веселились, а она ползала с тряпкой в руках по полу помещения, в котором скоро опять соберутся на моление все эти странные люди.
Шуре обидно: в детстве ей рассказывала бабушка, как тяжело приходилось бытв у господ в услужении. Но тогда было другое время, это было до Советской власти. Почему она, советская девушка, работница, должна мыть полы каким-то баптистам, о которых она недавно ничего не знала, не ведала?
И у нее возникает злость, но уже не на баптистов, а на себя самое. Как это она могла позволить вовлечь себя в такую ложь!
Завтра девчата все в колхоз поедут урожай собирать, а она полы моет баптистам, а потом будет оправдываться, что на больничном была.
«Эх, — говорит сама себе Шура, — до чего же я докатилась... Прав был Борис, когда уговаривал уйти от стариков, заманивших нас к себе». Ей теперь уже противен просторный, уютный дом, где они живут из милости.
Там все фальшиво. Шура вспоминает, как недавно, когда она работала во вторую смену, старики взяли ее на базар помогать им продавать фрукты.
Шуре было нестерпимо стыдно, она не смела поднять глаза на покупателей. Старики запрашивали самую высокую цену, и ей было страшно при мысли — вдруг знакомые девчата увидят ее за весами.
А в воскресенье у хозяев на обеде был пресвитер и без намеков, как прежде, а совершенно открыто сказал Борису и ей, что пора им принять крещение и нести слово божье в «грешный мир». А так как среди «грешного мира» им ближе всего общежитие, где они прежде жили, то именно там и должны «ловить души» и делать «добрый посев».
Мысли Шуры уносятся в общежитие. Там ее подружки сегодня раньше легли спать, ведь им на рассвете нужно ехать в колхоз.
Шура бросает тряпку посреди пола, выпрямляется и начинает с себя снимать старый халат, который ей дала Пелагея Петровна.
— Ты что же это, доченька? Неужто так быстро притомилась? — всполошились старухи.
— Вы, бабки, тут без меня управляйтесь, а я пошла...
— Куда, куда ты? Бог с тобой. Даже половины пола не вымыто. А вдруг пресвитер наведается сюда посмотреть, как работа спорится.
— Пусть пресвитер и домывает, — отвечает Шура и чувствует, как в ней пробуждается озорная девчонка.
— Что такое ты говоришь? Страшно тебя слушать. Помолись богу, попроси у него прощения.
— Ну вот вы и молитесь, бабки, а я жить хочу. Слышите, жить хочу! Так и передайте пресвитеру и Пелагее Петровне.
Шура бросает на пол грязный халат и выбегает на улицу. Она пробегает квартал, два, три и никак не может остановиться. Но не потому, что она боится, что кто-то может ее догнать и вернуть домывать грязный пол в молитвенном доме. Она никого сейчас не боится. Она спешит потому, что ей хочется скорее в свое общежитие, к подругам.
Своим шумным вторжением Шура разбудила девушек, которым в эту ночь так И не пришлось снова уснуть. Но никто не сетовал на Шуру. До самого утра шел душевный разговор. Девушки были счастливы, что их подруга вернулась.
Была уже осень, когда Шура и Борис приехали из колхоза. Из письма Шуры Борис знал о ее решении уйти от стариков.
Теперь они вернулись — каждый в свое общежитие.
В субботу вечером девчата долго о чем-то шептались между собой. Шура, только что расставшись с Борисом на лестнице, не обратила внимания на их перешептывания.
Проснулась она от шума. Шум был совсем рядом: где-то стучали, вбивали гвозди, слышно было, как пилят доски. Но весь этот шум покрывал разъяренный голос комендантши. Потом все смолкло.
Шура протерла глаза и удивилась — девушек в комнате не было, кровати застелены, а на столе записка: «Шура! Сегодня воскресник. Не опаздывай. Иди в общежитие к ребятам. Там наши девчата помогают наводить порядок».
Шура быстро оделась и поспешила в мужское общежитие. Но там только начали просыпаться. Любители спорта занимались на спортплощадке. Среди них был Борис. Через несколько минут все обсуждали таинственную записку о воскреснике в их общежитии.
Одни предлагали пойти к девушкам и выяснить, кто так подшутил над Шурой, а другие предлагали отправиться раньше в кино, а потом к обеду нагрянуть туда. Так w поступили.
Когда ватага ребят с Борисом и Шурой ввалилась в женское общежитие, девушки были принаряжены. В самой просторной комнате накрывали праздничный стол.
Ребята удивленно зашумели, но вдруг заметили в углу с газетой в руках секретаря парткома строительства Арсентия Кузьмича и умолкли.
Арсентий Кузьмич был небольшого роста, худощавый, седой. Деятельный, энергичный, он, однако, всегда старался оставаться в тени и даже на собраниях не любил занимать места в центре стола. И невольно получалось так, что в его присутствии все не только внешне, но и внутренне подтягивались. Так и сейчас ребята сразу, присмирели.
А он, как ни в чем не бывало, сверкнул по-юношески озорными глазами из-под очков и дружелюбно сказал:
— Что же вы, молодые люди, к девушкам в гости пришли, к воскресному обеду подоспели, а с пустыми руками явились— без конфет, торта, печенья и... вина.
— Арсентий Кузьмич, мы не ослышались насчет вина? — воскликнули сразу несколько голосов.
— Да, да, не ослышались. Сегодня разрешается и вино.
— Так мы это мигом, магазин за углом.
Когда через полчаса уселись за стол и было налито вино, Арсентий Кузьмич поднялся.
— Первый тост за новоселье, за хозяйку и хозяина.
Девушки сидели тихо, ничем не проявляя удивления, зато парни не понимали, о чем речь.
— О чем толкует Арсентий Кузьмич? — стали переговариваться Борис й его товарищи.
— Но, — продолжал таким же спокойным тоном Арсентий Кузьмич, — прежде всего надо, чтобы хозяйка и хозяин пригласили гостей в свою комнату.
— И вот, дорогие гости, — торжественно произнес парторг, — разрешите вручить ключи.
Арсентий Кузьмич достал из кармана два одинаковых ключа и, выйдя из-за стола, подошел к Борису и Шуре и протянул им ключи.
Тут девушки не выдержали, вскочили и стали обнимать и целовать растерявшуюся, недоумевающую Шуру.
Девушки повели всех в коридор к чулану и остановились перед новой дверью.
— Ну, открывай, хозяин, — приказал Борису Арсентий Кузьмич.
Борис, ничего не понимая, послушно вставил ключ в замочную скважину и открыл дверь.
И тут друзья Бориса ахнули: прежний захламленный чулан был превращен в уютную, как бы давно обжитую комнату.
В ней было все необходимое — стол, стулья, шифоньер, диван, полки для книг и даже несколько горшков с комнатными цветами.
— Вот кто все это затеял и провернул, — показал на девушек Арсентий Кузьмич. — А теперь, хозяева и гости, несите сюда закуски, вино и стулья еще прихватите. В тесноте да не в обиде.
Когда все разместились, кто на стульях, кто на диване, а кто даже на подоконнике, Арсентий Кузьмич продолжил прерванный тост.
— С новосельем вас, дорогие хозяева! Не обессудьте за скромное жилье. Это, конечно, временное явление, потому что к началу будущего года войдет в строй новое пятиэтажное общежитие. Там молодоженам отдельные комнаты предоставим. Вас в первую очередь обеспечим, потому что вас скоро трое будет.
Арсентий Кузьмич еще что-то хотел сказать, но ему не дали говорить. Все кинулись обнимать его. А Борис и Шура стояли, держась за руки, не в силах выразить свою благодарность. Их переполняла радость возвращения.