Только что взошло солнце. Лес, уже тронутый красками осени, стоял тихий, задумчивый. Но вот дрогнули, закачались ветки на деревьях. Это промчалась белка, испуганная каким-то необычным шумом.
Сквозь чащобу пробирался человек. Правой рукой он раздвигал кустарник, левой вел на поводке молодого пойнтера.
Цепкие ветки хватали идущего за одежду, как бы желая остановить, царапали лицо, но он, склонив рыжеволосую голову и что-то бормоча сквозь зубы, упрямо шел лесным бездорожьем.
Наконец, чаща поредела. Забелели стволы березовой рощи.
Путник остановился, вытер рукавом красное потное лицо, тяжело перевел дух. Собака села, прижавшись к его ноге.
Человек вынул из кармана кусок сахара, бросил собаке.
Потом он крепко привязал собаку к дереву на таком коротком поводке, что голова ее касалась ствола.
Вынув нож, человек одним взмахом отсек у собаки кусок бедра и стал рвать зубами, и, давясь, глотать вместе с шерстью кровавое дымящееся мясо.
Отчаянный собачий вой и визг понеслись по лесу...
— Ты, слышишь, Никита, никак волк собаку дерет? — Старший объездчик прислушался к далекому собачьему вою.
— А, может, бродячая в капкан попалась, Тимофей Гаврилович? Воет вроде бы возле Богучаровой рощи, а мы там вчера капканы поставили, — отозвался его помощник, дюжий парень с добродушным лицом.
— И то может быть. Поехали, поглядим...
Старший объездчик поскакал по лесной тропе, младший последовал за ним.
— Ты что же это, сукин сын, делаешь? Бери его на мушку, Никита!
Никита послушно вскинул старую винтовку, прицелился в рыжеволосого.
— Говори, подлец, зачем животное истязаешь?
Старший объездчик занес плетку над головой пойманного.
Тот заслонился рукой, забормотал глухо:
— Сатана, сатана в мою собаку вселился... Откровение мне было... Дух мне ночью явился и вещал: «Раб божий Алексей. в твоего пса князь тьмы вселился. Съешь пса живым, и ты уничтожишь дьявола, избавишь род людской от извечного врага сатаны». Вот я и выполняю веление духа...
Пойманный через плечо указал на издыхающее животное.
— Вот оно что!.. Из сектантского гнезда гадюка попалась!.. До чего дошли, паразиты! Уже живых собак лопают. Моя теща к сектантам повадилась ходить. Ну, я ей теперь мозги вправлю! Эй, подлая душа, слушай мою команду: иди по этой тропке, да поживее! Иди, иди, не то конь пятки оттопчет. В сумасшедший дом тебя отправим, раз к тебе по ночам духи в гости приходят... Там тебе место!
— А как с собакой быть, Тимофей Гаврилович? — хрипло спросил Никита. Он так побледнел, что над верхней губой ясно обозначился пушок пробивающихся усов.
— Как с собакой? Пристрелить придется. Видишь, кровью вся истекла. Все равно не выживет...
Старший объездчик тронул лошадь, поехал по тропе, впереди шагал рыжеволосый.
Никита, еще сильнее побледнев, стал старательно целиться. Три выстрела долгим эхом прокатились по лесу...
В психиатрической больнице у сектанта пятидесятника Федорова установили параноидную форму шизофрении с бредовыми идеями и наплывом галлюцинаций.
Через неделю после помещения в больницу Федоров стал настойчиво требовать, чтобы его осмотрела заведующая буйным отделением, но не в той палате, где он лежал, а в своем кабинете.
— На что вы жалуетесь? — ласково спросила психиатр Людмила Петровна Добролюбова.
Она сидела, отдаленная от больного большим письменным столом и из-под полуопущенных ресниц внимательно наблюдала за ним.
Пожилой опытный санитар Иван Иванович, работающий свыше двадцати лет в психиатрической больнице, стоял за неплотно прикрытой дверью кабинета, готовый в любую минуту прийти на помощь врачу.
— Я жалуюсь на то, что у меня нет евангелий. Я всегда на сердце священную книгу носил, никогда с нею не расставался, а здесь отобрали ее у меня...
Федоров поднял голову. Его темные мрачные глаза впились в лицо врача. Потом он обвел глазами кабинет и задержался взглядом на гипсовом бюсте Павлова, стоявшем на подоконнике.
— Не волнуйтесь, Федоров. Сейчас вы должны дать себе полный отдых. Ни у кого из больных в этом отделении нет книг. Потом, когда вы подлечитесь, успокоитесь, тогда другое дело, — мягко возразила врач.
— Сатана внушает тебе, женщина, чтобы ты лишала меня священной книги, томила голодом духовным, — порывисто заговорил Федоров. — Живет он у тебя в этой комнате, а ты об этом ничего не знаешь...
«До чего же систематизированный и эмоционально насыщенный бред, — подумала Добролюбова. — И всегда в бреду сектантов участвует дьявол, борьба с ним... Результат изуверских молений...»
Она вспомнила двух молодых пятидесятников, находившихся у нее на излечении три года назад. Основательно пришлось ей с ними повозиться... Ежедневно они подолгу стояли на коленях, взывая к богу, чтобы сошел на них дух святой, корчились, тряслись, а потом в исступлении начинали «беседовать» с богом, то есть выкрикивать тарабарщину...
Добролюбова вздохнула и серьезно сказала Федорову:
— Это мой кабинет. Уходя, я запираю его, и ключ всегда при мне. Успокойтесь, тут никто не живет. Вы в полной безопасности.
— Ты так полагаешь? — Федоров насмешливо улыбнулся. — Вот и ошибаешься. Не удалось мне злого духа уничтожить и он решил у тебя схорониться. Но твое счастье, что рядом с тобой, незрячей, оказался я, кого господь сподобил видеть духов злых и духов добрых. Я вижу их даже тогда, когда они входят в тела людей и животных или в предметы неодушевленные. Говорю тебе, в этой комнате обитает дух зла.
Федоров погрозил кулаком в направлении окна, часто задышал. Зрачки его расширились, руки судорожно задвигались по столу.
Врач три раза кашлянул. Это был условный знак. Санитар открыл дверь кабинета, деловито вошел, обратился к Добролюбовой:
— Извините, доктор, что помешал. Вас дежурный врач срочно просит в пятую палату.
— Уйди, посланец ада! Не мешай мне спасти эту несчастную! — Федоров скрипнул зубами, метнул на санитара злобный взгляд.
— А разве я мешаю? — санитар широко улыбнулся. — Ты посиди тут, подожди. Доктор скоро вернется.
— Значит, хотите меня с князем тьмы один на один оставить? Думаете, в единоборстве с ним побежден буду? Ошибаетесь! Господь — сила моя, кого убоюся? Господь — крепость моя, кого устрашуся?
Федорову не хватило дыхания и он закашлялся.
Санитар сделал знак глазами, врач вышла.
— Не убоюсь сатаны, в каменном истукане убежище нашедшего! — взвизгнул Федоров.
Он ринулся к окну и, подняв над головой бюст Павлова, грохнул его об пол, хохоча, заплясал на осколках...
Иван Иванович обхватил сзади яростно сопротивляющегося Федорова.
— Миша, Вася, сюда!
По коридору послышался топот спешащих на помощь санитаров.
После лечения Федорову стало лучше: прекратились галлюцинации, сон стал спокойнее. Днем он подолгу сидел у окна с толстой железной решеткой, греясь в лучах осеннего солнца. Вдали по дорожкам больничного сада гуляли под присмотром санитарок больные из тихого отделения. Федоров смотрел на них, следил, как, трепеща, падали с деревьев золотые и багряные листья. Ни о чем не хотелось думать. Просто было приятно сидеть и впитывать всем телом солнечное тепло.
Когда кто-нибудь из обитателей буйного отделения начинал шуметь, Федоров досадливо морщился, затыкал уши. Хотелось тишины, покоя, хотелось, чтобы все время грело осеннее нежаркое солнце.
— Позвольте мне немного во дворе погулять, — попросил Федоров врача.
— Пусть погуляет. Я его покараулю. Он совсем спокойный стал. Людмила Петровна сегодня говорила, что пора его в тихое перевести, — вмешалась недавно поступившая в психиатрическую больницу санитарка, дюжая женщина со скуластым, замкнутым лицом.
— Давай немножко погуляем, а то, небось, ходить разучился...
Санитарка, взяв Федорова под руку, повела его в огороженный высоким забором небольшой внутренний дворик.
— Ходи, ходи, разминай ноги! — Она понизила голос. — Пора тебе на волю, брат Алексей! Божье дело ждет тебя, а ты тут зря время теряешь... Что на меня уставился? Слуга ты богу или не слуга? Говори!
— Слуга... Конечно, слуга!..
Федоров стал тереть лоб обеими руками. Казалось, что в благодатную тишину, которой он был переполнен, ворвалась нота, резкая, требовательная. Как будто задал тон хору их регент...
Регент... Хор... Моления... Тайные собрания общины пятидесятников на краю города в заброшенном заколоченном доме, где тихому заунывному пению «братьев» и «сестер» вторит воющий в разрушенной печи ветер...
Все сразу вспомнилось Федорову, и он, воровато оглянувшись, сжав руку санитарке, шепнул:
— А ты кто будешь?
— Сестра твоя во Христе... Община Меня сюда прислала, чтобы я помогла тебе освободиться.
— А как освободиться из темницы адовой? Всюду тут запоры, замки, решетки на окнах...
— Не беспокойся. Все будет сделано.
Я целую неделю в паре с санитаром Иваном Ивановичем ночью буду дежурить. Подсыплю ему в чай порошку сонного, а тебе двери и калитку отомкну. В переулке нас будет ждать «брат» из общины на своей машине. Уедем далеко отсюда.
Утром, около пяти часов зазвонил телефон в квартире врача Добролюбовой.
Людмила Петровна проговорила сонным голосом:
— Да, я... Слушаю...
Но тут же ее рука, державшая телефонную трубку, задрожала, и она крикнула, забыв о спящем муже:
— Убежал?! Федоров?! Да как же это могло случиться?
Кое-как одевшись, Добролюбова поспешила в больницу.
Растерянный Иван Иванович рассказал, что с вечера вдруг крепко уснул и проспал до половины пятого. Проснувшись, он обнаружил, что входная дверь в буйное отделение отперта и исчез больной Федоров. Вместе с ним исчезла и новая санитарка.
А через несколько недель за много сотен километров от этих мест, в небольшом приволжском городке, возникла община запрещенной законом секты пятидесятников-трясунов. Духовным вождем общины стал «брат» Ксенофонт, рослый рыжеволосый человек с темными, горящими мрачным огнем глазами, недавно появившийся в городке. Его всюду сопровождала «пророчица» Агния, скуластая, широкоплечая женщина.
Верующие вскоре узнали от нее, что «брат» Ксенофонт безмерно отмечен «божественной благодатью» и обладает великим даром ясновидения и общения с духами, с которыми он запросто видится каждый день.
Во время молений «брат» Ксенофонт был неутомим. Все его духовные чада лежали вповалку на полу, вымотанные изуверским молением, и лишь он продолжал корчиться, трястись и беседовать с богом на «ангельском языке».
Это был Федоров.
Его обнаружили только через несколько месяцев и снова поместили в психиатрическую больницу.