Василий Кузьмич получил странное письмо от старого фронтового друга.
Дружба, возникшая под пулями в дни Великой Отечественной войны, не слабела с годами. И хотя друзья жили далеко один от другого: Василий Кузьмич — в Ленинграде, а Иван Митрофанович — в маленьком, утопающем в садах городке, неподалеку от Черного моря, они раз десять за год обменивались письмами.
Письма ленинградца Василия Кузьмича были более содержательны, потому что он зачастую подробно описывал другу события из жизни большого города. Любил Василий Кузьмич также исписать три-четыре страницы о сокровищах Эрмитажа и Русского музея, где он нередко бывал.
«Ну и здорово же ты все описываешь, Вися! Мы все твоими письмами зачитываемся. Особенно Нина. Она из них даже для школьного сочинения выписки делала. Вроде бы ты не рабочий человек с шершавыми ладонями, а писатель. Раздразнил ты мою дочку, так и рвется в Ленинград», — писал Иван Митрофанович.
Но так складывалась жизнь, что Иван Митрофанович никак не мог выбраться с дочерью в гости к другу. Частенько денег не хватало, ведь, кроме старших Николая И Нины, еще двое малышей, а зарплата кассира артели инвалидов была невелика. Потом начала болеть жена.
Вскоре материальное положение семьи улучшилось; сын Николай устроился бухгалтером в крупный совхоз неподалеку от их городка. С тех пор в письмах Иван Митрофанович часто рассказывал другу о сыне. Он с гордостью сообщал, как хорошо справляется Николай, несмотря на молодость, со своей ответственной работой, как не нахвалится им директор совхоза.
Василий Кузьмич радовался за друга и все собирался к нему в гости. За годы, прошедшие после окончания войны, Василий Кузьмич дважды его навестил, но ездил к нему один: оба раза его отпуск не совпал с отпуском жены.
Теплые края понравились Василию Кузьмичу. И часто потом в пронизывающие серые дни ленинградской осени он вспоминал, как в это же время ласково грело солнце в маленьком южном городке, как ярко алели за окном высокие канны и золотились виноградные кисти.
— Ноги разломило от сырости. Хорошо бы сейчас к Ване махнуть! — мечтательно говорил жене Василий Кузьмич.
И вдруг пришло известие о нечаянной-негаданной беде. Николай, старший сын друга, совершил растрату, его судили и дали восемь лет.
«Если бы ты знал, Вася, как тяжело и стыдно мне теперь, — писал Иван Митрофанович. — Веришь, стыжусь на улице людям показаться. Некоторые жалеют меня, а есть и такие, что в спину громко говорят: «Не пошло впрок сынку учение. По-ученому так хапнул, что за решетку сел». Я разве учил его этому? Марья Гавриловна моя начала было выздоравливать, а как стряслась эта беда, опять слегла».
Через месяц в Ленинград пришла телеграмма, в которой Нина извещала о смерти матери.
С тех пор Василию Кузьмичу изредка писала только Нина. Письма ее были немногословны. Она сообщала, что все живы и здоровы, но отец сильно тоскует.
Василий Кузьмич понимал душевное состояние друга, которому теперь не до переписки. Но сам продолжал аккуратно писать ему, чтобы хотя бы немного отвлечь от грустных мыслей.
И вот теперь, спустя восемь месяцев после смерти Марии Гавриловны, от Ивана Митрофановича пришло очень странное, совсем непонятное письмо.
— Никак не пойму, Поля, — сказал жене Василий Кузьмич, — что Иван хотел сказать этим письмом?
И он снова, в который уже раз, прочитал вслух несколько фраз, неразборчиво написанных на листке зеленоватой почтовой бумаги.
«Дорогой Вася, друг мой давнишний!
Как болею я душой за тебя и за семью твою! Как не хочу я, чтобы постигла вас смерть при всеобщей гибели, от которой не будет спасения тем, кто не прозреет вовремя. Приезжай срочно ко мне, может, тогда спасешься. Твой друг, долгие годы живший слепым, а ныне прозревший, Иван Калабухов».
А внизу была приписка Нины:
«Дядя Вася, родной, приезжайте! Отец послал меня на почту с этим письмом, а я его вскрыла и пишу вам. Отец погибает. Писать, что с ним, я не могу. Если приедете, то сами все увидете. Нина».
— Что за всеобщая гибель мира? — пожал плечами Василий Кузьмич.
— Может, это он о войне пишет? — предположила жена. — Обстановка вокруг Кубы накаленная.
— Допустим, ты права, но почему тогда он пишет: «Приезжай ко мне, может, тогда спасешься»?
— Возможно, он считает, что в их городке безопаснее, чем у нас, в Ленинграде? А знаешь что, Вася, поезжай-ка ты к нему. Попроси отпуск за свой счет на недельку.
— Я и сам так думал. По приписке Нины видно, что там дело серьезное, — озабоченно сказал Василий Кузьмич.
На юге весна была в разгаре. Было тепло, пахло распускающимися почками. Южные крупные звезды уже зажглись в небе, когда автобус въехал в городок.
Василий Кузьмич в Ленинграде с вокзала дал телеграмму о выезде и теперь оглядывался, ища глазами высокую, слегка сутуловатую фигуру Ивана Митрофановича. Но его нигде не было видно.
Помня дорогу, Василий Кузьмич двинулся в путь, но тут его тронула за рукав высокая девушка.
— Неужели это ты, Нина? Здравствуй! Ну, и выросла же ты!..
Лицо Нины без слов сказало Василию Кузьмичу, что в семье друга неладно. На юном лице девушки была такая горькая озабоченность, такая растерянность сквозила в ее движениях, что у Василия Кузьмича заныло сердце, и он решил, что надо начинать не с расспросов, а с ободрения.
— Не вешай голову, Нинок! — сказал он, ласково потрепав девушку по худенькому плечу. — Когда мы с твоим отцом воевали, бывали такие моменты, что нам казалось — уже все кончено, нет спасения, гибель пришла. Но мы напрягали все свои силы — и гибли не мы, а враги. Ты мне сейчас расскажи, что случилось с отцом, а потом мы решим, как бороться с бедой.
— Ох, дядя Вася, трудно будет бороться! Я пробовала и ничего у меня не вышло...
Голос Нины поразил Василия Кузьмича еще сильнее, чем ее вид. Это был голос уставшего, потерявшего всякую надежду человека.
— Да что же у вас творится, голубушка ты моя?! — Василий Кузьмич обнял Нину, привлек к себе.
Захлебываясь слезами и прижимаясь к груди старого отцовского друга, Нина, наконец, выговорила:
— К сектантам отец ушел...
— Это как же ушел? И вас всех бросил?
Василий Кузьмич остановился, выпустил из рук чемодан с подарками. У него перехватило дыхание. Он хотел расстегнуть пуговицу рубашки. Не смог. Рванул ворот. Пуговица отлетела, стало легче дышать, и он, прокашлявшись, спросил:
— Значит, отец не с вами теперь живет?
— Нет, он с нами в доме живет, но что толку? Мысли его и чувства далеки от нас. Не нужны мы ему больше. Совсем не нужны!.. Теперь он только о спасении души думает, о загробном мире, о конце света, ходит на эти страшные моления... Что у них там творится, если бы вы, дядя Вася, знали! Один раз отец меня туда насильно затащил...
— Ну, и что же у них там делается? — с брезгливым любопытством спросил Василий Кузьмич.
— Сначала их «пророчица» стала евангелие читать о том, как на апостолов сошел святой дух, а потом велела, чтобы все начали молиться и просили бога о милости — пусть и на них тоже сойдет святой дух и они с его помощью заговорят на ангельском языке.
— И заговорили? — не удержался от вопроса Василий Кузьмич.
— Сначала они бормотали и топтались на месте. Потом стали подымать руки, трястись и выкрикивать: «Дай благодать, господи! Дай благодать, господи!» Женщины стали срывать с себя платки, распускать волосы. Некоторые из них забились в судорогах на полу. И отец вместе со всеми трясся, кричал и корчился. Я притаилась в углу и, когда они все уже были невменяемые, тихонько пробралась к двери и убежала.
Отец хотел обратить меня в свою веру, уговаривал, чтобы я тоже стала сектанткой. Но я отказалась наотрез, и тогда он решил принести меня в жертву богу. По-вг/ил на пол и начал душить скрученным полотенцем. Душит и кричит: «Прими, господи, жертву бескровную!» Хорошо, что брат Шурик дома был в это время. Выскочил и стал соседей на помощь звать. Те прибежали и отняли меня. Мы теперь по ночам спим все трое в маленькой комнате и от отца запираемся. Он один в большой комнате ночует. Правда, он совсем мало спит, если и уснет, то ненадолго. И во сне все время кричит. То бога о спасении умоляет, то с дьяволом спорит и клянет его. Или вдруг вскочит и начнет по комнате бегать: кажется ему, что в комнате находится дьявол, и он старается его поймать. Посудой в него бросает, стульями... Все у нас в доме поломано, побито...
— Фу!.. — Василий Кузьмич снял кепку, тыльной стороной ладони вытер пот со лба. — Ну и дела!.. Чего-чего, а этого я не ожидал!..
Ему вспомнился стойкий в бою и верный в дружбе боец Калабухов, которого он полюбил, как брата. Как Иван мог стать таким?
— А где сейчас отец? — спросил Василий Кузьмич.
— Дома. Он теперь, кроме как на моленье, никуда не ходит. Меня послал вас встретить.
— Ничего, детка! Не вешай голову! Мы за твоего батьку повоюем с мракобесами. Да, вот что ты мне объясни: О какой это гибели мира он мне писал?
— Это, дядя Вася, у них вероучение такое, что все люди, которые не находятся в их секте, должны погибнуть в день второго пришествия Христа. Только христиане евангельской веры, как они себя называют, обретут «царствие небесное».
— Вот оно что! Эх, Иван, Иван, в какую трясину тебя затащили! Воспользовались изуверы тем, что ослабел ты после двух бед, которые на тебя обрушились, и вцепились в тебя мертвой хваткой. Но отступать нам, Нинок, не приходится. Будем воевать за отца. Ты понимаешь, детка, ведь они отца с ума свели...
— И мне так кажется. Только вы сразу не уедете от нас, дядя Вася? Я боюсь отца...
— Не уеду, Нинок, не бойся!..
Хотя Василий Кузьмич и был заранее подготовлен, но все же сердце у него замирало, когда он открывал знакомую дверь.
Иван Митрофанович сидел, понурясь, у стола. На столе лежала толстая, потрепанная книга в старинном переплете.
«Библия, наверно», — подумал Василий Кузьмич.
На стук двери Калабухов поднял голову с седыми всклоченными волосами.
— Приехал! Приехал, Вася! — хрипло произнес он и, тяжело ступая, двинулся к гостю.
Василий Кузьмич преодолел внутреннюю дрожь и обнял старого фронтового друга. Но при этом он испытывал такое чувство, как будто обнимает не Ваню, которого знал так давно, а человека, совсем чужого и чуждого.
— Что, небось, полные уши нажужжала дяде Васе? — Калабухов мрачно сверкнул глазами на робко вошедшую в комнату Нину. — Говори, сатанинское семя, жаловалась на родного отца? — Калабухов скрипнул зубами и большой, костистый, согбенный, угрожающе двинулся к застывшей у порога дочери.
— Что ты, Ваня! Ничего особенного Нина мне не говорила. Сказала только, что ты до сих пор сильно горюешь по Марии Гавриловне и что нервы у тебя от этого расшатались. — Василий Кузьмич стал между Калабуховым и Ниной.
— Ты правду говоришь? — Мрачные, лихорадочно горящие глаза поймали взгляд Василия Кузьмича.
— Ты лучше угадай, Ваня, какой я тебе подарок привез! — Василий Кузьмич потянулся к чемодану...
— Погоди!.. Не тронь чемодан! Лучший подарок, который ты можешь мне сделать, Василий, это внимательно выслушать и усвоить те святые истины, которые я буду открывать тебе. Неизмеримой ценности дары принесу я тебе и обогащу тебя ими не временно, а навечно. Ты долго у меня пробудешь?
— Две недели.
— Вот и хорошо! За это время я успею все тебе открыть. Только чтобы ее сатанинские козни не нарушили мои планы. — Калабухов с ненавистью посмотрел в сторону Нины, робко присевшей на стул у двери. — Что села? Ставь самовар! Гость с дороги.
Спать легли сразу же после ужина. Калабухов велел Нине постелить Василию Кузьмичу в большой комнате на широкой двуспальной кровати, а сам лег на диване. Нина на этот раз не пошла ночевать к Младшим братьям в маленькую комнату, а легла на узенькой кушетке возле Василия Кузьмича.
— Ты это зачем тут мостишься? — рявкнул Калабухов, но Василий Кузьмич сказал, что хочет перед сном поговорить с Ниной, рассказать ей о своих дочках. Калабухов промолчал.
Нина вскоре уснула, а Василий Кузьмич долго прислушивался к тяжелым вздохам человека, который двадцать лет был его другом, а теперь ушел так далеко от него, ушел в даль непонятную, полную бреда и уродливых призраков.
Нина тихонечко посапывала во сне, совсем близко от него. «Бедная девочка», — с нежностью думал Василий Кузьмич.
Незаметно для себя он уснул, словцо провалился в бездонную пропасть.
Проснулся он от страшного крика.
Вскочив, он не сразу понял, где он и что с ним, и только минуту спустя, осознал, что он не в своей ленинградской квартире, а в домике Вани, и кричит нечеловеческим голосом дочь Вани — Нина.
— Что, что такое? — Василий Кузьмич бросился к девушке. — Что ты, Нина? А где отец?
— Вон!.. Смотрите!.. Вон туда!..
Василий Кузьмич посмотрел в том направлении, куда указала Нина, и увидел лежащий на полу окровавленный топор и рядом в кровавой лужице три отрубленных пальца. Самого Ивана Митрофановича в комнате уже не было.
Стуча зубами Василий Кузьмич стал одеваться.
— Зови соседей, пойдем искать отца! — сказал он Нине, когда ни во дворе, ни в саду они не нашли Калабухова.
Прошло больше часу, пока они увидели его в кустах в сквере, ослабевшего от потери крови. С помощью соседей Василий Кузьмич довел Калабухова до больницы.
— Зачем ты это сделал, Ваня? — спросил Василий Кузьмич.
— Видение мне было, когда вы уснули: сам бог вошел ко мне в виде огненного столба... Из пламени раздался голос бога, который повелел мне окропить собственной кровью мой дом и все дома единоверцев моих, и тогда пламя, которое будет поживать жилища грешников, отвергающих бога, не тронет наши дома. Только не смог я все дома окропить, сил не хватило...
— Сейчас я оказала первую помощь, — сказала дежурный врач, — а завтра мы отправим больного в психиатрическую больницу.
Нина и Василий Кузьмич вернулись домой.
В восемь часов утра их разбудил громкий стук. Когда открыли дверь, вошла санитарка из больницы и сообщила, что Калабухов только что выбросился с третьего этажа и разбился насмерть.
Через две недели Василий Кузьмич, назначенный опекуном детей покойного Калабухова, продав его дом и имущество, выехал в Ленинград. Он увозил с собой Нину и ее двух младших братьев.
Автобус быстро катился в пепельной рассветной мгле. Нина заплаканными глазами смотрела, как мелькали за окнами последние дома родного городка. Когда они исчезли и ничего, кроме степи, унылой и бесприютной в этот серый рассветный час не осталось, она крепко сжала руку Василия Кузьмича.
— Что, Нинок? — встрепенулся тот.
— Вы умеете хорошо писать, дядя Вася. Вы должны написать в газету о гибели моего отца и о тех страшных людях, которые погубили его. Вы напишите, дядя Вася?
— Напишу, Нинок, напишу!..