...Меня разбудила тишина.

Еще одно новоселье

От базы Дружной до гор Шеклтона около 300 километров: на «аннушке» меньше двух часов лета. На поверхность шельфового ледника, проплывающую под крылом, идеальную без помарок белоснежную скатерть, набегают трещины. Их темные, отливающие бездонной синевой линии образуют сложные геометрические фигуры и кажутся вычерченными на ватмане. Трещины все расширяются. Сверху это выглядит безобидно. Но вот в леднике, как рваные раны, начинают зиять гигантские провалы, на дне которых кое-где проступает вода. Это разломы Гранд-Касм, простирающиеся на десятки километров. Чем вызвано их образование — пока неизвестно. Возможно, плавучий ледник натолкнулся здесь на подводное препятствие? Работы наших геофизиков должны прояснить многое, о чем сейчас приходится только гадать.

Остается только радоваться, что в горы Шеклтона нас доставят по воздуху. Наземное путешествие отняло бы куда больше сил и времени и было бы неизмеримо опаснее. Шельфовые ледники полны коварных ловушек, ведь многие трещины прикрыты снежными мостами и практически неразличимы с поверхности. Падение же в ледяные пропасти редко заканчивается благополучно.

«Трое английских ученых — физик Д. Бейли, 24 лет, топограф Д. Уайлд, 24 лет, врач Д. Уилсон, 29 лет, погибли, провалившись вместе с трактором в трещину в 250 милях от английской станции Халли-Бей, Печальную весть принес Д. Росс, один из членов этой группы, который остался жив и через несколько дней после катастрофы добрался на собаках до ближайшей полевой станции». Это сообщение газеты «Таймс» от 21 октября 1965 г. Станция Халли-Бей находится по соседству с Дружной.

Несколькими годами ранее во время Международного геофизического года английская экспедиция осуществила трансантарктический переход от берегов моря Уэдделла через Южный полюс к морю Росса. Львиную долю времени англичане затратили на пересечение именно этой части шельфового ледника.

Все в самолете напряженно вглядываются в белую пустыню, сурово экзаменовавшую наших зарубежных коллег. Ледяная поверхность вновь успокоилась, на ней все меньше приметных ориентиров. Разломы Гранд-Касм остались позади, трещин поубавилось. Только оттенки снежной поверхности, смена блестящих серебряных тонов серыми, говорят о легких перегибах ледяного рельефа, а узкие, бегущие параллельно друг другу светлые полосы с размытыми, словно отороченными пушистой бахромой контурами, указывают: внизу дует поземка.

Слева по курсу показались полосчатые уступы гор Терон, впереди же, прямо на юге, там где равнина шельфового ледника начинала постепенно повышаться, вставали из-за горизонта горы Шеклтона. Эта довольно компактная группа горных массивов, вытянутая неширокой полосой почти на 200 километров, лежала, словно в тисках, между двумя мощными потоками материкового льда — ледниками Слессора и Рековери. Пространства этих гигантских ледников, столь четко обозначенных на карте, не удавалось охватить взглядом, внимание фокусировалось на темных горных массивах, до которых было уже рукой подать.

Летчики держали курс на северо-западный край хребта Шеклтона, к горе Провендер, где намечено создать наш полевой геологический лагерь. Самолет стал заходить на посадку. Перед глазами совсем близко пронеслись, будто опрокидываясь на нас, рыжеватые скалы, край ледника с приметным темным пятном, море каменных обломков у подножия. Но вот пилот выровнял машину, и через несколько секунд мы заскользили по снежнику, вытянутому вдоль пологого склона, сплошь заваленного валунами.

После Дружной, после надоевшего однообразия плоской снежной равнины горы производят прямо-таки ошеломляющее впечатление. К тому же не в пример нашей береговой базе, где небо почти постоянно затянуто облаками (так было и два с половиной часа назад во время вылета), здесь все сверкает под солнцем. Валуны, к которым подрулила «аннушка», зримо излучают тепло. Воздух над ними колеблется, словно это не обыкновенные камни, а раскаленные уголья. Ледники, горы видятся настолько ясно, что действительные расстояния скрадываются. Вон красавец-массив через долину ледника Блейклок. По карте до него добрых полтора десятка километров, а кажется совсем близко — полчаса хода пешком. Но сейчас не время любоваться красотами.

Летчики улетают, им предстоит сегодня не один рейс, а мы начинаем с главного — сооружения своего жилища. Процедура сборки небольших, похожих на юрты каркасных палаток, отработана. Каждый, кто участвовал в геологических работах в полярных районах, выполнял ее многократно. Но самая первая палатка обычно и самая сложная. К тому же палатки старые, дюралевые дуги помяты, приходится попотеть, прежде чем соберешь каркас. Капроновым фалом укрепляем дополнительно дуги, стягивая их между собой. Ведь случалось, даже такие прочные, обтекаемые конструкции не выдерживали напора антарктических ветров. Правда, в возможность этого сейчас трудно поверить. Стоит абсолютный штиль, припекает солнце. Температура всего минус 4°.

Работаем все споро, в охотку. Да и разве можно иначе — ведь строим себе дом. В полночь две черные палатки, одна из них совсем небольшая, уютно стояли среди камней. Можно было перевести дух. В помещение внесли все, что боится мороза: картошку, репчатый лук, немного апельсинов и бутылку шампанского. Ее приберегли специально на Новый год, до которого считанные часы, ведь сегодня уже 31 декабря.

Горят газовые горелки. Расставлены раскладушки, на них брошены спальные мешки. На плите в большой палатке пофыркивает Чайник, вкусно, по-домашнему, пахнет крепкой заваркой.

Дима, наш радист, занялся рацией. Геофизик Виктор сооружает мачту для метеонаблюдений. Геологи Володя и Игорь сортируют продукты, часть из них надо поместить в снег. Наш американский коллега Эдвард раскладывает по углам палатки свои многочисленные баулы, судя по всему подготавливает все для выхода в первый маршрут. Я укрепляю на доске у входа рукомойник, точь-в-точь такой же, каким обыкновенно пользуются на дачах.

Можно поздравить друг друга с новосельем.

Новогодняя ночь

Новогодняя ночь в Антарктиде — понятие условное. Стоит середина полярного лета, солнце круглые сутки не заходит за горизонт. Но хотя вся обстановка в горном лагере отлична от той, что окружает дома, тем не менее и здесь под Новый год захватило нас радостное и немного тревожное волнение, предпраздничные хлопоты и суета.

С утра мы наводим порядок в лагере. Собираем в кучу мусор, сжигаем его. Подвозим поближе к палаткам запасные баллоны с газом. От места разгрузки самолета это несколько сотен метров. Проверяем снегоход «Буран» — наше единственное транспортное средство, не считая небольших саночек и собственных ног.

Погода продолжает оставаться прекрасной, хотя нити перистых облаков, загнутых коготками, говорят о ее возможном ухудшении. Но нас непогода, скорей всего, минует. Основные пути циклонов проходят севернее, над шельфовым ледником. Мы же забрались на склон материкового ледникового покрова Антарктиды, хотя и не слишком высоко, всего метров на 500, но зато далеко к югу. Если широта внутриконтинентальной станции Восток, полюса холода планеты, 78°28' ю. ш., то наш лагерь расположен почти на два градуса южнее: 80°25' ю. ш. В таких высоких широтах мне еще бывать не приходилось.

И вот все основные дела сделаны. Ящики с мясом, мороженой птицей и рыбой аккуратно уложены в снежную яму. Подготовлен праздничный ужин. На двух сдвинутых раскладных столах расставлены банки с консервами, фрукты, напитки. В духовке тушится жаркое, на газовой плите поджаривается картошка. Все рассаживаются на вьючных геологических ящиках вокруг стола.

Дверной полог палатки приподнят — оттуда вливается яркий свет. Виден участок ледника Блейклок и утопающий в снегах массив горы Ло. Лед сверкает в лучах солнца. И когда на время разговор случайно прерывается, все невольно оборачиваются к двери и завороженно смотрят туда. Кажется, вот-вот раздадутся шаги, и кто-то непременно появится на пороге. Но вокруг ни звука — немая, мертвая тишина.

Минутная пауза вновь прерывается веселыми возгласами. Геолог Игорь, сделав страшное лицо, вдруг запевает арию Кончака. Игорь, несомненно, самый импульсивный, подвижный из нас. Небольшого роста, но, что называется, крепко сколоченный, с крупной курчавой головой, он похож на фавна. В нем заключена прямо-таки дьявольская энергия. Распираемый ею, он не может и минуты усидеть на месте. Ему нужно обязательно по любому поводу высказаться, что он и делает с необыкновенным жаром. Но иногда, очевидно, от избытка чувств, он начинает петь.

Рядом с Игорем долговязый Эдвард. Даже когда сидит, голова его где-то вверху над нами. К тому же на макушке у Эда торчит зеленая вязаная шапочка, с которой он никогда не расстается. Шапочка лишь отчасти» прикрывает густые пряди блестящих черных волос. На лице Эда раз и навсегда застывшее благожелательно-флегматичное выражение. И слова произносит он монотонно, не говорит, а цедит их с одной и той же интонацией:

— Можно, я налью шампанского? Мне нравится ваше шампанское.

— О чем разговор, Эд. Делай то, что тебе нравится. У нас тут без церемоний, — кивает ему сидящий напротив геолог Володя.

— Без церемоний? — повторяет Эдвард и лезет в карман за записной книжкой, куда заносит новые для себя русские выражения.

— Ну да, это значит пей на здоровье. Тем более что шампанское — не наша стихия.

Геолог Володя — круглолицый, широкоскулый. Свисающие кончики усов и длинные волосы делают его похожим на одного из солистов ансамбля «Песняры». Володя начальник нашего лагеря. Он совсем еще молодой геолог, но этот «недостаток» старается компенсировать нарочитой суровостью, категоричностью суждений. Порой он бывает заносчив, грубоват. Но эти качества неожиданно сочетаются у него с детской непосредственностью и чувствительностью. Бремя власти, легшее на его плечи, он несет, надо отдать ему должное, достойно. Во всяком случае власть не портит его, что, как известно, нередко случается с молодыми руководителями.

Рядом с Володей сидит геофизик Виктор. Ежечасно он должен снимать отсчеты атмосферного давления с двух барометров, лежащих у него под раскладушкой, а через каждые три часа брать показания с психрометра, прибора для определения температуры и влажности воздуха, который подвешен на самодельную мачту за палатками. Ему же надлежит определять скорость ветра. Все эти данные понадобятся геофизикам для того, чтобы корректировать свои наблюдения в других точках.

Виктор хмур, выглядит недовольным, или, может быть, такой вид придают ему очки и нечесаные волосы. В отличие от красноречивого геолога Игоря он немногословен. Сейчас Виктор сидит как на иголках, часто поглядывает на часы, боится пропустить срок отсчета. Из-за этого он единственный не выспался как следует перед Новым годом. К тому же почти через каждые пять минут экспансивный Игорь кричит ему на ухо, что скоро надо брать отсчет. Делает это он, очевидно, исключительно из желания помочь товарищу, но лицо его, как обычно в таких случаях, принимает свирепое выражение.

Виктор честно пытается делать все вовремя. Опрометью бросается к психрометру, висящему наподобие сиротливой сосульки на доске метрах в 50 от палатки, снимает отсчеты с двух сверхточных барометров — для этого нужно опуститься перед приборами на коле? ни и смотреть в специальный глазок. Но, подгоняемый Игорем, он иной раз забывает записать результаты в журнал. Это его ужасно удручает, и сейчас он сидит потускневший, вздрагивая каждый раз, когда Игорь кричит ему, сверкая стальными зубами: «Иди брать отсчеты!»

Напротив меня, на другом торце стола, рядом с рацией, сидит наш радист Дима. Он самый старший среди нас. Щуплый, худощавый, он, возможно, благодаря этому выглядит довольно моложаво. Дима ветеран всякого рода полевых работ. Экспедиции для него— привычное дело. Он легко ладит с ребятами. Да и свою работу на рации выполняет старательно. Есть в нем что-tq крестьянское: хозяйственная сметка, расчетливость и некоторое лукавство. Он и родом из крестьян, с Тамбовщины. И хотя Дима не ходит в начальниках, авторитет его среди геологов высок и слово его для ребят немало значит.

Володя, Игорь, Виктор и Дима — все из одного ленинградского института. Коллектив уже сложившийся, спаянный. И поселились ребята все вчетвером в большой палатке, оставив нам с Эдом маленькую.

Для меня это шестая экспедиция в Антарктиду. Но во многом я ощущаю себя как новичок. Ведь, по сути, все начинается сызнова. Впервые я в горах Шеклтона. Из старых друзей в экспедиции никого не оказалось, а новые друзья, как известно, легко приобретаются только в молодости.

Вот какая разношерстная шестерка собралась в одной палатке в канун Нового года. А он уже на пороге. Игорь торопливо разлил по кружкам напитки. Дима следит за точным временем и наконец дает отмашку. Сомкнутые кружки глухо звякают.

Пошел 1977 год. С ним началась наша работа в горах Шеклтона на краю света, вдали от родного дома. Впрочем, так ли уж вдали? По себе знаю, чем больше расстояние, тем острее ощущаешь свою близость к Родине. И по взволнованным лицам товарищей вижу, что сейчас мысленно они тоже там, далеко-далеко, вместе со своими любимыми и близкими.

«Салют! — кричит Игорь. — Праздничный салют!» — Он достает ракетницы, и мы выскакиваем за ним из палатки.

Новогодняя ночь! Какое море солнца, света! Горы, ледники купаются в нем.

Зеленые, красные ракеты, шипя, взмывают вверх. Потом Игорь устанавливает на валун бутылку из-под шампанского и предлагает палить в нее. «Лучше бы, правда, в твой прибор, — говорит он Виктору, указывая на мачту с психрометром. — Все равно висит без дела. Ты же ровно в 12 должен был взять отсчет». Виктор охает и бежит за журналом.

Я захожу в свою палатку. Там в сумке пачка поздравительных радиограмм. Они пришли, когда мы еще были на Дружной. Вести из дома, от друзей. Я уже знаю тексты радиограмм почти наизусть. И все же вновь перечитать их сейчас просто необходимо.

Нет, как же все-таки далек от нас родной, привычный мир, наши Москва, Ленинград, Лос-Анджелес! И как мы, находясь в горах Шеклтона, близки к нему!

Первые маршруты

Хребет Шеклтона был открыт гораздо позже других крупных Географических объектов Антарктического континента. Это объяснялось во многом его расположением в районе особенно труднодоступном, где долгое время вообще не было научных станций. Только в период Международного геофизического года в связи с запланированным англичанами трансантарктическим переходом началось изучение этого района. В 1955–1956 году англичане создали на краю шельфового ледника поблизости от теперешнего местоположения нашей Дружной опорную базу Шеклтон, а 20 января 1957 года во время рекогносцировочного полета на юг впервые увидели горы, которым было дано название «хребет Шеклтона».

Столь частое обращение к имени английского полярного исследователя в данном случае не было случайным. Эрнсту Шеклтону, как уже говорилось, принадлежала идея трансантарктического перехода по данному маршруту. Кто знает, если бы судно Шеклтона «Эндьюранс» не было раздавлено льдами в море Уэдделла, возможно, этот исследователь добился бы успеха.

И вот спустя 40 с лишним лет англичане приступили к выполнению замысла своего соотечественника. Горы Шеклтона, лежавшие вблизи маршрута трансантарктического перехода, естественно, привлекли внимание исследователей. В октябре 1957 года в западной части гор, как раз там, где располагается и наш лагерь, в течение 10 дней работал английский геолог П. Стефенсен, а топографы К. Блейклок и Д. Страттон совершили двадцатидневный переход на собачьих упряжках вокруг ледяной возвышенности, названной в честь руководителя трансантарктической экспедиции Вивиана Фукса куполом Фукса. Так были получены первые сведения о новом горном районе.

В последующие 10 лет безмолвие гор Шеклтона вновь никем не нарушалось. Начиная с 1968 года здесь возобновили исследования английские геологи и топографы, базирующиеся на новой английской станции Халли-Бей, созданной в восточной части побережья моря Уэдделла взамен оставленной базы Шеклтон. Англичане работали в горах в течение трех летних сезонов. Основным видом транспорта им служили собачьи упряжки и лишь изредка — трактора. В доставке полевых партий и снаряжения в горы англичанам оказывала помощь американская авиация. Американцами же было выполнено аэрофотографирование гор. Наземные наблюдения и аэрофотосъемка позволили составить первые географические карты, которые хотя и не отличались большой точностью, давали общие представления б рельефе и оледенении района.

Планы нашей экспедиции более обширные: создать точную картографическую основу и, опираясь на нее, построить ряд специальных карт. Наша группа участвует в составлении геологической и геоморфологической карт, на которых будут обобщены сведения о Торных породах, формах рельефа и их происхождении. Важно не только разобраться в современной ситуации, но и представить историю развития природных процессов — основные этапы формирования рельефа гор и развития оледенения в прошлом. Без этого немыслим географический прогноз.

Но для того чтобы проникнуть в тайны минувшего, нужно собрать большой фактический материал. Для географа и геолога это означает прежде всего маршрутные наблюдения, отбор образцов. Потом полевые сборы пополнятся изучением аэрофотоснимков, результатами лабораторного исследования проб, наконец, теоретическими обобщениями. Но прежде всего нужно самому пройти, увидеть, собрать, записать. Вот почему сразу после Нового года мы уходим в маршруты. В лагере остаются двое: радист Дима, он же наш главный хозяйственник и комендант, и геофизик Виктор, который ни на час не может отлучиться от своих приборов.

Геологи решили начать с южного, наиболее удаленного края горного массива. Они направляются в маршрут на снегоходе. Вместе с ними уходит и Эдвард. Володе и Игорю предстоит составлять геологическую карту района нашего лагеря. Эдварда интересуют специальные минералогические проблемы.

Я иду к северу. Еще с самолета, когда мы подлетали к горе Провендер, я заметил там на леднике у подножия горы темное пятно. Такие темные участки льда мне приходилось видеть прежде на Земле Королевы Мод. Они представляли собой подледные озера. Уникальный, распространенный лишь в Антарктиде тип водоемов, круглый год покрытых льдом. Подобные озера почти не изучены. И уже сам факт существования их в горах Шеклтона, которые на добрую тысячу километров ближе к полюсу, чем озера Земли Королевы Мод, был интересен.

Вскоре я был уже в нескольких километрах от лагеря. После малоподвижной жизни на Дружной (а этому предшествовало длительное плавание, где тоже все расстояния измерялись лишь размерами палубы) шагалось на удивление легко. Путь шел по склону, сплошь усыпанному обломками самых различных размеров, от крупных глыб величиной с нашу палатку до обыкновенных песчинок. Это был какой-то каменный хаос. Словно волны набежали на склоны горы Провендер, разбились у ее подножия и внезапно окаменели. Не было сомнения, что этот материал принесен сюда ледником, который в прошлом был еще более мощным и обширным, чем сейчас. Изредка я останавливался и рассматривал валуны. По их составу можно было судить о геологическом строении территорий, погребенных подо льдом.

Большая часть валунов — различные граниты и гнейсы — представляла собой обломки древнего кристаллического основания антарктической платформы. Но среди них попадались и более молодые породы — темные сланцы, на сколах которых иной раз можно было увидеть отпечатки створок мелких раковин — брахиопод. Эта древняя фауна — сущий клад для нашего Игоря, ведь палеонтология его страсть.

Однообразие каменной пустыни кое-где нарушалось пятнами снега, навеянными снежниками. В ложбинах и с подветренной стороны горных массивов, где обычно скапливается перевеваемый метелями снег, снежники нередко достигали значительных разменов, протягиваясь на сотни метров. Вблизи склона одного Из снежников я неожиданно попал в своеобразное болото. Грунт здесь был настолько пропитан талой водой, что в него погружались ботинки, а в оставляемых следах проступала влаге. Вдоль края снежника под тонкой корочкой льда слышалось журчание ручейка. И это все при температуре воздуха минус семь градусов! Такая вода образовала кое-где небольшие озерки. Эти водоемы небольшие, мелкие, некоторые из них правильнее называть лужами, В тихие, солнечные дни, такие, как сегодня, вода в них прогрелась, они полностью освободились ото льда. Ближе к осени, когда солнце пойдет на убыль, эти озера, несомненно, промерзнут до дна. Но сейчас разгар антарктического лета, и термометр, который я опустил в одну из небольших луж, показывает плюс 4°. К тому же на дне водоема я замечаю темно-пепельные стебельки каких-то водорослей. Пусть на короткий срок, но жизнь и тут торжествует!

Достаю из рюкзака полиэтиленовые канистры и заполняю их водой. В специальные стерильные пробирки беру пробы талого грунта с водорослями. Гидрохимия здешних озер, населяющие их микроорганизмы почти не изучены. Уже не в первый раз выполняю я поручения сотрудников из самых различных лабораторий. Ведь не всем повезло попасть в Антарктиду!

Спускаюсь вдоль склона все ниже и ниже, пока не оказываюсь в котловине у северной, наиболее обогреваемой части горы Провендер. Один край котловины — каменный, усеянный валунами склон горы, противоположный — ледяной, борт ледника Блейклок. На дне котловины замеченное еще с самолета темное пятно, ожидаемое подледное озеро. Оно не имеет ничего общего с миниатюрными лужами у снежников, поперечные размеры его — несколько сотен метров.

Я ступаю на этот темный лед. Он неровный, пузырчатый, в отдельных местах на нем куполовидные вздутия, подобные тем, что встречаются на озерах в Сибири, где вода в сильные морозы вздымает, а иной раз и взрывает сжимающий ее ледяной панцирь. Нет никакого сомнения, что это — озеро. Толщина льда в его центральной части несколько метров, но у одного берега, по границе с нагревшимися на солнце валунами, лед тонок, и кое-где даже образовались закраины, шириной всего 10–20 сантиметров, из которых можно взять пробу воды. Здесь тоже много водорослей, только они другого цвета, густо-красные, как свекла.

Встреча с растениями в ледяной антарктической пустыне для меня всегда событие, ведь известно, что растительный мир южнополярного континента исключительно беден по сравнению с другими материками. На ледниках, которые занимают 99 % площади Антарктиды, жизнь практически отсутствует. Лишь участки скал и в особенности озера — очаги жизни в ледяной пустыне. Особенно широко распространены здесь водоросли. И не только в озерах. В пробах грунта, с виду совершенно безжизненных, которые мне приходилось отбирать раньше в различных районах Антарктиды, почти всегда оказывались те или иные водоросли. Расселению их по территории континента, в особенности на участки, которые прежде были покрыты льдом, способствуют птицы. Они могут переносить на своих лапах самые различные микроорганизмы.

За эти первые дни пребывания в горах Шеклтона мы еще не видели птиц, но о том, что эти места ими освоены, красноречиво свидетельствовал скелет снежного буревестника на песке вблизи озера. Я нагнулся к нему. По тому, что косточка ноги с согнутым коготком лежала в стороне от основной части скелета, можно было предположить, что снежный буревестник был растерзан поморником — грозной прожорливой птицей, «антарктическим шакалом», как его порой называют полярники за то, что он разбойничает в колониях пингвинов.

Голая, безжизненная на первый взгляд гора Провендер и ее окрестности оказались на самом деле, по антарктическим меркам, богаты жизнью. Здесь в озерах произрастали колонии водорослей, здесь обитали птицы. Правда, еще не удалось обнаружить нм единого экземпляра мха и лишайника. Но ведь это был первый маршрут, и такие находки можно было ожидать в дальнейшем. Район горы Провендер с полным основанием можно было назвать оазисом. Только в отличие от большинства антарктических оазисов, расположенных на невысоких скалах у берега моря, наш оазис был горным и к тому же находился на подступах к полюсу. Это делало наблюдения здесь особенно интересными.

В первый день, увлеченный новизной, открывавшейся буквально на каждом шагу, я не заметил, как пролетели 12 часов отведенного на маршрут времени. Путь обратно, к лагерю шел теперь вверх по склону, и последние километры я шел, покачиваясь под тяжестью образцов. Кроме проб воды, в рюкзаке была коллекция основных горных пород, мешочки с мелкоземом. Изучение мелкой, песчаной фракции позволит судить, какие минералы преобладают в составе местных пород. Иной раз именно таким образом удавалось обнаружить признаки месторождения полезных ископаемых. Я был доволен прошедшим днем. По сверкающим глазам своих товарищей, также только что возвратившихся в лагерь, я видел, что и они удовлетворены первым маршрутом.

...Обычно каждое утро начинается с того, что, умывшись, я разжигаю плиту и готовлю на всю нашу команду кашу-геркулес. Это моя инициатива и, льщу себя надеждой, скромный вклад в хозяйственные дела лагеря. Ведь специалиста-повара у нас нет, кулинарные обязанности распределяются между всеми участниками. Но так как в хорошую погоду четверо из нас весь день в маршруте, хозяйничать на кухне приходится в основном Диме с Виктором, что, конечно, им порядком надоедает. Моя инициатива с геркулесом была воспринята основным коллективом поначалу настороженно и сдержанно. Володя хмуро высказался из спального мешка, что мужчина должен употреблять мясо. Его активно поддержал Игорь и, высунув из мешка свою курчавую голову, пропел по складам: «Мя-со...о...о...!» После чего, сделав страшное лицо, нырнул обратно в мешок.

Помешивая в кастрюле ложкой, я вкратце рассказал о пользе для организма и прежде всего для желудка овсяной каши. Выслушали меня скептически, но никому особенно не хотелось вылезать из мешка и готовить другую пищу, что и решило дело.

За завтраком все ели геркулес. Правда, хвалил кашу один Эдвард. Хронически невысыпающийся Виктор жевал с нескрываемым отвращением, пояснив, что еще с детства каши стоят ему поперек горла. Неожиданно меня поддержал Дима. Возможно, он страдал каким-либо скрытым желудочным заболеванием, но во всяком случае он с аппетитом съел свою миску и даже попросил добавки. Это подействовало на Володю и Игоря, которые, хотя и не просили добавок, осилили свои порции. Володя, правда, не преминул добавить, что с такой еды в маршруте ноги протянешь. Я, понимая, что новое всегда пробивает себе дорогу с трудом, решил не сдаваться.

...Дни стоят погожие, один лучше другого. И мы ежедневно с утра уходим работать. Похоже, что в январе хорошая погода здесь устойчива. Обычно же Антарктида погодой не балует, и мы по прошлому опыту привыкли каждый хороший день ценить, использовать его до отказа. И вот уже накопилось много дел в лагере: нужно чертить карту, упаковывать образцы, наконец, просто, не торопясь, обдумать увиденное, разобраться в своих поспешных маршрутных записях. Да к тому же и ноги потеряли легкость. Мышцы, как у плохо тренированного спортсмена, побаливают. У меня после двух первых маршрутов их даже сводило. Вечером, и смех и грех, не мог никак забраться в спальный мешок. Только согну ногу — судорога. Спасибо Эдварду, дал мне какую-то специальную мазь. Словом, самое бы время передохнуть, но... стоит отличная погода, и мы снова уходим в маршрут.

С утра трудно сразу втянуться в рабочий ритм, ощущается какая-то вялость, медлительность. Первые километры, в общем-то, наиболее легкие, без крутых подъемов, даются с трудом. Стоит чуть увеличить темп ходьбы, тело покрывается испариной.

Горный хребет, выгнутый наподобие гигантской подковы, окаймляет засыпанную валунами котловину с трех сторон. Я держу путь на юго-восток как раз к вершине «подковы». Возможно, этот маршрут объяснит, откуда принесено сюда такое огромное количество скальных обломков.

Сегодня дует легкий встречный ветер. Нас избаловала штилевая погода, и вот теперь даже такой ветерок кажется неприятным.

Первая остановка у горы в центре котловины. Это одинокий останец, словно пирамида в пустыне. Гора возвышается надо мной почти на две сотни метров. От вершины ее вниз тянется шлейф гигантского снежника — идеальное место для катания на горных лыжах. И подобных снежников тут немало. Невольно приходят в голову смелые идеи об организации здесь летнего отдыха. Солнце, чистейший воздух, чем не горнолыжный курорт!

...Вот уже несколько часов я пробираюсь среди нагромождений каменных глыб. Ощущаешь себя, словно среди волн, одиноким пловцом. И сложно разобраться в этом каменном хаосе, понять, каким образом, в какой последовательности создано все это отступившими ледниками. Наконец, я выхожу к подножию горы с гладкими, словно зализанными склонами. Темно-коричневая вершина ее имеет двугорбый профиль, и, конечно, сразу, напрашивается сравнение с верблюдом. Часть гор в этом районе пока безымянные, так что, вполне возможно, некоторые названия с наших полевых карт будут использованы картографами.

Меня продолжает мучить вопрос: откуда поступал лед в эту котловину, каким образом накопилось здесь столько валунов? Котловина открыта с запада, со стороны нашего лагеря, основные же ледники движутся сейчас с противоположной, восточной стороны. Но с востока вершину «подковы» замыкает седловина горного хребта. Правда, она не слишком высока, и, возможно, более мощный ледник в прошлом переползал через нее. Но чтобы решить, так ли это, нужно пройти туда, осмотреть саму седловину.

Я отошел уже километров на восемь от лагеря и теперь постепенно поднимаюсь все выше и выше по склону. Вот уже открылся вид на соседние массивы. К седловине примыкают большие снежники. Где-то там за ними работают геологи. Они отправились сюда на «Буране» в обход всего массива, и след снегохода, пересекающий подножия снежников, хорошо виден мне сверху.

Еще несколько десятков метров — и я выхожу на седловину и заглядываю за край гигантской каменной чаши. Передо мной во всей красе сверкает величественный купол Фукса, тот самый, вокруг которого на собачьих упряжках прошли английские топографы. Рядом с ним броская, похожая на пень, гора Флеттоп, скальный останец с почти отвесными стенами. На его плоскую вершину наши топографы уже забросили с помощью вертолета сборный домик. Там в скором будущем намечено создать радиодальномерную станцию для аэрофотосъемки. Я перевожу взгляд вниз, ближе к подножию гребня, и на склоне узкой, торчащей, как кривой турецкий кинжал, темной горы вижу три маленькие фигурки. Одна из них в красной куртке. Эго, несомненно, наш «красный» американец Эд. Две другие в темных ватниках — Володя и Игорь. Я кричу туда, в пропасть. После долгого одинокого маршрута это почти физиологическая необходимость. Но, очевидно, легким моим не хватает той мощи, которая присуща нашему вокалисту Игорю, или просто ветер относит мой голос.

Седловина, попасть куда я так стремился, выровнена. Словно по скалам, тут прошелся бульдозер. Все это свидетельствует о том, что здесь двигался ледник. Однако необходимы более веские доказательства.

Опустившись на колени, я внимательно, пядь за пядью осматриваю поверхность. На ней кое-где видны мелкие царапины, борозды. Скорее всего, это ледниковая штриховка, но в Антарктиде и ветер, несущий частицы песка и снега, также способен оставлять следы на поверхности скал. Я прохожу еще несколько метров вдоль гребня. И вот наконец: эврика! На пластах мрамора лежат валуны гнейсов. Это неоспоримое свидетельство пребывания здесь ледника. Никакие иные силы, за исключением льда, не могли занести сюда эти большие, до полуметра в диаметре, обломки. Теперь ясно, что значительная часть валунов принесена в котловину с востока в то время, когда оледенение в горах Шеклтона было значительно более мощным. Однако другие потоки льда, огибавшие по глубоким долинам весь массив Провендер, должны были затекать внутрь межгорного понижения и с противоположной, западной, открытой части. Таким образом, на определенном этапе своей истории котловина представляла собой как бы ловушку для ледникового материала. Когда оледенение стало сокращаться, приток льда с востока оборвался. Лед в котловине постепенно начал стаивать, и на поверхности сгрудились содержащиеся в нем — обломки, так называемая морена.

Когда происходили эти события? Ответ на такой вопрос может дать детальное изучение рельефа котловины, геохимических преобразований на поверхности валунов и в мелкоземе. Вот еще для чего необходимы многочисленные образцы, которые отягощают рюкзак и обычно вызывают неудовольствие летчиков при погрузке в самолет.

В лагерь я возвращаюсь с небольшим опозданием, за что и получаю справедливое замечание от Володи. Ребята уже отужинали и блаженно растянулись на раскладушках. Только Дима деловито выпиливает что-то из листа фанеры.

Виктор достает из духовки оставленную мне долю картошки с мясом. Хмурый вид его никак не соответствует той внимательности, с которой он это делает. К тому же он приготовил чудесный морс из клюквы. После того как ты изрядно пропотел в маршруте, этот напиток кажется божественным.

Поблагодарив Виктора, я выхожу из командирской палатки и устало бреду к себе. Эд уже дремлет в красном американском мешке. Перед тем как последовать его примеру, выхожу умываться и, оглядевшись, застываю в изумлении.

Удивительная облачность легла прямо на поверхность ледника Блей клок. Подобно пелене тумана в Золотистых низинах средней полосы России, она залила понижения, а выше над ней, словно верхушки деревьев, вздымаются горные вершины.

Сверкающее антарктическое безмолвие, ничто не шелохнется. Да и что может шелохнуться в этой пустыне из льда и камня? Алый флажок на нашей радиомачте и тот бессильно обвис. Казалось, природа спит с открытыми глазами.

Непогода

Сон был тяжелый, в полудреме я все порывался выскочить из мешка и задыхался. В палатке, несмотря на выключенную еще с вечера газовую горелку, казалось душновато. То ли штиль и незаходящее солнце способствовали этому, то ли стало падать атмосферное давление, а скорее всего просто накопилась изрядная усталость после ежедневных маршрутов, и от этого была тяжелой голова и поламывали мышцы и суставы ног.

После завтрака я сел за записи на полчаса и не заметил, как клюнул носом и проспал часа полтора прямо так, опустив голову на стол. Ребята уже ушли в маршрут. Спохватившись, стал собираться и я. До контрольного срока возвращения оставалось часов семь, не больше, и я решил пройти вдоль западного края котловины, не поднимаясь на горные склоны.

Не спеша, глядя под ноги, со сдвинутыми на лоб солнцезащитными очками я брел по каменистым кочкам, всматриваясь в бесконечные гряды валунов и стараясь уловить различия в их облике, что позволило бы разобраться в последовательности образования этой огромной и с виду такой однообразной поверхности. День был ясный, солнце сверкало ослепительно. И когда на пути попадались снежники, я опускал очки на глаза. Иначе смотреть было просто невозможно. Но вот нога снова ступала на камни, и можно было сдвинуть запотевшие стекла.

Валуны, валуны... От них рябило в глазах. Вот пестрые, формой похожие на гигантские тыквы, древние конгломераты. Раньше в других районах Антарктиды мне почти не приходилось встречать эти породы, зато здесь они попадаются часто. Галька, из которой состоят валуны конгломератов, хорошо окатанная, яркая: кирпич-но-красная, светло-серая, порой голубоватая. Образовалась она в быстрых водных потоках, которые текли здесь более 500 миллионов лет назад. А вот плоские, похожие на матрацы, глыбы темных глинистых сланцев. Одну такую гигантскую глыбу размером два на три метра со свойственным ему рвением разрабатывает близ лагеря Игорь. В ней на сколах попадаются отпечатки трилобитов — редкая для этого района палеонтологическая находка. Обнаружил ее совершенно случайно наш радист Дима, облюбовавший приметный камень для собственных надобностей. Попадаются среди валунов и обломки мрамора, чаще серого, но иногда светлого, даже с розовым изломом. Но вот что интересно: нигде тут нет поселений лишайников. И сама поверхность валунов не слишком выветренная, чаще всего серая. Все это говорит о том, что ледник отступил, отсюда сравнительно недавно, не более нескольких десятков тысячелетий назад. Иначе валуны под действием антарктического солнца, мороза и ветра подверглись бы зримым изменениям, сильно выветрились. Подобные древние валуны мне приходилось встречать в других районах Антарктиды. Поверхность их обычно становится красновато-коричневой, неровной. Ее покрывают кружева ячей выветривания. На таких валунах встречаются колонии лишайников, да и птицы любят устраивать тут свои гнездовья.

Дойдя до края котловины, где она граничила с длинным навеянным ледником, спускающимся с горы Верблюд, я стал подниматься вдоль его края. Я увлекся наблюдениями, взгляд мой все время был устремлен вниз, как у грибника, и когда, наконец, остановился передохнуть и, подняв голову, осмотрелся, с удивлением увидел, что внизу над ледником Блейклок и у самой вершины горы Провендер клубились, будто танцевали, то возникая, то рассеиваясь, клочья кучевых облаков. А с севера на котловину и на наш лагерь наступала плотная, как ватное одеяло, полоса облачности. Края ее беспрестанно смещались, порой пульсировали фонтанчиками вверх или выбрасывались вперед длинными языками. Казалось, это была какая-то живая, одухотворенная масса. И приближение ее невольно вызывало беспокойство. Но пока облачность была довольно далеко, и я продолжал маршрут. Через час, однако, район лагеря был словно проглочен облаками, вскоре задернуло и вершину горы Провендер. Облачность неуклонно подбиралась ко мне. Тут я заметил на соседнем леднике красную фигурку Эда — он торопился, спешил вниз к дому. Мне оставалось еще подняться на ближайший уступ и отобрать там пробы, иначе пришлось бы идти сюда еще раз специально за этим.

Спустившись с ледника, Эд прошел мимо меня метров в пятистах. Я хотел окликнуть его, возможно, он и услышал бы мой возглас, но решил, что не стоит его задерживать.

Через полчаса работа была закончена. Я сделал несколько снимков наступающих на меня клубящихся облаков, поудобнее поправил рюкзак и зашагал к дому. По моим расчетам, лагерь был не более чем в шести километрах.

Через несколько минут темные облака окутали все вокруг, и видимость практически исчезла. Сквозь мглу проступала лишь камни на несколько метров вперед, но когда я выходил на снежник, окунался как будто в молоко. Выручало солнце, бледное пятно его все же обозначалось на небе, и я шел, устойчиво держа его чуть слева, так я должен был выйти на лагерь. Беспокоиться Особенно было нечего. Рельеф котловины я уже знал достаточно хорошо и выйти к лагерю — рано или поздно — вышел бы, но проплутать, пройти не самым прямым маршрутом, а значит, запоздать и заставить волноваться товарищей было немудрено.

Порой, когда приходилось пересекать большие снежные поля, казалось, что я уже вышел за пределы морены, иду где-то далеко по леднику, вот-вот могут появиться трещины, и надо скорей заворачивать назад к спасительным валунам. Но я сдерживал себя и шел выбранном направлением. В один миг, когда видимость немного улучшилась, мне померещились в просвете облаков в стороне от моего курса две палатки. Они виднелись столь явственно, что я чуть было не свернул туда, так заманчиво рисовались их темные купола. Не иначе как снежная королева искушала меня, приглашая в свои чертоги! Я прибавил хода, и из мглы возникли бочки — это было место поблизости от лагеря, где заправлялись вертолеты.

Пятью минутами раньше в лагерь пришел и Эд. Он сделал небольшой круг, но также без особого труда нашел палатки. Ребята уже встречали нас. Володя с Игорем вернулись еще до того, как на лагерь наползли облака. Ребята были уверены, что мы вышли на их выстрелы, время от времени Дима с Игорем палили из ракетниц, но мы ничего не слышали: плотный туман поглощал звуки, как губка.

После маршрута все с удовольствием пили чай. Эд сидел с поцарапанным носом — когда отбивал образец, от скалы отскочил острый осколок. Нос Эда вечно подводит. Очевидно, работа на холоде дала себя знать — у Эда хронический насморк. А теперь йот в довершение всего на носу царапина и запекшаяся кровь. Но Эд на все эти мелочи абсолютно не реагирует. На лице его неизменное флегматичное выражение. Поев и пожелав всем доброй ночи, он устраивается за столом. Не торопясь, методично разбирает и регистрирует свои образцы, весь пол у нас завален ими.

Ребята после ужина уселись играть в диковинную игру, все необходимое для которой смастерил Дима. По специальной, выпиленной им из фанеры доске с дырочками перемещаются фишки. Ходы определяются броском пары игральных костей, тоже мастерски изготовленных нашим умельцем. Игра шумная, азартная, сопровождается комментариями и бодрящими возгласами: «Заряжай!», «Скок», «Оп-па» и т. д....

У палаток клубится туманный сырой воздух, температура понизилась до минус 8°. Доска, к которой прикреплен наш умывальник, обледенела. Хорошо, что резкое изменение погоды не застигло в воздухе нашу авиацию. Собравшись умыться, я тщетно пытаюсь поднять носик умывальника. Резкое движение — и умывальник вообще развалился, металл треснул. Спасибо Эд, высунувшись из палатки, полил на руки из чайника.

...Просыпаюсь от гула, но это не самолет. Устойчивое завывание, хлопанье и подрагивание палатки производит сильный ветер, скатывающийся сверху, с горы Провендер. Сбоку по снежнику несется шлейф снежной пыли. Когда выходишь из палатки, от плотного воздушного потока спирает дыхание. Но ветер, хотя и резкий, неожиданно теплый, прямо-таки горячий. Действительно, термометр показывает, что температура прыгнула вверх до рекордной отметки, плюс 5°! Это у нас первый случай такого резкого потепления. Несомненно, повышение температуры связано с потоком ниспадающего воздуха, который разогревается за счет опускания. Подобные ветры — фены — известны и в других районах земного шара.

Пурга и повышение температуры грозят нанести ущерб разнообразному лагерному снаряжению и продуктам, сложенным у палаток. Поэтому, как только ветер немного слабеет, объявляется аврал. Закрываем ящики брезентом, склад с продуктами изолируем от теплого воздуха фанерой и сверху присыпаем снегом.

Днем я готовлю обед. Диме и Виктору за эти дни ясной погоды кухня порядком надоела. Варю суп из баранины, жарю морского окуня к отварной картошке. Хотя кулинарного техникума я не кончал, по опыту знаю, что все получается, если берешься за дело с желанием и хорошим настроением. Важно только суметь нейтрализовать Игоря, ему, как человеку темпераментному, не сидится на месте, он все время порывается помочь, беспрестанно советует и уже дважды пытался посолить уже посоленный мной суп. В конце концов я убеждаю его, что ветер ослабел, немного прояснилось, стала видна гора Провендер и он сможет наколоть из лежащей рядом с лагерем глыбы сланца еще несколько десятков прекрасных образцов с отпечатками трилобитов. Я прошу один из них обязательно презентовать мне, и он, вполне удовлетворенный таким интересом к его любимому делу, одевается и, Вооружившись молотком и зубилом, уходит.

Тогда и Эд, хотя все пытаются отговорить его, собирается в маршрут к ближайшей горе, откуда в случае ухудшения погоды можно легко вернуться.

Ветер действительно почти прекратился, но тяжелый влажный туман снова заволакивает все вокруг. Эд не успевает отойти и на полкилометра, как видимость резко ухудшается. Дима выходит и дает красные ракеты. Нет, не удастся Эду сегодня поработать. Летят мокрые, липкие снежинки, на темном пологе палатки они моментально тают, ручеек по брезенту затекает к нам под раскладушки. Тоска зеленая!

Вдобавок на ракетные сигналы Димы, решив, что они адресованы ему, прибегает разъяренный Игорь с зубилом, орет на нас: «Чего палите, не даете человеку работать!» Утихнув, он дарит мне сланцевую платку с отпечатком трилобита размером с трехкопеечную монету. Уверяет, что точно такие же чудовища обитали в начале палеозойской эры у нас в Сибири.

Пока еда готовится на плите, иду выбросить ведро с кухонными отходами. Для помойки у нас отведено специальное место, дабы не загрязнять окружающую среду. Там меня уже ждут, покрякивая, две большие бурые птицы. Это семья поморников, которые в последние дни стали регулярно наведываться к нашему лагерю. Поморники — разновидность полярных чаек — совсем неплохо чувствуют себя рядом с человеком и порой совершают с экспедициями далекие и опасные путешествия. Известно, например, что эти птицы сопровождали первоисследователей Антарктиды в их походе к Южному полюсу. Отмечен даже случай прилета поморника на нашу внутриконтинентальную станцию Восток — полюс холода всей планеты. Ну а на прибрежных станциях поморники летом — постоянные квартиранты. Свободную охоту, смелый поиск и разбой в колониях пингвинов и буревестников они променяли на пассивное ожидание у мусорных станционных куч. Стоило появиться в горах Шеклтона нашему лагерю, и к нам стала на довольствие семья поморников. Вначале птицы были Очень недоверчивы и улетали сразу же, стоило выйти из палатки, но теперь уже вполне освоились с обстановкой. Отъевшись на казенных харчах, они заметно отяжелели и отлетели немного в сторону, лишь когда я подошел к ним почти вплотную. Содержимое моего ведра не вызвало у них особого энтузиазма. В последние дни Дима разбаловал птиц, подбрасывая им от щедрот своих потемневшие из-за длительного хранения яйца и позеленевшие по краям куски эскалопа. И все же хотя поморники и не могли справиться с таким обилием пищевых отходов, они трудились на совесть, недаром за ними закрепилось амплуа «санитаров»....

...К вечеру непогода вновь разыгралась, загудел ветер, палатка захлопала, забилась. Снег снова стал засыпать валуны. Виктор померил скорость ветра, сообщил: порывы до 25 метров в секунду. Вскоре все камни вокруг палаток покрылись белой пеленой. Видимость сократилась почти до нуля. От палаток не отойти, заблудишься. К тому же снег набивается всюду под одежду. Стоит пройти из палатки в палатку — весь облеплен им с ног до головы.

Включив газовую горелку и удобнее устроившись на раскладушке, я советую Эду: «Сидеть и не рыпаться». «Не рыпаться», — тотчас заносит ом в тетрадь новое для себя выражение.

Мы сидим и слушаем, как гудит ветер. Он неровный, порывистый. Сначала загрохочет в горах — значит, приближается очередная волна. Звук доходит первым, а через мгновение обрушивается сам порыв, и палатка вздрагивает, напрягается.

Аккомпанемент пурги нисколько не мешает ребятам играть в их фирменную игру. До нас то и дело доносятся их бодрые возгласы: «Скок... заряжай». И наконец победный клич «Оп-па!», в котором неповторимо звучит зычный голос Игоря, перекрывает вой пурги и разносится далеко за пределы нашего лагеря. Сидящий за разбором образцов Эдвард вздрагивает, недоуменно смотрит на меня и зябко поводит плечами.

На следующее утро вылезаем из палатки — вокруг все бело, местность преобразилась. Вся котловина занесена снегом. Под ним погребены и валуны, изучению которых я хотел уделить специальное внимание. Конечно, достаточно одного тихого солнечного дня, и снег на морене растает, но я возвращаюсь в палатку огорченный. Разжигаю газовую горелку и делюсь с Эдвардом своими соображениями о заносах снега.

«На скальных обнажениях сейчас тоже не фонтан», — поддерживает мою мысль Эдвард, высовываясь из мешка. Длительное общение с геологами не прошло для него даром и значительно обогатило его словарный запас.

У ребят в соседней палатке после вчерашней бурной игры сейчас гробовая тишина. Порывы ветра, хотя и ослабевшего, хорошо убаюкивают. Пожалуй, и сегодня не придется работать. Тем более что в небе, в самом зените раскинулось хитрое облако, четкий, словно нарисованный, диковинный цветок с тремя лепестками. Этот трилистник в давние времена, несомненно, толковался бы как вещий знак. В наши же дни его с успехом можно принять за летающую тарелку.

Эдвард, накинув куртку, вылезает за порог, смотрит в раздумье на странное облако. Потом прислушивается к тому, что происходит в соседней палатке. Там наша кухня — жизненно важный центр, а аппетит у Эдварда на редкость хорош. Молодой организм требует восполнения энергии, израсходованной в маршрутах.

— От них ни слуха, ни духа! — грустно констатирует Эд.

— Ничего, — успокаиваю я его. — Сейчас я пойду, сварю овсяную кашу.

— Овсянка — это хорошо, ее лошади обожают, — веселеет Эдвард. С утра от голода он в лингвистическом ударе.

Название нашей главной горы, на вершину которой я предполагаю подняться, как только улучшится погода, Провендер, что в переводе с английского означает «корм», «фураж». Это, по-нашему мнению, имеет непосредственное отношение к овсянке, каше геркулес, которую мы с Эдом, заражая понемногу остальных, поглощаем по утрам. Геологи, правда, грозятся поднять против овсянки бунт, но пока все обходится. Даже Дима сварил однажды овсяную кашу.

Днем так и не распогодилось. Дул ветер. Небо было заложено облаками. После полной миски каши настроение Эда резко улучшилось, и на мои сетования по поводу плохой погоды он ответил, как истинный философ: «Ничего, перемелется, мука будет!»

Эдвард уже запаковал все свои образцы в специальные двойные мешочки, сделал все необходимые записи и теперь на досуге читает рассказы Станюковича, продолжает совершенствовать свои языковые знания. Иногда он обращается ко мне с вопросами: «Скажи, Володя, что такое «хлыщ»? Как это — «облобызать»? Что значит «с жиру бесишься»?» Я в меру своих сил поясняю. Порой я делаю попытки поговорить с ним по-английски. Мне ведь тоже хочется попрактиковаться. Живу с американцем в одной палатке, стыдно не использовать такую редкую возможность. Не тут-то было, Эд упорно отвечает мне по-русски, заявляя, что он не хочет говорить со мной по-английски.

За обедом радист Дима сообщает последние новости с Дружной. Туда вскоре должен прилететь из Мак-Мердо, с другого конца Антарктиды, «Геркулес». Нет, на сей раз это не имеет ничего общего с популярной в нашем лагере овсянкой. Такое название носит большой американский самолет, используемый нашими зарубежными коллегами в Антарктиде. На «Геркулесе» прилетит еще один американский геолог. «Тебе, Эдвард, наверное, нужно будет Полететь в Дружную, встретить его», — заключает Дима. Но Эдвард, судя по выражению его лица, отнюдь не в восторге от ожидаемого прилета соотечественника.

«Эдварду у нас и так хорошо. Во всяком случае никакой конкуренции! — высказывает предположение прямолинейный Володя, а быстрый Игорь, хлопнув Эда по плечу, запевает: «Послушай, князь, что ты не весел?.. Хочешь, возьми коня любого... У меня есть красавицы чудные...» Эдвард только хлопает глазами.

К вечеру распогодилось. Небо очистилось, ветер стих, снова засверкало солнце. Снег начал стаивать, уже обнажились края валунов. Если такая погода удержится, завтра можно идти в маршрут.

Перед сном я вышел из палатки и остановился в раздумье. Скоро моему примеру последовал Эд. Мы постояли, глядя на горы. Красота вокруг была какая-то неземная, холодная, аскетическая. Царственно сверкали льды и снега, темнели вершины гор, но все это не согревало сердца. В цветовой гамме явно не хватало зелени, склоны были мертвые, голые, ничего не оживляло суровый простор этой великой снежной пустыни.

И тишина стояла такая, что звенело в ушах. Раньше я не понимал этого выражения. Оно казалось мне явным преувеличением, просто красивым образом. Теперь я ощущал эту звенящую тишину собственными барабанными перепонками.

На вершине

Погода на сей раз не подвела. С утра наша четверка рьяно готовится к маршруту. Хмурый Виктор с завистью наблюдает за нашими сборами, он истосковался по прогулкам, привязанный к своим приборам.

«Предлагал тебе стрелять в твой градусник, — весело кричит ему Игорь, — тогда бы сейчас пошел с нами!»

Опытный и понаторевший в полярном деле, Дима успокаивает огорченного Виктора, напоминая ему известную «мудрость» о том, что «умный в гору не пойдет».

Мой сегодняшний маршрут как раз и лежит вверх на вершину горы Провендер, которая господствует над всей окружающей местностью. Часа через два остались позади волны каменного моря, и я вышел на крутой, местами покрытый снежниками склон, который вел к вершине. Судя по карте, мне предстояло подняться еще метров на 400.

Чем выше, тем склон становился круче, и порой приходилось карабкаться по нему на четвереньках. В который раз меня выругают альпинистские ботинки — подарок моего старшего товарища по одной из первых антарктических экспедиций, геолога Льва Климова. Ботинки видали виды, носы у них сбиты, но шипы еще держат, на крутизне я чувствую себя устойчиво и поминаю добрым словом давнего антарктического друга.

Когда после очередного броска вверх по склону я останавливаюсь передохнуть, неожиданно слышу сверху резкие звуки, похожие на протяжный тягучий скрип, словно вращаются колеса немазаной телеги. Высоко в ясном небе, рядом с нависающими над головой скалами скользят, плавают в хрустальном воздухе белые птицы — снежные буревестники. Их пять. Очевидно, птиц Встревожило мое появление. Ведь, несомненно, где-то там близ вершины находятся их гнездовья.

Удивительные, героические птицы! Сколько труда стоит им осваивать эти суровые далекие горы! Ведь источник питания — море — в 300 километрах отсюда. Можно представить, как непросто вырастить в таких условиях потомство.

В который раз благословляя свои ботинки — в резиновых сапогах мне бы тут никак не подняться, — вылезаю со снежника на скалы. И тут на серых глыбах гранатовых гнейсов вижу, наконец, долгожданные колонии лишайников. Их оранжевые узоры на камне, словно диковинные, экзотические цветы. Лишайники забили трещины в породах, уютно устроились в углублениях. А чуть выше, в укрытых от ветра нишах, на мелкоземе зеленеют подушечки мхов!

Это было удивительно. Внизу, у подножия горы, на валунах исхоженной вдоль и поперек котловины ни мхов, ни лишайников не росло. Там попадались лишь водоросли по берегам озер. Зато здесь, близ вершины, обосновался своего рода ботанический сад. Недаром это место облюбовали снежные буревестники. Направляясь в маршрут, я был почти уверен, что обнаружу на горе лишайники, но увидеть здесь такую пышную флору, и в особенности мхи, не ожидал.

Лишайников в Антарктиде около 300 видов, и они весьма невзыскательны к условиям местообитания. Экземпляры этил растений найдены и на самых ближайших — к Южному полюсу горных выходах, но вот мхи обычно произрастают лишь в прибрежных оазисах. Богатство растительной жизни на горе Провендер наводило на мысль, что и в максимум антарктического оледенения эта вершина не была покрыта льдом. Здесь существовало своего рода укрытие, убежище для антарктической флоры. У подножия же горы, где хозяйничал ледник, вся растительность была уничтожена. А процесс восстановления ее, после того как льды несколько отступили, в полярных областях, как известно, идет очень замедленно, в суровом климате Антарктиды в особенности.

Из-под глыб, мимо которых я проходил, раздавались встревоженные крики снежных буревестников. Очевидно, и здесь, так же как и на Земле Королевы Мод, близ гнездовий этих удивительных птиц можно было обнаружить мумие — вещество, о целебных свойствах которого до сих пор не перестают спорить медики. Но у меня не было времени пускаться на его поиски. Подъем и так занял слишком много времени. В лагерь я должен был вернуться строго к контрольному сроку.

А вершина все еще не достигнута. По узкому гребню я, торопясь, преодолеваю последние метры. Вот еще несколько ступеней. Перелезаю через последний уступ. Перед глазами открылась небольшая площадка, а на ней (неожиданность!) аккуратно сложенный каменный гурий. Кто-то уже побывал здесь. Что ж, я не расстраиваюсь, что не мне достались лавры первовосходителя. Кто были мои предшественники — неизвестно. Записки среди камней гурия я не обнаружил. Возможно, сюда поднимались англичане — первоисследователи этих мест, но не исключено, что гурий сложили участники советской экспедиции, ведь год назад в районе Провендера уже работали рекогносцировочные группы наших геологов.

Повинуясь внезапному порыву, я торопливо пишу записку. Всего несколько строк, где выражаю надежду, что мне еще придется побывать здесь. Да, я хочу вновь оказаться на этой вершине, хотя, признаюсь, не уверен, что мое желание осуществится. К кому обращено мое послание? Если бы я мог ответить! Но мне нужно написать эти слова. Они нечто вроде молитвы или языческого заклинания. Свернув листок, засовываю его под камень.

Вид с вершины поистине великолепен. На север уходят бесконечные ледяные пространства. Гигантский ледник Слессор обозначается на первом плане полосами трещиноватых блестящих ледяных валов. За ним ледяная пустыня становится пепельно-голубоватой, расплывчатой, сливаясь на горизонте в направлении Дружной с пеленой низкой серой облачности. Как обычно, там, у моря, на краю шельфового ледника пасмурно. На юго-восток открывается панорама гор. Прямо через долину россыпь нунатаков Лаграндж с приметной вершиной — горой Скидмор.

В солнечном блеске скалистые массивы в окаймлении сверкающих ледников выглядели на редкость величественно. Эта картина завораживала. То ли от быстрого восхождения, то ли именно от этого головокружительного вида стучало сердце и перехватывало дыхание. Казалось, звучал оргáн! Я никогда не думал, что картины природы могут оказывать такое воздействие, вызывать эмоциональное потрясение. Возможно, это усугублялось тем, что я был один на вершине, а в одиночестве все воспринимается особенно резко. И еще было некоторое сожаление, грусть, что невозможно сохранить, удержать в памяти не только всю эту чарующую картину, но и это особое приподнятое состояние.

Я разглядывал раскинувшуюся панораму, развернув полевую карту. Отыскивал знакомые вершины — Флеттоп, купол Фукса. Горы, окаймленные ледяными потоками, напоминали корабли в океане льда. Их темные, словно бронированные, борта были оглажены, зализаны, приняли обтекаемую форму.

Коричневый хребтик убегал из-под моих ног к югу, то пропадал под снежниками, то горбился, вздымался острым гребнем. Потом он заворачивал к западу, понижался, образуя знакомую мне седловину, и снова шел вверх, принимая двугорбый профиль. Вся каменная подкова была теперь у меня перед глазами. А внутри ее от борта до борта все было усеяно валунами. Лишь В центре однообразие нарушала одинокая темная гора, как пирамида в пустыне. Сверху котловина выглядела, однако, несколько по-иному. Казалось, внизу расстелена гигантская сеть с мелкими ячеями. Такой вид придавали ей многочисленные пересекающиеся трещины, образовавшиеся в результате растрескивания мерзлых грунтов. Снег, скопившийся в углублениях трещин, делал картину особенно выразительной.

Далеко внизу, прямо напротив солнца угадывались точки наших палаток. Там, наверное, уже готов ужин, у Димы свежие новости, может быть, он принял и для меня радиограмму из дома. Нужно торопиться в лагерь.

Послышался гул. Рядом с горой проплыла рукотворная птица, маленькая оранжевая «аннушка». Это наши геофизики возвращались из маршрута на Дружную. Я помахал ей, как будто с самолета могли заметить мою крошечную, не больше муравья, фигурку на вершине...