Антарктида — континент, закованный в лед. Континент белых, бесконечных дорог, по которым полярные исследователи шли для того, чтобы неизвестное стало известным.
15 декабря в два часа пополудни дизель-электроходы «Пенжина» и «Капитан Готский» подошли к побережью моря Уэдделла, где на краю гигантского шельфового ледника, всего в 1300 км от Южного полюса, находилась сезонная база Дружная.
Полуторамесячное плавание закончилось. За короткий летний сезон нам предстояло провести исследования в районе, пожалуй, наименее изученном в Антарктиде.
Как сложится полевой сезон? В каком состоянии мы найдем базу? Зимой на Дружной никого не было. За долгую полярную ночь домики, конечно же, занесло снегом. Это обычно случается со всеми постройками на прибрежных ледниках. Но у строителей Дружной не было выбора: в этом районе на сотни километров не отыщешь ни единого скального выхода — только снег и лед. К тому же ледяной берег не опирается здесь на грунт, ледяная плита лежит прямо на водной поверхности.
Такие плавучие ледники называются шельфовыми. Они широко распространены в Антарктиде. Шельфовый ледник Фильхнера — Ронне, на краю которого расположилась Дружная, один из самых крупных. Чтобы оценить его размеры по привычным европейским масштабам, достаточно сказать, что территория этого ледника в полтора раза превышает площадь Италии.
Береговая линия шельфовых ледников весьма изменчива. Края постепенно выдвигаются в море и в конце концов обламываются, порождая айсберги. Порой размеры их достигают сотен и тысяч квадратных километров. Предугадать, когда и в каком месте родится новый айсберг, трудно. А если это случится как раз там, где расположена наша база? Такие мысли не раз приходили в голову во время рейса.
И вот все высыпали на палубу, с волнением ожидая встречи с Дружной. Домиков базы даже с верхнего мостика разглядеть не удавалось. У края невысокого, в 4–5 метров, ледяного барьера чернело несколько бочек, обозначавших место, где в прошлом году швартовались корабли. Дальше от моря берег полого повышался, и там на склоне виднелась полузанесенная снегом цистерна, а около нее — уже целое скопище бочек. За этими приметными ориентирами и должна была находиться Дружная.
Но швартоваться к барьеру на этот раз было невозможно. Морской лед — неровный, торосистый, с большими сугробами — преграждал путь к берегу. Всего-то полоса припая шириной метров триста, но кораблю не пробиться: лед толстый, вязкий. Попробовали было дизель-электроходы скалывать лед корпусом — дело шло медленно. Капитаны нервничали — большой расход топлива да и риск немалый: суда хотя и ледового класса, но не ледоколы, корпус может не выдержать. Поискали другое место, но барьер или слишком высок, или неровен, а то и вовсе смялся, вздыбился вверх: не иначе плавучая ледяная гора наскочила здесь на берег. Такие вмятины называют у нас «поцелуем айсберга».
Было решено разгружаться на припай. На лед высадилась бригада с ломами и лопатами, начала сбивать торосы, готовить дорогу к барьеру. Разгрузка кораблей в Антарктиде — одна из самых напряженных операций. В ней принимают участие все без исключения. Бригады трудятся по 12 часов, сменяя друг друга. Предстоит выгрузить тысячи тонн разнообразных грузов, от бочек с горючим до таких негабаритных и деликатных, как самолеты Ил-14. И все это без всякой портовой техники, в самые сжатые сроки: того гляди испортится погода, задует пурга. Но пока в небе ни облачка, тихо.
Капитан «Пенжины» Михаил Петров закончил £вою смену совсем осипшим — сорвал голос. Его сменяет дублер Виктор Кузин. Он значительно моложе, спокойнее и у него другая тактика. В зубах свисток. Посвистывает с мостика, следя за работой крановщика. Отдаст команду — и знай посвистывает. Прекратит свистеть — крановщик тут же стопорит лебедку, ждет новой команды. Этому дублер у японских портовиков научился. Считает — рациональнее, чем руками махать или горло драть. А капитан так не может. Говорят, пробовал, но не получилось — слишком горяч. Не выдержал, закричал, чуть свисток не проглотил.
Разные темпераменты капитана и дублера отразились и на их комплекции. Петров худой, кожа да кости. Кузин, хотя в сыновья годится капитану, — упитан, дороден. Но столь разительное несходство не вредит делу. Наоборот, капитан и дублер прекрасно дополняют друг друга и хорошо ладят.
Сгружать «илы» помогают все. С берега страхуют оттяжками зависший в воздухе громоздкий фюзеляж. Главное — не дать ему вращаться, не зацепить краем за борт. Потом под общую команду: «Раз, два, взяли!» — опускают самолет на лед.
Все самолеты у нас в лыжном варианте. Отбуксировать машину на барьер трактором уже не составляет большого труда. Затем на сани сгружают громоздкие упаковки с плоскостями самолетов. И вскоре авиамеханики, облюбовав себе место на краю барьера, приступают к сборке.
А мы работаем у судов. Принимаем на лед С корабельных стрел металлические контейнеры с продовольствием и снаряжением, деревянные ящики с приборами, панели сборных домиков, а чаще всего — сетки с бочками.
Бочек этих в трюмах нескончаемое количество: больше пяти с половиной тысяч. В них бензин разных марок для самолетов и вездеходов, керосин для вертолетов, дизельное топливо для электростанции. На Дружной много техники: два Ил-14, два Ан-2, два вертолета Ми-8. И еще тракторы, вездеходы. Без горючего шагу не ступишь.
По льду у бортов носится маленькая серая с темными подпалинами дворняжка. Прыгает, ластится к полярникам. Кличка ее Макар. Три года назад крохотным щенком оказалась она неизвестно как на «Капитане Готском» и с тех пор плавает на судне, стала заправским Моряком, а теперь еще и полярником. И по всему видно, Антарктида ей нипочем!
Разгрузка набирает темп. Через каждые 5–7 минут над нами зависает вертолет. Под брюхом у него болтается металлический крюк — гак, как принято называть у моряков. За него нужно зацепить металлическую сеть с бочками либо контейнер, а то уже собранный жилой домик.
Вертолеты — незаменимые помощники, без них разгрузка шла бы куда медленнее. А тут только успевай поворачиваться. Расправляем на деревянном настиле колючую непослушную сетку, закатываем на нее дюжину бочек, вплотную друг к другу. Еще не перевели дух — над головой свистит вертолет.
Самый ответственный момент — застропить груз, зацепить края сетки за вертолетный гак. Эта операция особенно ловко получается у белобрысого паренька, радиотехника Дружной Гриши Клемяционка. Он бесстрашно лезет под брюхо трепыхающегося в метре-двух надо льдом вертолета. Остальная часть погрузочной бригады укрывается в этот момент кто где от ураганного ветра, поднятого вращающимися лопастями. Ветрило норовит сорвать шапку, продувает ватный костюм, пробирает до костей. Снежная крупа сечет лицо, Залепляет защитные очки. Грохот царит невообразимый, объясняться можно только знаками.
Механик вертолета в шлемофоне с радионаушниками лежит на Лолу кабины, наполовину высунувшись в дверцу, заглядывает вниз, следит, как Гриша цепляет сетку, и сообщает в микрофон пилотам. Вертолетчики Виктор Гуськов и Владимир Ледков — пилоты экстракласса. Другим здесь делать нечего — работа ювелирная. И цепляющему сетку — гакману, если выражаться по-корабельному, тоже зевать не приходится. Гриша, хотя и первый раз в Антарктиде, все делает споро. А опыт тут же приобретает: известно, что на ошибках быстрее учатся. Один раз чуть колесом его вертолет не придавил. Другой — сгоряча схватился Гриша за гак голой рукой — током дернуло, руку осушило: сильнейший заряд статического электричества накопился на конце металлического троса. Сидел потом с полчаса Гриша в стороне на бочках, себя корил: «А еще радиотехник!» Пришел в себя — и снова за работу.
Не уступает Грише в умении стропить грузы и наш иностранный коллега Ганс Пейх. Он тоже впервые в Антарктиде, но освоился сразу. В яркой непродуваемой пуховой куртке, с пунцовыми щеками он похож на тролля с рождественской открытки.
С Гансом мы плыли в Антарктиду в одной каюте и подружились. Он хорошо знает русский язык, не раз бывал в нашей стране Характер у него легкий, общительный. К тому же он на редкость сообразителен. Все схватывает буквально на лету.
И еще один зарубежный специалист — геолог из Лос-Анджелеса Эдвард Грю трудится в нашей бригаде. И ему нельзя отказать в трудолюбии. Огромные трехсоткилограммовые бочки он катает по настилу из досок с редкостным упорством. И при этом совсем не обращает внимания на то, что делается вокруг. Несколько раз его приходилось оттаскивать в сторону, оберегая от накатывавшихся сзади бочек. Но случалось, его слегка придавливало. В таком случае Эдвард недоуменно оглядывался, не сразу понимая, что произошло, потирал ушибленное место и снова с прежним рвением принимался за работу.
По характеру Эдвард медлителен, флегматичен. Зато настойчивости ему не занимать. И русский он освоил не хуже Ганса. У Эдварда в арсенале такие поговорки, как «первый блин комом», «поспешишь — людей насмешишь». Только манера говорить у него другая, неторопливая. Эдварда многие знают в экспедиции. Он не новичок в Антарктиде. Однажды зимовал у нас на Молодежной. Только собачонка Макар никак не признает его за своего. Как увидит американца, заливается лаем. Эдвард каждый раз с удивлением рассматривает вертящегося у ног песика, обводит всех своими большими, как спелые сливы, глазами, словно вопрошая: «Ну чего ему от меня надо?» Внешне Эдвард мало походит на геолога. Стройный, с гривой черных волос, длинным носом, тонкими пальцами. Его можно скорее принять за музыканта. Со скрипкой в руках он выглядел бы куда органичнее, чем в обнимку с бочкой!
На разгрузке не обойтись без казусов. Тем более что у нас много начальников. Вот наш бригадир, он же глава геологического отряда, посылает меня с одним из геологов на Дружную принимать бочки. Мы с готовностью заползаем в приземлившийся вертолет. На Дружной командует начальник базы. Он считает, что людей здесь и так достаточно и отправляет нас обратно. Однако бригадир не сдаетсй. В течение 20 минут нас трижды перебрасывают с одной точки на другую. Руководители впали в амбицию, не хотя! уступать друг другу, У вертолетчиков глаза на лоб лезут: они не могут взять в толк, почему нас надо возить через рейс то туда, то обратно. Мы же сами пока не освоились с обстановкой, не сопротивляемся, считаем: начальству виднее. К очередному полету команда вертолета уже настолько привыкла к нам, что вообще забыла нас высадить. Так мы и катались с ними еще два рейса!
В конце концов начальник базы одолел бригадира, и мы вернулись на прежнее место. Бригадир был раздосадован. Он считал, что мы не проявили должной инициативы. Ганс, как всегда, с лету оценивший ситуацию, смотрел на наши кислые физиономии и давился от смеха. Один Эдвард невозмутимо катал бочки. Такие нюансы, как борьба самолюбий, до него просто не доходили.
Погода портится. Перед самым концом смены с борта судна старый знакомый по антарктическим экспедициям Виктор Лебедев крикнул: «Слышь, Володь, тебе тут какая-то чудная радиограмма из Якутска». Радиограмма была действительно необычная.
«Прошу сообщить сохранилось ли острове Кергелен стадо северных оленей, завезенных туда 50 лет назад. Профессор Андреев».
Кто такой профессор Андреев, я понятия не имел. На Кергелене про северных оленей мы ничего не слышали. Впрочем, кажется, одной из судовых буфетчиц галантные французы, хозяева острова, преподнесли на память какие-то рога. Раз этот вопрос так беспокоит профессора, нужно помочь. «Пенжина» по пути в Австралию зайдет на Кергелен. Может быть, первый помощник капитана сумеет разузнать об оленях.
Пошел снег, видимость ухудшилась, и вскоре разгрузка прекратилась. Сваливаем в кузов вездехода личные вещи и отправляемся на Дружную — устраиваться. С трудовой жизнью покончено. Как только разгрузка завершится, суда покинут базу. Вернется же за нами одна «Пенжина».
Против ожидания Дружная оказалась не слишком занесена. Снег засыпал домики на треть или наполовину, лишь кают-компания была погребена почти по крышу. Но бригада, проводящая расконсервацию базы, сумела откопать вход, и повар уже хлопотал у плиты.
Наш домик — стандартный, собранный из панелей, пригнанных друг к другу и стянутых болтами. Такие дома уже давно используются в Арктике. Название их мудреное — ПДКО, что означает «полярный дом Канаки — Овчинникова». Дом простой, незатейливый. Коробка пять метров в длину, два с половиной в ширину. До потолка можно достать рукой. Вход через обычную дверь, без тамбура. Окна маленькие, квадратные. Толщина стен невелика, но сквозь них — не продувает. У входа установлена небольшая печь, работающая на соляре или керосине. В отличие от газовых плит, которыми мы отапливались в полевых лагерях в прошлом, она удобнее и безопаснее.
Таких домов на Дружной несколько десятков. Четырьмя рядами выстроились они на расстоянии 40–50 метров друг от друга, образовав подобие улиц. И ни одного пустующего помещения. Наоборот, спальных мест не хватает. Идет сборка новых зданий: база должна принять 135 человек.
Летчики привезли с собой жилище собственной конструкции — огромный металлический цилиндр, своего рода цистерну на колесах. Очень гордятся этим сооружением. В нем весу тонн 30. Внутри три отсека: кухня, столовая и спальная. Есть даже персональный туалет, но он не работает из-за отсутствия водопровода. Пока чудо-дом сгружали с корабля, немало крепких слов было сказано в адрес тех, кому взбрело в голову везти в Антарктиду это громоздкое металлическое сооружение. Поселились в цистерне начальник авиаотряда и его заместитель.
В нашем домике мы устраиваемся вчетвером: начальник отряда, он же наш бригадир на разгрузке, Ганс, Эдвард и я. Словом, интернациональный домик. Бригадир еще не отошел после схватки с начальником базы и компенсирует поражение тем, что безоговорочно занимает своими вещами все ящики единственного письменного стола. Я пытаюсь отвоевать один из них, но терплю поражение. Мой начальник держит круговую оборону. Недаром знающие его геологи говорят: «Его ничем не возьмешь, он как в кольчуге, бронированный».
Затаскиваем в помещение все, что боится мороза. Остальное снаряжение складываем вблизи дома на фанеру и закрываем брезентом. Потом наводим марафет внутри: вколачиваем гвозди для вешалок, сооружаем кое-какие полочки. Работы не так уж много, дом обжит прошлой экспедицией.
На противоположной от двери стороне нары. Как в железнодорожном купе — два верхних места, два нижних. Еще от предыдущей экспедиции на стене остались висеть самодельные декоративные ходики, рядом на фанерке — автографы первых жителей дома.
Наш начальник, заняв нижнее место с правой стороны, предлагает устраиваться нам. Мы с Гансом размещаемся наверху. Я — над начальником, Ганс — над американцем.
— Кто-нибудь из вас храпит? — сурово спрашивает наш руководитель.
— На судне мне говорили, что вы сильно храпите, — отвечает находчивый Ганс и лукаво сверкает глазами в мою сторону.
Начальника, однако, не пробьешь тонкой иронией. Он усаживается за стол и набрасывает план первоочередных действий, пункт за пунктом. Тут же, согласно плану, напоминает Гансу и Эдварду, чтобы напитки все были занесены в домик, особенно пиво, а то промерзнет. Наши иностранные коллеги привезли с собой по ящику спиртного, так сказать, представительские запасы. Начальника особенно заботит пиво. И тут разговор как-то сам собой заходит о его сортах. Наш руководитель оживляется, маска суровой озабоченности на его лице начинает смягчаться. К тому же он демонстрирует настолько глубокие познания в этом вопросе, что мы внимаем ему, развесив уши.
Еще полчаса назад он выглядел безучастным, холодным, действительно словно одетым в броню. А сейчас оттаял, подобрел. Ганс поспешно вскрывает несколько бутылок немецкого пива. Эдвард, заражаясь его примером, выставляет пару банок американского. С новосельем! В приподнятом настроении мы шагаем на обед. На улице пуржит, но холода мы не ощущаем.
В столовой потоп, влажно, как в бане. Снег на крыше тает, струйки воды просачиваются внутрь, заливают пол, капают на столы и лавки. Кают-компания составлена из нескольких домиков ПДКф, но места все равно не так уж много, в часы пик не протолкнуться.
На кухне работать нелегко. Помещение тесное, не развернешься.
К тому же электрические приборы пока бездействуют из-за нехватки электроэнергии. Все готовится на газе, а конфорок не хватает. Повар — новичок в Антарктиде, суетится, то и дело высовывается из камбуза, уговаривает обедающих: «Ничего, мальчишки, скоро запустят новый дизель, наладим электропечь — задержки не будет! Угощайтесь пока холодной закуской».
Бородатые «мальчишки» хмуро жуют, на монолог повара никак не реагируют.
«Давайте, мальчишки, разливайте первое», — снова появляется повар, занося бачок с дымящимися щами. Чувствуется, он волнуется, переживает. Первые шаги самые трудные.
А на улице пуржит пуще прежнего. Видимость — метров 50–70. За оазисом из желтых домиков все погружено в молочную пелену, Ни моря, ни корабельных мачт не видно. Если сейчас расколется ледник и мы окажемся на айсберге, то и не заметим!
Втроем — Ганс, Эдвард и я — отправляемся на послеобеденную прогулку. Подходим к цепи бочек, которыми оконтурены границы станции. За бочки ходить строго-настрого заказано! под снегом могут быть неопознанные трещины. Шельфовые ледники, на первый взгляд безопасные, полны коварных ловушек, укрытых с поверхности снежными мостами. Их ровная поверхность усыпляет бдительность. К тому же в тумане, потеряв ориентировку, можно оказаться на барьере и свалиться в море. Не так далеко от нас на побережье Земли Королевы Мод однажды разыгралась такая трагедия, Трое участников международной Норвежско-Британско-Шведской экспедиции упали в ледяную воду. Ценой неимоверных усилий спасти удалось лишь одного...
Мы не выходим за цепь бочек. Эдвард, уже продемонстрировавший на разгрузке особое пристрастие к этому виду тары, навалился на здоровый ржавый бочонок, меланхолично постукивает по нему утепленной американской бутсой, слушает, как тот ему отвечает.
Какова толщина нашего ледника? — обращается он ко мне.
— Геофизики говорили, в районе базы около 400 метров, к берегу — меньше.
— Подо льдом океан?
— Да, еще несколько сотен метров до дна.
— А известно, с какой скоростью движется ледник?
— Геодезисты уже сделали прикидку. За год Дружная сместилась почти на два километра к северу.
Эдвард задумывается и уже с какой-то новой интонацией ударяет по бочке. И та отвечает ему по-новому.
— Шесть метров в сутки делаем по направлению к дому, — подводит итог нашему разговору быстрый Ганс.
Утром Эдвард объявил, что погода «разгуливается». Оба наших Иностранных коллеги щеголяют русскими выражениями и пословицами. Эд без улыбки, серьезно. Ганс весело, непринужденно, с какой-то, можно сказать, французской легкостью. Излюбленное его выражение на данный момент — «вкривь и вкось».
Нашу бригаду снова бросают на бочки. Только на этот раз не к борту судна, а на базовый склад. Вертолеты один за другим доставляют сетки с бочками, опускают их на снег. Ловкий Гриша отсоединяет от гака петли сетки — все, кроме одной. Вертолет взмывает, сетка дергается — бочки вываливаются. Машина уходит с пустой сетью за новой порцией, мы же разбираем кучу, ставим бочки на попа. Оставишь их лежать — первая же пурга занесет, не отыщешь.
Несколько в стороне от нас, вблизи своего металлического чудо-дома, летчики разметили взлетно-посадочную полосу. Поверхность шельфового ледника в районе базы ровная, трещин нет. Начальник авиаотряда ходил по полосе, остался доволен, даже отказался от ее укатки. Говорят, он решил сегодня сделать пробный взлет на Ил-14. С самого утра у самолета копошатся техники, который час уже гоняют моторы.
Короткая передышка между рейсами вертолетов. Можно взобраться на бочки, осмотреться. Ряды их выстроились широкой полосой. Большая часть бочек выкрашена в зеленый цвет. На ослепительно белом снегу россыпь зеленых предметов ласкает глаз. Естественной зелени в Антарктиде практически нет, и мы уже начинаем ощущать цветовой голод.
Но вот снова стрекочет вертолет, и над нами зависает сетка с бочками. Одна из пробок затянута неплотно, и нас обдает бензиновым душем. Отплевываешься, обтираешься рукавицей... и за работу.
Вертолет ушел. Слышим моторы Ил-14 взревели на полную мощность. И вот самолет стронулся с места, заскользил по снегу, набирая скорость.
— Пробует полосу, — авторитетно заметил бригадир.
Движется Ил неровно, рывками, покачивая носом. Но пилот — а за штурвалом сам начальник авиаотряда — не снижает скорости. За хвостом вздымается облако снежной пыли.
— Во, дает! — не может скрыть восхищения наш гакман Гриша. Он еще не привык к Антарктиде, и многое его здесь поражает.
Неожиданно самолет словно спотыкается, хвост его вздергивается вверх. Ил-14 клюет носом и замирает.
Почти одновременно каждый из нас издает какой-то нечленораздельный возглас. По полосе вслед за самолетом уже бегут техники. Летевший к нам вертолет сбросил сетку с бочками где-то в стороне, и тоже пошел к месту аварии. И мы не раздумывая побежали туда.
Зрелище это тревожное — большая машина с красным хвостом, уткнувшаяся в снег. Нос самолета помят, винты изогнулись колесом. Я впервые свидетель такого происшествия в Антарктиде, Раньше только в документальном фильме видел, как капотировал при посадке американский легкий аэроплан. Американским авиаторам в Антарктиде не везло: они разбили здесь не одну машину. Случались и катастрофы. Наших же летчиков в этот раз бог миловал — все уцелели. И самолет не загорелся. Только вот сможет ли он когда-нибудь подняться в воздух? Для геофизиков это вопрос немаловажный. Ведь машина оборудована как летающая геофизическая лаборатория, на нее возлагались большие надежды. Вот уже поистине «первый блин комом», как любит выражаться наш Эд.
После первого замешательства все возвращаются по своим местам. Мы продолжаем разгружать бочки, то и дело поглядывая на потерпевший аварию самолет, около которого хлопочут техники наземной авиационной службы. Им предстоит дать заключение о судьбе машины. Ясно, что без мастерской и специального ремонтного оборудования, на продуваемом ветрами леднике сложный ремонт сделать будет трудно. Какой авиамеханик теперь после аварии поручится за машину? Возьмет на себя ответственность, что в дальнем полете с ней ничего не случится? Но даже если в принципе ©кажется возможным восстановить самолет, то сколько на это понадобится времени? Антарктическое лето коротко. Не успеешь оглянуться — полевой сезон закончится. Правда, о начальнике наземной авиационной службы инженере Аркадии Колбе идет добрая слава. Хорошо знают его и в Арктике, и в Антарктиде. Когда он появляется в кают-компании, пилоты присаживаются рядом, не дышат, ждут, что он скажет.
А Колб хмурый, с бронзовым от работы на солнце и ветре лицом, в комбинезоне, пропитанном машинным маслом, молчит. Наскоро перекусит и обратно к самолету.
И вскоре базу облетает известие: бригада Колба берется восстановить машину, только для этого нужен ряд запасных частей, которых на Дружной нет. Раздобыть запчасти можно на Молодежной. Там стоит на приколе отлетавший свое Ил, кое-что придется содрать с него. Но как все это доставить к нам? И дело не только в значительном расстоянии, более трех тысяч километров, разделяющем наши станции. На Молодежной сейчас нет авиации. Самолеты, способные выполнить эту задачу, находятся в Мирном, то есть еще на две тысячи километров дальше от нас. Но и это не главное. Главное, что авиация Мирного занята снабжением внутриконтинентальной станции Восток. Пока эта работа не завершится, вряд ли можно рассчитывать на самолет оттуда.
Правда, на Дружной есть еще один Ил-14, который скоро будет готов к полетам, но он оборудован специально под аэрофотосъемку. Отвлечь его от этой задачи и направить за запчастями — поставить под угрозу картографические работы. Кто может гарантировать, что рейс пройдет быстро и удачно? На южнополярном континенте погода изменчива, почти каждый дальний полет — уравнение со многими неизвестными.
Есть и иные трудности. В Антарктиде теперь ведут работы несколько крупных авторитетных ведомств: за снабжение станции Восток отвечает одно, географические исследования курирует другое, картографирование проводит третье. У каждого ведомства свое плановое задание, своя смета, каждое печется об успехе своих работ. Можно понять их руководителей. Порой и хотелось бы рискнуть, помочь незадачливому товарищу, а если из-за этого свои работы сорвешь?
В общем, ясно, что пока запчасти прибудут на Дружную, многие начальники, и не только у нас в Антарктиде, немало переломают копий. Но главное все же, что Аркадий Колб взялся восстановить машину. Не было бы этого решения — и копья ломать было бы не из-за чего.
Пока вопрос о восстановлении самолета рассматривается в высших сферах, разгрузочные работы завершаются. «Пенжина» первая покинула Дружную и взяла курс на остров Кергелен. «Капитан Готский» тоже торопится нас оставить. Северный ветер нагнал к берегу льды, прибарьерная полынья сузилась. Возникла опасность быть затертым во льдах. Звучит прощальный гудок. От нас с берега взмывают ракеты. И скоро силуэт дизель-электрохода, сделавшись до смешного маленьким, игрушечным, теряется среди льдов и айсбергов на горизонте.
С разгрузкой покончено, но теперь перед нами новая задача — подготовиться к полевым работам в горах, да и на самой станции дел хватает. Всеми хозяйственными работами на Дружной ведает комендант базы Анатолий Банщиков. Внешне он совсем непохож на хозяйственного работника. Хозяйственников мы привыкли видеть чаще всего в годах, солидными, с богатым трудовым опытом, нередко из отставных военных. Анатолий же молод, и его никак нельзя назвать солидным. Худощавый симпатичный блондин с этаким располагающим застенчивым нахальством во взоре. В клубе на танцах парню с его внешностью прохода бы не было. Но на Дружной нет девушек, и вся энергия уходит в работу. Тут-то и раскрылись в полной мере организаторские способности Анатолия как коменданта антарктической базы.
С утра Банщиков распределяет наряды: кому дежурить на кухне в помощь повару, кому работать по благоустройству поселка, кто идет на дизельную, кто на склад продуктов и вещевого довольствия, а тут еще туалет нуждается в реконструкции — на базе проблем много. Комендант всем нужен, комендант нарасхват. Каждый со своими бедами идет к Анатолию: за сапогами, за ватником, за спальным мешком. Да мало ли что понадобится, о чем раньше не подумал, дома забыл, и вот теперь перед отлетом в горы спохватился. В полярной экспедиции мелочей нет.
И Анатолий безотказно помогает. Придешь к нему на склад с очередной просьбой. Посмотрит он на тебя своими покрасневшими от недосыпания глазами. И не разводя лишней бюрократии полезет в нужный мешок, выдаст штормовку, меховые носки, а если еще скажешь ему, что вечером собираешься в баню, то получишь и банку с импортным пивом.
Начальник нашего отряда, так тот ужасно любит хаживать к коменданту, все уговаривает его перейти в наш домик на постоянное местожительство. Говорят, и сам начальник базы предлагал Анатолию поселиться у него. Но комендант держит нейтралитет, предпочитает жить в одиночестве на складе, среди всевозможных коробок, ящиков, тюков и баулов.
Ежедневно из каждого отряда выделяется по человеку в «комендантский взвод». Приходит и мой черед. Комендант определяет двух геофизиков и меня в наряд на дизель-электростанцию (ДЭС). Там сейчас идет установка двух новых дизелей, и для них нужно выстроить помещение. На ДЭС хозяйничает наш главный механик Петр Федорович Большаков. Он немногословен. Показывает, где брать доски, где лежат гвозди, молоток и топоры. У него по горло дел — дизельная должна работать бесперебойно.
Остов нового помещения — вертикальные брусья и помост, на котором установлены агрегаты, — уже сооружен. Остается обшить стены и потолок досками, и укрытие от ветра и снега готово, можно будет запускать новые дизели. Мощности старых не хватает. Основную энергию Поглощает радиопередатчик, и на камбузе простаивают электропечь и гигантская электросковорода.
Дома не часто приходится заниматься плотницким делом. Теперь не ударить бы лицом в грязь. Под присмотром Петра Федоровича работать приятно. Он не понукает, порой помогает ненавязчивым советом, а сам копается со своими дизелями. Петр Федорович уже не в первый раз в Антарктиде. Механик знающий, трудолюбивый. А по характеру человек мягкий, деликатный. Только вот взгляд у него какой-то тихий, печальный, даже когда он, улыбаясь, одобряет проделанную нами работу.
Закончив с ДЭС, переходим на крышу кают-компании. Настилаем рубероид, приколачиваем его досками. Теперь после снегопада в щели не будет собираться вода, капать на обеденные столы, в столовой станет посуше.
После обеда весь наш отряд занимается сборами в полевой горный лагерь. У коменданта нужно получить палатки, собрать их, проверить. Если сейчас что-либо не учтешь, проглядишь, в горах спохватишься — локти кусать будешь. А хозяйство мы берем с собой большое: газовые плиты с баллонами, печи жидкого топлива, раскладушки, спальные мешки, геологическое снаряжение и продукты на два месяца.
Мясные припасы хранятся в специальном холодном складе. Его еще прошлая экспедиция организовала. И разумно поступила. Хотя Антарктида — ледяной континент, летом здесь продукты попортить — большого ума не надо. Под палящим круглые сутки антарктическим солнцем брикеты с мороженым мясом, ящики с курами моментально оттаивают.
Вход в склад через люк. Внизу, под снегом, просторное помещение. По углам толстенные бревна, стены обшиты досками, в крышке отверстие для вентиляции, потолок в гирляндах сверкающих снежных кристаллов. Не склад, а заглядение! На полу сложены припасы: упаковки с бифштексами, эскалопами, шницелями, филе трески, судака, зубатки; ящики с курами, брикеты сливочного масла, говяжьи туши, свиные окорока...
Из специальной кладовой, помещающейся под боком у коменданта, получаем немного шампанского на Новый год, а наш начальник раздобыл еще и ящик с пивом.
Все продукты укладываем на брезент около домиков. Предстоит еще поделить их строго на две части по числу лагерей, дополучить крупы, муку, подсолнечное масло, перец, лавровый лист, мыло, соль, спички. Это еще не все, нужно взять на складе сахар, варенье, картошку, репчатый лук; из консервов — сардины, шпроты, сайру. Прошел слух — на Новый год полагается селедка и немного красной рыбы. Не забыть самое главное — хлеб! Без хлеба, как известно, русский человек жить не может. В прошлых экспедициях, знаю по своему опыту, приходилось заскорузлые, мерзлые, буханки распиливать пилой-ножовкой, а куски потом размачивать. Теперь же эта проблема решена. Буханки ржаного хлеба, предназначенные специально для нас, подготовлены в Ленинграде. Облиты спиртом, упакованы в целлофан и заморожены. Раскроешь такую упаковку — хлеб мягкий, влажный и к тому же спиртиком попахивает. Есть — одно удовольствие!
Вечером осваиваем снегоходы. Два новеньких «Бурана» — двухместные открытые машины, похожие на мотоциклы, только на гусеничном ходу, будут помогать нам в маршрутах. Это тоже новшество. В прошлых экспедициях в полевых геологических лагерях мы полагались только на собственные ноги. За «Бураном» удобно буксировать сани с образцами, а уцепившись за капроновый фал, сзади могут скользить два-три лыжника.
Сначала я самостоятельно отрабатываю вождение снегохода. Машина проста в управлении, хотя и требует некоторого навыка. Затем по указанию начальника пробуем коллективную буксировку. Я снова усаживаюсь в седло. Наш начальник, умиротворенный только что принятым пивом, и розовощекий, улыбающийся Ганс приготовились к буксировке. Завожу машину, вопросительно оборачиваюсь. Начальник радушно кивает. Нажимаю на газ, и снегоход, подпрыгнув, как норовистый конь, срывается с места. Мы выкатываемся на снежную целину на окраине станции. Здесь я прибавляю скорости. «Буран» лихо несется по застругам, словно по стиральной доске. Теперь я уже освоил машину и чувствую себя в седле, как лихой наездник. Слегка привстаю, словно в стременах, и еще сильнее жму газ. Сзади раздается истошный вопль. Оглядываюсь. Ганс, вцепившись в натянутый шнур, катится в одиночестве, начальник валяется на снегу. Делаю крутой вираж, возвращаюсь назад. Глушу мотор точно у ног начальника, жду, как он оценит мое мастерство. Но начальник молчит, снег забился ему за ворот, одна лыжа соскочила. Он сопит, отряхивается и... лишает меня водительских прав. Вот тебе и угодил начальству!
Оставив «Буран», иду к нашему доктору. Он хранитель станционной печати. У меня кипа конвертов, многие просили погасить марки на Дружной. Над докторским домом белый флажок с красным крестом. Вокруг намело большие сугробы. Чтобы войти, надо нырнуть на несколько метров вниз по крутым обледенелым ступеням. Счастье твое, если не сломаешь ногу. По профессии наш врач — хирург. Травматология, судя по ступеням, ведущим в жилище, его тайная страсть! В прихожей в углу с немым укором смотрят на тебя самые разнообразные костыли. Вез их человек бог знает откуда, из-за морей и океанов, и вот все простаивает без дела. Даже совестно становится за себя: спускался по лестнице, хоть бы ногу подвернул! Прихожая заполнена летчиками. После несчастного случая с самолетом они зачастили к врачу. И сам начальник авиаотряда серьезно недомогает. Что поделаешь — нервы...
Проштемпелевав конверты, направляюсь в «незабудку». В «незабудке» уже находится начальник базы. Как-то само собой нас потянуло на воспоминания, тем более что есть о чем вспомнить. В одной из прошлых экспедиций работали вместе. Однажды при организации базы на леднике Эймери в творческом содружестве конструировали... общественный туалет. Человека, далекого от полярных будней, возможно, шокирует такая подробность. Но каждый, кто хоть раз был в полярной экспедиции, отнесется к ней без предубеждения и с должным вниманием, ибо этот объект жизненно важен на полярной базе. Так вот, туалет тогда получился у нас необычный, экзотический. Под него мы приспособили грот в ледниковой трещине. И, учитывая голубизну стен, назвали «незабудкой». С тех пор на полевых базах привилось это название, стало именем нарицательным. «Незабудка» Дружной, в этом мы сходимся во мнении с начальником, возможно, более удобна и безопасна, но... построена без фантазии.
Много воды утекло с того времени, когда мы работали на леднике Эймери. Товарищ мой посолиднел, да и груз ответственности, видно, тяжело лег на плечи. Редко увидишь улыбку на его лице. Начальником базы он назначен впервые, старается не уронить авторитет. Разговаривает чаще всего официально, холодно. Разве, что в «незабудке» оттаял, да и то не надолго. Вечно теперь он озабочен, недоволен. Только успеет распечь одного за промах, как нужно уже выговаривать другому. И это он делает не спеша, основательно. Но я еще ни разу не слышал, чтобы он кого-нибудь похвалил.
Особенно заботит его руководитель нашего отряда, «Нехороший он у вас мальчик!» — безоговорочно заключает начальник базы, перечислив ряд его недостатков. «Нехороший мальчик» — любимое выражение начальника базы, означающее крайнее неодобрение. Более крепких слов он не употребляет.
Я понимаю, что многое, сказанное в адрес моего непосредственного шефа, справедливо. Только лучше бы высказать подобные замечания тому с глазу на глаз, а то уже и так вся база знает, что наш руководитель на плохом счету у начальника базы, и некоторые геологи этим пользуются.
Но, возможно, мои суждения поверхностны, и я ошибаюсь. Оба начальника давние знакомые, работают вместе в одном институте. У них старые счеты. Ругаются, ругаются, а, в общем-то, ладят, берегут честь мундира. Я же представитель другого ведомства, да к тому же еще и журналист. Моя книга об Антарктиде «Земля Королевы Мод», где главными героями были геологи, задела кое-кого из них.
Может быть, именно поэтому начальник базы держится теперь по отношению ко мне настороженно, каждую мою радиограмму в газету читает недоверчиво, словно ожидает какой-то подвох? А может, какая другая причина в том, что не сложились наши отношения? А что если она кроется в моих личных недостатках? Известно, в чужом глазу соринку заметишь, в своем не видишь и бревна! Есть о чем поразмышлять на досуге. В Антарктиде вообще гораздо чаще, чем дома, думается «о времени и о себе» и порой многое переосмысливается.
Заканчиваются приготовления к вылету в горы. Но вечер 24 декабря мы освобождаем от работы. Наши зарубежные коллеги Ганс и Эдвард приглашают нас на рождество!
Отец Ганса по профессии плотник. Многие приемы плотницкого мастерства освоил сын. Из фанеры выпилил аккуратную елочку, позеленил ее фломастером, украсил звездочками из серебряной и золотой конфетной бумаги. Рядом подвесил на нитках три апельсина, красный пластмассовый свисточек, гирлянду сушеных яблок. Под елкой укрепил свечи. Получилось очень нарядно.
Повар подготовил по такому случаю две отлично подрумяненные, нафаршированные рисом курицы. Рождественский стол получился на славу! Наш начальник немало этому способствовал. А ему в этой части нет равных. И напитками стол не обделен. Знающие толк в таком деле геологи довольны. Даже самый экспансивный из них палеонтолог Игорь улыбается.
— Маловато, Ганс, — кивает он на бутылки, — но ничего, сойдет!
— Рождество — семейный праздник, — смущается Ганс. — На Рождество немного пьют. Больше на Новый год.
Начальник зачитывает поздравительные открытки нашим иностранным друзьям. Мы постаралась написать их как можно теплее, не забыв о женах и детях.
Ганс и Эдвард сидят серьезные, растроганные. Им далеко не просто в экспедиции. Если нам порой взгрустнется, затоскуешь по дому, то среди своих как-то легче переносишь разлуку. Они же не только в Антарктиде, но еще и на иностранной станции. Конечно, мы стараемся быть гостеприимными, но тем не менее... Недаром говорится: «В гостях хорошо, а дома лучше».
Ганс включает свой портативный магнитофон. Звучит торжественный колокольный перезвон, потом песенка о зеленой елочке в исполнении жены и двух детей Ганса. И, наверное, каждый из нас вспомнил в этот момент своих родных и близких.
Рождественский вечер удался. Он получился, как и хотел Ганс, светлым семейным праздником.
Начальник авиаотряда выздоровел. Правда, вид у него бледный, осунувшийся, под глазами мешки. Сегодня на диспетчерской он доложил, что наш второй Ил-14, предназначенный для аэрофотосъемки, готов к полетам. Кажется, вс® на этот раз продуманно, взлетная полоса укатана — осечки не должно быть.
Как только начнется аэрофотосъемка, добрая половина базы будет втянута в работу. В разных концах района начнут действовать выносные радиодальномерные станции. Они обеспечат привязку снимков на местности. На самой базе уже развернута фотолаборатория, где будут проявляться, а затем печататься отснятые пленки. В общем, дел будет по горло, лишь бы погода не подвела — она для аэрофотосъемки должна быть идеальной.
У ответственного за картографические работы Александра Карандина сейчас горячее время. Вся авиация работает на него. То и дело уходят с базы вертолеты, груженные оборудованием выносных радиодальномерных станций. С черной окладистой бородой и живыми карими глазами Карандин смахивает на сметливого мужичка, которому палец в рот не клади. Он отлично дирижирует событиями, успевая при этом и сам облетать все точки, где расставлены его люди. Располагает он к себе какой-то особенной приветливой сдержанностью. Редко когда взорвется, накричит. Зато потом долго переживает, старается загладить грубость.
И наш геологический отряд готов к вылету в горы. Всем уже не терпится приступить к маршрутам. Особенно Гансу: почти две недели в Антарктиде, а еще антарктической земли не нюхал, образца горной породы в руках не держал, все снег да лед. Вслед за картографами и геологами, глядишь, и геофизики развернутся. Летчики уверены: инженер Колб сдержит свое слово. А переговоры о доставке запасных частей из Молодежной близки к завершению.
Слов нет, трудное было начало. В пору было приуныть, растеряться. Но сейчас дело налаживается. Появилась уверенность — все работы будут выполнены. К Новому году намечено приурочить официальное открытие базы, торжественно поднять флаг. Но мы к тому времени уже должны улететь в горы.
Пока же я снова попадаю в «комендантский взвод». На этот раз задание особое: установить мачты для флагов. Кроме флага СССР, на станции будут подняты флаги ГДР и США. И еще нужно предусмотреть свободные флагштоки на случай визитов иностранных ученых. Поблизости от нас находятся базы англичан и аргентинцев, а в море Уэдделла сейчас ведет исследования норвежская океанологическая экспедиция. Антарктические станции открыты для всех, и тут свято соблюдаются законы гостеприимства. Советские станции в этом отношении пользуются у иностранных полярников особой популярностью.
Устанавливаем флагштоки втроем. Я помогаю двум взрывникам. Это опытные полярники, мастера на все руки. С одним из них — Виктором Лебедевым, я уже не в первый раз в Антарктиде. Виктор меньше меня ростом, но гораздо полней; животик у него выкатился вперед, как только брюки удерживаются... Это, однако, не мешает ему оставаться подвижным, легким на подъем. В прошлом он выполнял работу радиста, теперь переквалифицировался в специалиста-взрывника — для геофизических исследований нередко приходится применять взрывчатку. Кстати, именно с помощью взрывов сейсмики определили толщину нашего ледника — 400 метров. Да и не только для науки может пригодиться в Антарктиде взрывчатка. Зажало во льдах корпус судна — взрывник поможет освободить его. Даже для того, чтобы порожнюю бочку приспособить под урну, обращаются к взрывнику. Он опускает в бочку через отверстие для пробки небольшой заряд. Бах! Дно бочки вышибается — тара для мусора готова.
После обеда — редкий случай — выдается свободное время, и все в нашем домике, кроме Эдварда, устраиваются на отдых. Эд сегодня дежурит на кухне. Сам пошел, добровольцем.
Первым на нарах зачмокал во сне, как младенец, Ганс. Начальник плотно прикрыл дверь, запустил печь на полную мощность и прилег с книгой в руках. Он обожает тепло. Конструкторы ПДКО недаром вдвоем думали, постарались на совесть: соорудили дом крепким, непродуваемым, вот только вентиляции не предусмотрели. Хоть бы какое отверстие в крыше сделали! Стоит закрыть дверь, в домике становится невмоготу. Внизу еще ничего, а под потолком, где спим мы с Гансом, духота. По ночам нам снятся кошмары. Просыпаешься с тяжелой головой, весь в поту. Мирные переговоры с начальником о том, чтобы на ночь выключать печь, окончились безрезультатно. Я пытаюсь вести борьбу за свежий воздух партизанскими методами. Как бы невзначай оставлю дверь приоткрытой или незаметно убавлю отопление. Ганс — мой союзник и идейный вдохновитель. Эдвард держит нейтралитет. Он спит внизу, да к тому же, кажется, вовсе не чувствителен ни к жаре, ни к холоду. Свое отношение к беспокоящей нас проблеме выразил предельно ясно и лаконично: «А мне до лампочки!» Этим шедевром лингвистики он обогатился еще в свою первую зимовку у нас на Молодежной.
Бороться с нашим начальником, однако, далеко не просто. Он бдительно следит за нашими действиями. Только когда он засыпает, нам предоставляется некоторая свобода. Вот и сейчас я не ложусь, делаю вид, что пишу дневник, выжидаю, когда начальник задремлет, чтобы выключить проклятую печь.
К вечеру благополучно взлетает Ил-14. Делает круг над базой. Все выскочили из домиков посмотреть на первый взлет. Аэрофотосъемщики торжествуют: завтра можно приступать к работе! За ужином вижу преобразившегося командира авиаотряда. Лицо его, казалось, помолодело.
На Дружной уже ведутся приготовления к праздничному вечеру и, глядя на них, невольно заколеблешься: а что если задержаться, отпраздновать Новый год на базе? Ведь организация лагеря в горах потребует стольких хлопот! Загружать, разгружать самолеты, перетаскивать грузы, ставить палатки. Тут уж не до застолья. Но все понимают: нельзя терять времени. Антарктическое лето скоротечно. Каждый погожий день на вес золота. Будет завтра погода — значит, судьба встречать Новый год в горах!
Из домика, где разместилась рация, доносится попискивание морзянки. Там сейчас горячее время: идет поток новогодних поздравительных радиограмм. Радисты едва справляются. Каждый из нас ждет вестей с Родины. Нет для полярника лучшего подарка, чем добрые вести из дома!
А погода пошла на улучшение. Тяжелая низкая облачность отступает. Небо посветлело. Легкие перистые облака сияют высоко в небе. Преобразилась Дружная. Сейчас, перед скорым расставанием словно видишь ее другими глазами. Так стремились в горы, а теперь вроде бы жаль расставаться. Обжили поселок. Все здесь стало свое, родное. Привычно тарахтит движок электростанции; судя по дымку из трубы над крайним домом, летчики раскочегарили баню. Сегодня вечером в честь удачного взлета она отдана им на откуп. Перед Новым годом очень здорово помыться! Хорошо сейчас на Дружной, уютно!
Вон Витя Лебедев вышел с камбуза. Остановился у крыльца, довольно поглядывает на небо. Ему в горы не лететь, он нужен на базе.
— Слышь, Володь, — обращается он ко мне. — Тебе на рации лежит телеграмма.
— Да ну?! — подскакиваю я. — Вот обрадовал, давно жду вестей из дома.
Бегу на рацию. Перед домом радистов приступочка, порожек из пустого ящика, чтобы удобнее было входить. С разбега вскакиваю на него. Ох!.. Перед глазами все летит кувырком, и я лежу, уткнувшись носом в снег. Ящик под ногой опрокинулся, я рухнул, как подкошенный, острый угол с железякой угодил мне прямо поддых. Охаю, не могу подняться.
— Что же ты так? Нельзя так! Сильно зашибся? — причитает надо мной Лебедев.
Кряхтя, поднимаюсь. Корю себя: «А еще бывалый полярник. Забыл жизненно важное правило: в экспедиции нельзя суетиться!»
Вхожу к радистам. Радиограмма оказывается не из дома. Первый помощник капитана «Пенжины» сообщает, что, по заверению губернатора острова Кергелен, там благополучно проживает стадо северных оленей в 150 голов. Это ответ на запрос любознательного профессора Андреева из Якутска. Вот тебе и новогодняя телеграмма!
Иду в свой домик. Там обстановка не изменилась. Начальник, запустив печь на полную мощность, лежит на постели в одной майке, наслаждается.
— Завтра с утра летим в горы, — предупреждает он меня, — не засиживайся, надо хорошо выспаться.
Рядом Эдвард, только вернувшийся с дежурства на кухне, как ни в чем не бывало читает «Севастопольские рассказы» Льва Толстого, совершенствуется в великом и могучем русском языке.
Наверху Ганс, сбросив с себя не только одеяло, но и простыню, не подает никаких признаков жизни. «Надо спасать товарища, пока не поздно, — решаю я. — Только как? В открытую к печке не подступиться».
— В умывальнике кончилась вода, — как бы между прочим сообщаю я пребывающему в неге начальнику.
Точно по расчету следует немедленное распоряжение: «Натопить снега!»
Это мне только и надо. Наполняю из ближайшего сугроба большой бак доверху, ставлю его на печь. Днище бака широкое, оно скрывает регулятор подачи топлива в горелку. Само собой, прежде чем поставить бак, я незаметно отключил печь. Начальника разморило в тепле, он потерял бдительность.
Довольный удачно завершенной операцией, я лезу к себе наверх. «Печь остывает постепенно, начальник успеет захрапеть, ничего не заметив. А проснется — не сразу сообразит, что к чему. Да и разжигать печь — долгое занятие». — С такими утешительными мыслями я погружаюсь в небытие.
Но, увы, и во сне я не нахожу покоя. Вижу, в окошко нашего домика, как на площадку перед кают-компанией выезжает верхом на «Буране» наш начальник. Но в каком виде! В рыцарских доспехах, весь в броне с головы до пят. Я узнаю его только потому, что в одной руке он держит бутылку немецкого пива из запасов Ганса, а в другой — геологический молоток.
Навстречу ему тоже на «Буране» — начальник базы. В белой рубахе, с букетиком незабудок в петлице. Он безоружен. Лишь капроновое лассо с петлей-удавкой на конце болтается в его руке. Раскланявшись перед собравшимися, начальник базы делает несколько пробных бросков — ловко набрасывает петлю на стоящие невдалеке бочки. При этом он что-то шепчет. По движению его губ я улавливаю: «Вот тебе, нехороший мальчик!»
Вокруг столпилось много полярников. Впереди всех и точно посередине между двумя начальниками комендант. Он держит в руках стартовый флажок.
Невдалеке от коменданта доктор радостно потирает руки. Рядом с ним связка его любимых костылей.
Я не выдерживаю, выскакиваю из дома, бегу к собравшимся, хочу остановить побоище.
Но тут меня окликает Витя-взрывник. Он стоит сытый, довольный, придерживает рукой сползающие брюки.
— Слышь, Володь, — говорит он, — тебе на рации телеграмма. Оленей с Кергелена решили к нам на Дружную перевозить. По просьбе профессора Андреева.
— Так они же погибнут! Что они тут есть будут? — удрученно Кричу я и... просыпаюсь.
Хватаю ртом воздух. Духота неимоверная. Голова раскалывается. Свешиваюсь вниз. Бак стоит на полу, печь жарит на полную мощность. Приходится признать, что на данном этапе мы с Гансом потерпели поражение.
В дверь стучат, потом заглядывает штурман АН-2.
— Эй, геологи, — окликает он. — Кончай ночевать, грузиться пора, через час летим в горы.
...Домики нашей базы сверху, как спичечные коробки. Вот наш дом (теперь там пусто), вот рация, кают-компания, баня, дом начальника базы (конечно, он стоит на пороге, смотрит, как мы улетаем), комендантский склад, новое помещение электростанции (у дизелей там сейчас дежурит безотказный Петр Федорович), Ил со смятым носом. Дальше сгрудились темные бочки, точь-в-точь колония пингвинов. И рядом стынет море — серое, неуютное. Самолет делает крутой вираж и ложится на курс.
До свиданья, Дружная! Всего две недели прошло с момента нашей высадки на твой ледяной берег. А сколько всяких событий, важных и второстепенных, серьезных и забавных, грустных и радостных они вместили. У всех наших сейчас отличное настроение. Еще бы, организационный период позади — мы приступаем к полевым исследованиям!
Под крылом проплывает великая, загадочная белая пустыня. Самолет идет на юг с крейсерской скоростью. Летчики торопятся. Пока держится погода, нужно выполнить максимум рейсов, полностью обеспечить горные лагеря. В Антарктиде ничего нельзя откладывать на завтра. Да к тому же завтра будет не до того.
Завтра — канун Нового года!