– Мне кажется, моя донна, тебе действительно лучше присесть, – услышала она негромкий голос Кармеля.

Ответить ему Айлин не смогла, у нее перехватило дыхание, а в глазах вроде бы не потемнело… Однако все вокруг вдруг показалось ненастоящим, словно происходило во сне. Лаборатория, освещенная столь искусно и ярко, что предметы не отбрасывали теней. Окно в Запределье, на другой стороне которого оказался самый обычный уютный кабинет. Собеседник, что пугал ее до дрожи, и в то же время очаровывал, как может поразить и очаровать нечто величественное и жуткое – вроде лесного пожара, наводнения, грозы…

Пытаясь собраться с мыслями, Айлин едва заметила, как магистр придвинул к ней кресло. Спохватившись, она села, привычным жестом расправив складки платья, а Кармель встал рядом, прислонившись к спинке кресла так, что его рука касалась плеча Айлин, и это простое прикосновение вдруг подарило ей чувство полной защищенности и спокойствия. Так странно, учитывая, кто был перед ними! Но рядом с Кармелем Айлин просто не могла бояться и теперь почти спокойно ждала, что же скажет ей восьмое великое божество Эдора, тот, кого назвали Проклятым и Падшим.

В памяти вдруг всплыла сказка, услышанная в джунгарском таборе от Раэна, и Айлин отстраненно, словно это все происходило не совсем с ней, подумала, что дон Раэн подозрительно много знает о делах Благих и Баргота. И сказка ведь была им рассказана не просто так, верно? Очень уж вовремя… к тому же именно для них! Это явно предупреждение!

Она покосилась на спокойно стоящего рядом Кармеля и подумала, что если сказка – правда, она, Айлин, знает, кем был этот маг, получивший все дары Благих и ставший, в итоге, собственностью единственного Неблагого. Может ли оказаться случайностью, что они с Кармелем полюбили друг друга? Ну да, так она и поверила, что Баргот к этому не причастен!

Тот, о ком она думала, терпеливо ждал, и только когда Айлин благовоспитанно сложила на коленях руки, показывая, что готова слушать, заговорил снова:

– Не думай, что мое участие в твоей судьбе ограничилось тем ритуалом и переданной кровью. К сожалению, моя власть в вашем мире ограничена, я знаю все, что здесь происходит, но впрямую влиять могу только на тех, кто сам это позволил. Как твой дед, к примеру.

– А мэтр Денвер? – вспомнила вдруг Айлин. – Он же тоже был… ну… из ваших?!

– Этот безумец? – удивился Баргот. – Ну что ты! Он хотел власти и всего, что к ней прилагается, а это не мой путь. Денвер искренне считал, что мне угодны преступления, пороки, разруха, в конце концов! И совершенно не понимал, к чему я стремлюсь на самом деле.

– Правда? – усомнилась Айлин. – И к чему вы стремитесь?

– К всеобщему благу, разумеется, – пожал плечами Баргот. – Клянусь тебе, дитя, я искренне хочу, чтобы человеческий род жил в мире и безопасности, развивая искусства и науки, чтобы люди в достижении целей руководствовались разумом, законами и традициями. Но пока это не более чем мечта. И кто-то должен быть воплощением всего плохого, за что люди не желают брать ответственность. Баргот нашептал, Баргот попутал… – передразнил он с иронией. – Так намного проще, верно? Вот и Денвер был уверен, что я желаю прийти в этот мир, чтобы захватить власть над ним. Зачем?! Полагаю, задай я этот вопрос ему лично, и он бы не нашел, что ответить. Такие люди уверены, что все вокруг хотят того же, что они сами. Власти, мести, роскоши… В общем, игрушек, что нужны обиженным детям, не выросшим из своих обид и неутоленных желаний…

– Но вы же могли его остановить! – горячо возразила Айлин. – Сделать так, чтобы не было Разлома и прорыва демонов! Чтобы люди не страдали…

– Остановить? – Баргот иронично приподнял бровь. – То есть лишить Денвера и его соратников права принимать решения? Заставить их быть хорошими вопреки свободе воли, которой вы так гордитесь? – Айлин онемела, сраженная этой безупречной, но почему-то отвратительной логикой, а Баргот помолчал и добавил с отчетливой брезгливостью: – Хватит об этом неудачнике. Лично я ему ничего не приказывал и его действий не одобрял. Сам все придумал, сам сотворил и сам же будет за это отвечать еще не в одном воплощении. Единственный мой почитатель, на которого я повлиял впрямую – это твой дед. Пока он ставил эксперименты на постороннем материале, я не вмешивался. Но планов на тебя – сама понимаешь! – ни одобрить, ни простить уже не мог. Мой Избранный очень удачно вмешался, устроив Морхальту удар…

Он бросил взгляд в сторону Кармеля и, похоже, ожидал ответа, но магистр промолчал, Айлин же подумала, что не расскажи ей Кармель об этом заранее, и сейчас в незыблемом фундаменте, на котором высилась башня их доверия, появилась бы изрядная трещина. И что вряд ли Баргот на это не рассчитывал!

– Он защищал меня, – сказала она больше для Кармеля, чем для Баргота.

– Я знаю, – кивнул Проклятый. – И за это весьма благодарен. Скажем так, мы никогда с ним это не обсуждали, но я прощал ему гораздо больше, чем привык прощать смертным. Особенно тем, кто принадлежит мне.

– Это спорный вопрос, – уронил Кармель над головой Айлин.

– Это вопрос моего терпения, – раздраженно бросил Баргот. – Я никогда не давил на тебя в полную силу. И даже использовал не все инструменты, которыми обладаю.

– Потому что не могли, – холодно парировал Кармель. – Свобода воли, дарованная людям, не пустой звук.

Айлин показалось, что он, в свою очередь, сказал это не только для Баргота, но и для нее.

– Потому что не хотел, – возразил Проклятый. – От добровольного сотрудничества всегда больше толку. К тому же ты и так неплохо послужил мне. Как с Морхальтом, например. Мое дитя нуждалось в помощи, и ты ее оказал – неважно, из каких соображений. Ну а я, – обратился он к Айлин, – довершил дело, стерев твой образ из памяти этого безумца. Полагаю, – снова глянул он в сторону Кармеля, но на этот раз с явной насмешкой, – ты об этом догадывался, не так ли?

– Как говорят мауриты, не нужно видеть льва, чтобы знать о нем, – отозвался магистр. – Львиный след говорит о звере достаточно. Память Морхальту стирал тот, кто превосходил меня и в силе, и в умении. Среди разумников Эдора я такого мастера не знал – что еще я мог предположить? Кстати, зачем? Вы ведь необратимо повредили ему разум – плохая благодарность за преданное служение и великую услугу, что он вам оказал.

– Не нужно было испытывать мое терпение, – поморщился Баргот и снова потер виски. – Когда его дочь вышла замуж, унося в себе мою кровь, я предупредил этого болвана, чтобы держался от них с ребенком подальше. Хочет династию великих магов – будет ему династия. Но его собственные эксперименты над этой линией крови должны были прекратиться. Он же выждал двенадцать лет, убедился, что Гвенивер родила одаренное дитя, и решил продолжить. Нарушив мой прямой приказ! Потеря памяти – это меньшее, что я мог с ним сделать.

– А почему вы не стерли память леди Гвенивер? – спросила Айлин. – Весь этот ужас… Зачем ей было помнить его? Может, если бы она все забыла, то…

– Лучше относилась бы к тебе? – подхватил Баргот, глядя на нее с выражением, которое Айлин точно приняла бы за сочувствие, если бы не увидела его на лице существа, вряд ли на это способного. – Но с чего ты взяла, что она все помнила? Она могла сойти с ума и навредить себе или тебе, могла просто проболтаться… Это был слишком большой риск! О, поверь, ничего Гвенивер Морхальт не желала так страстно, как забыть тот ритуал! Ну, разве что еще выйти замуж и оказаться подальше от своего отца. С первым я ей помог, а со вторым она и сама замечательно справилась.

– Вы… заставили ее забыть? Но почему тогда…

– Потому что простой потерей памяти все сложности не решаются, – последовал ответ. – Иначе Морхальт не сошел бы с ума, когда я забрал у него из памяти твой образ. Исчезнувшие воспоминания разум замещает чем-то иным и обычно – нездоровым! Гвенивер мечтала забыть о той ночи, и я запер воспоминания в дальних уголках ее памяти, но чувства, связанные с ними, никуда не делись. Она по-прежнему смертельно боялась своего отца, это было не изменить, но для себя объясняла это его скупостью и жестокостью. Ну а ты родилась похожей на них обоих – воплощение всего, что Гвенивер ненавидела встречать в зеркале. Нетрудно понять, что в сыне она видела копию мужчины, который спас ее из ненавистного дома и подарил лучшую жизнь, а в тебе – память о жизни прошлой, ужасной и отвратительной. Неразумно, да, но когда это люди руководствовались только разумом?

– Подождите! – вскинулась Айлин, которую словно ледяной крошкой окатило. – А как же Артур?! Он… тоже?! Как я?!

– Дитя, ну причем здесь твой брат? – снова мгновенно сменил тон Баргот, обращаясь к ней на удивление ласково. – Ни в нем, ни в его будущих потомках нет ни капли моей крови. Гвенивер должна была родить всего одного ребенка – моего. Появление рядом твоего брата – чистая случайность.

– Разве такое возможно? – не поверила Айлин. – Мы же близнецы! Ну, то есть… – Она едва не покраснела. – Я могу понять, когда у детей разные отцы. Или один отец, но родили их разные матери! Да, я слышала про вашу кровь, но все-таки…

– Но ты ведь знаешь историю Дорве и Аран, – терпеливо возразил ей собеседник. – Эта северная ведьмочка родила от своего берсерка двух сыновей, наделенных совершенно разными дарами. От старшего пошли Дорвенны, от младшего – род Аранвенов. Вот уж кто умел просить много и правильно! То, что вы с братом появились на свет одновременно, ничего не значит, ни к его рождению, ни к его судьбе я отношения не имею.

На несколько мгновений Айлин испытала острую зависть к Артуру, которого все это минует, а потом сама устыдилась таких мыслей. Разве она желает брату плохого?! Это же замечательно, что с ним все в порядке! Будет, кому продолжить род Ревенгаров без примеси всякой чудовищной… то есть божественной крови. И вообще, Артур – хороший! Такой правильный, серьезный, благородный… Совершенно непонятно, что бы он делал со всем этим безобразием! А ей, Айлин, не впервой. Выбралась из Разлома – из этой истории тоже выберется!

– Вы поэтому меня отпустили? – спросила она и поежилась – прохлада лаборатории перестала казаться приятной. – Ну, тогда… – И немного виновато покосилась на Кармеля. Он-то ей свою тайну доверил, а вот она о том, что было в Запределье, так и не рассказала. – А Претемная Госпожа? Она тоже?..

– Моя драгоценная супруга? – понимающе улыбнулся Баргот, и Айлин показалось, что все ее мысли и страхи он видит насквозь. – О, боюсь, она здесь совершенно ни при чем. – А потом вздохнул удивительно по-человечески, снова превратившись в мастера Керена. – Вереск – таково ее настоящее имя – страстно желала иметь ребенка. Хотя бы одного, потому что наш народ никогда не отличался плодовитостью. Но эти надежды долго оставались тщетными. Однажды они сбылись… В мире не было никого счастливее Вереск, взявшей на руки нашу дочь. И никого несчастнее, когда нам пришлось оставить тот мир, что был нам родным. А вместе с ним – и наше дитя, нашу маленькую Мэб.

Он замолчал, и в поистине жуткой тишине, разлившейся по лаборатории, Айлин услышала горе, для которого ни у нее, ни у того, кто звался Проклятым, не нашлось слов.

– Простите… – прошептала она единственное, что смогла сказать. – Мне жаль… И вас, и ее… И вашу дочь…

– О, с ней все в порядке. – Глаза Керена – сейчас он точно был Кереном! – неуловимо потеплели, и Айлин чуть не ахнула, поняв, где видела этот ярко-зеленый цвет. Да в зеркале же! – Она слишком важна для того мира, чтобы с ней могло что-то случиться…

«Это вы себя так утешаете?» – едва не ляпнула Айлин и даже зубы стиснула, чтобы промолчать. Потерять ребенка… Этого даже Баргот не заслуживает! Да этого вообще никто и никогда не заслуживает! Вот только… не следует забывать, что чужих младенцев он называл… как это… «посторонним материалом», ага!

– Теперь ты понимаешь, почему Вереск откликнулась на твой призыв? – сказал он уже обычным голосом. – На просьбу маленькой девочки, лишившейся того, что положено каждому ребенку – родительской любви и защиты? Ты назвала себя ее дочерью, и Вереск признала это.

– Но все некроманты – ее дети… – прошептала Айлин.

Керен с усмешкой развел руками.

– Все некроманты именуют себя ее детьми и готовы преклонить колени перед моей супругой, но до тебя, юная леди, никому не приходило в голову пожелать от нее не магии, а любви и материнских объятий. Люди, знаешь ли, очень редко желают подобного от Смерти, – закончил он с ехидцей и добавил: – Кстати, я ведь тоже сделал тебе подарок!

– Подарок? Тоже? – насторожилась Айлин. – А… погодите… то есть я должна была родиться с одной лишь красной искрой? А Претемная Госпожа… то есть леди Вереск…

– Нет-нет, – поморщился Керен. – Две искры, полученные тобой при рождении, это как раз результат эксперимента. Как и то, что ты получилась очень сильной магессой. Но Вереск же не могла заранее знать, что вас свяжут настолько особые отношения? Удочерив тебя, она подарила тебе власть над призраками и неупокоенными душами – полную и безраздельную. Помнишь, они называли тебя королевой теней? – Он улыбнулся, и Айлин с мучительным чувством узнавания поняла, что так же улыбался ей отец, когда был доволен. – Пока что я скорее назвал бы тебя принцессой! Но именно из них вырастают королевы!

«Так это все не случайно?! – мелькнуло в мыслях Айлин. – Способность видеть призраков даже в браслетах, призывать и отпускать их – это дар?! Ох, спасибо, матушка!»

– Будьте любезны передать Претемнейшей Госпоже мою искреннюю благодарность, – попросила она вслух, и Керен улыбнулся, кивнув. – А ваш подарок… У меня же нет белой искры! То есть точно нет, правда?! – испугалась она, и Керен улыбнулся снова.

– Увы, нет, – признался он к ее великому облегчению. – Пока что две искры – это предел для смертных, слишком большая нагрузка на магические каналы. Ты должна была родиться с красной, так решил Воин, который покровительствует роду твоего отца. Я мог бы даровать тебе вторую искру, – произнес он так доверительно и вкрадчиво, что Айлин сразу заподозрила неладное, – но не хотел слишком давить. Ты могла подумать, что я хочу получить над тобой слишком много власти…