– Именно поэтому все гости табора в первый же вечер прыгают через костер, – усмехнулся Кармель. – Очень предусмотрительно!

– Беллиссимо придумано, – согласился Лучано. – А то привезешь вот так домой миленькую синьорину, она еще и братьев попросит на свадьбу пригласить… А потом окажется, что табор больше никто не видел! После визита барготовой дюжины мороев!

– А, мудрый человек пришел! – Подошедший баро хлопнул Раэна по плечу. – Хороша ли была твоя дорога, собиратель историй?

– Хороша, раз привела меня к друзьям, – улыбнулся арлезиец и принял стакан с вином, который ему немедленно сунули в руки. – О чем вам сегодня рассказать? Может, о том, как умная девица трижды обманула Речного Короля? Или как сын этого Короля был проклят и обращен в огромного змея? Или как Баргот сыграл шутку над Семью Благими?

Джунгаро загомонили, но госпожа Даримхан, которая поднесла гостю угощение, разом пресекла раздор:

– Про Речного Короля с девицей мы и сами знаем, – сообщила она. – И про сына его сказка не новая, во фраганских землях ее издавна рассказывают. А про шутку над Благими даже я, старая, никогда не слышала! Эту сказку хотим!

– Извольте, – согласился дон Раэн и при всеобщем жадном внимании занял место рассказчика, немного помолчал, а потом размеренно заговорил:

– Случилось однажды, что Семеро Благих устроили праздник. То ли день у кого-то из них выдался особенно удачный, то ли смертные чем-то порадовали, теперь уж не узнать. Только так они развеселились, что позвали в гости самого Баргота – похвастать перед ним, как чтут их люди. Не отказал Баргот, пришел и вел себя, как подобает званому гостю. Подарки принес, похвалил красоту Благих Жен и силу Благих Мужей, деяния их и заслуги. Хлеб разломил и отведал, вино отпил, к огню сел. Хорошим гостем был! И спросили его Благие:

– Почему ты так редко ходишь к нам? Хоть ты нам и противник, а ведь раньше был нашим братом и другом. Заглядывал бы почаще, глядишь – и помирились бы мы!

Вздохнул Баргот и ответил:

– Дел у меня много, бывшие мои братья да сестры. Вы вот с добрыми да послушными людьми всемером управляетесь, а мне одному с непокорными грешниками сплошная маета! И как будто мало этого, у вас есть Избранные среди людей, смотрите вы их глазами, слушаете их ушами, а то и дела какие-то их руками творите. Моих же Избранных ваши почитатели истребили, некому мне помочь хоть в самой малости. Да и не рождается моих Избранных давным-давно! И если зовете вы себя справедливыми, то скажите мне, где же тут справедливость?

Подумали Благие, да и согласились. И правда, разве это справедливо, что они свою работу всемером делают, да еще им смертные помогают, а Баргот один мается, будто пастух со стадом без своры собак? Хоть плохих людей и меньше на земле, чем хороших, а все-таки неправильно лишать его того, что каждому богу положено!

– Будь по-твоему, – сказали Благие, – пусть родится твой Избранный и станет тебе помощником. Но только не можем мы отдать невинную душу во власть Проклятого, пусть этот человек сам к тебе на службу пойдет, по доброй воле и своему желанию.

– А где же справедливость? – вопросил тогда Баргот. – Вы-то своих Избранных выбираете при их рождении, у них никакой воли не спрашиваете.

Подумали еще Благие и снова согласились, но с оговоркой:

– Ладно, – говорят, – выбирай себе Избранного сам, любого бери, кто с белой искрой родится! Но над волей и душой его у тебя власти не будет. Захочет человек этот поклониться тебе и душу свою отдать – забирай, твое право. А если останется верным добру, не быть тебе ему хозяином.

Вздохнул опять Баргот, пожал плечами, да и говорит:

– Будь по-вашему, родня моя бывшая. Конечно, вам-то на Семерых больше справедливости положено, чем мне одному.

Айлин невольно улыбнулась, как будто наяву услышав последние слова, произнесенные ядовито учтивым тоном мастера Керена. И тут же вновь погрузилась в повествование, увлеченная сюжетом.

– И вот продолжился праздник, на который позвали Баргота, и много веселья на нем было. Только захмелели Благие и начали спорить, кто из них для людей важнее? «Я, – сказала Всеблагая Мать. – Ведь я дарю жизнь, и плоды, и любовь, и радость».

Джунгаро закивали, и по их притихшим рядам пробежал согласный шепот.

– Однако возразили ей другие, – продолжил Раэн. – «Нет, я важнее, – сказала Милосердная Сестра. – Я облегчаю страдания и посылаю здоровье, я помогаю лекарям привести в мир дитя и исцеляю раны воинов». «Я важнее, – усмехнулась Претемная Госпожа. – Смертным случается жить без любви, не оставить потомства и не получить даров Милосердной Сестры, но каждый придет в мои владения в итоге итогов».

Перешептывания стали громче, на лицах джунгаро Айлин видела растерянность и работу мысли, словно все они разом и впервые задались вопросом, кто же из Благих Леди прав.

– Ну а там и Благие Мужи заговорили, – неторопливо продолжал Раэн, и шепотки стихли – слушатели боялись пропустить хоть слово. – Тоже припомнили заслуги перед смертными, заспорили друг с другом и с женами. Только Баргот сидел себе в сторонке у огня да потягивал доброе винцо, сами понимаете, ему-то в подобном деле и слово не промолвить… А спор становился все жарче, еще чуть – и кулаки в ход пошли бы! Но на то они и Благие, чтобы пресекать любой раздор, даже среди себя самих, вот и опомнились. Подумали и решили создать мага, одаренного равно всеми семью искрами, чтобы посмотреть, какая из них жарче разгорится? Ведь кто из Благих больше значит для людей и людям полезнее, к дару того человек станет прибегать чаще. Баргот же и в этот раз не сказал ничего, только вина себе подлил…

«А Благие совсем-совсем не насторожились? – удивилась Айлин. – Если господин коварства ведет себя так тихо и благочинно, тут бы заподозрить неладное».

– И вот выбрали Благие младенца, и каждый даровал ему искру одинаковой силы… – Голос Раэна, вроде бы негромкий, но ясный и звучный, заполнил все пространство между людьми, завороженными рассказом, и даже, как показалось Айлин, поднялся в небо вместе с языками пламени. – Ох, и повезло этому ребенку! Дала ему Милосердная Сестра несокрушимое здоровье и стремление к лекарскому мастерству, а Всеблагая – горячую кровь и щедрое на любовь сердце, а еще доброту к созданным ею тварям. Дал Пресветлый Воин храбрость в бою и тягу к воинскому искусству, а Всеумелый Мастер и Творец Превращений – страсть к наукам и множество талантов. Великий Безликий отсыпал, не жалея, умения слагать стихи и песни, поселил в его сердце музыку и танец, а Претемная Госпожа покосилась на бывшего супруга, что сидел у огня да чему-то улыбался, и наделила ребенка даром избегать случайной смерти. Все были щедры, все постарались! Упала в младенца искра огненно-алая и золотисто-желтая, солнечно-оранжевая и зелено-травяная. И небесно-голубая упала, и синяя, как морские глубины, и фиалковая, словно безлунная ночь…

На поляне стало тихо-тихо, казалось, даже лошади и быки не фыркают, словно прислушиваясь к рассказу… Внутри Айлин что-то томительно и тревожно потянуло предчувствием близкой беды. Хотя что плохого может случиться от сказки?

Выражения лица Кармеля она не видела, только его ладони держали ее плечи крепко и как-то… напряженно. Айлин украдкой глянула на остальных. Аластор хмурился, лицо Лучано застыло маской такого безразличия, что одно это могло насторожить.

– А когда собрались воедино все дары Благих… Вот тут-то и рассмеялся Баргот. – Каждое слово арлезийца падало резко и четко. – Ибо семь разноцветных искр вспыхнули разом и слились в одну, огромную и белую, как первый снег, что играет на солнце радугой. «Вот вам и ответ, и дали вы его сами!» – сказал Баргот. Ужаснулись Благие, увидев, что их совершенное творенье несет в себе метку Падшего, и отступили от младенца. Явился ребенок на свет, закричал, и с первым криком Баргот осенил его своей милостью как Избранного. Но слово было сказано, а слово богов нерушимо. И пока сам Избранный по собственной воле не придет к покровителю, нет у Баргота над ним власти. Некому помочь Проклятому в его тяжком труде, а справедливость Благих – она для Благих, – неожиданно закончил Раэн, и тишина повисла над поляной, оглушительная, почти болезненная.

Айлин даже уши зажать захотелось!

– Хороша твоя сказка, собиратель историй, – тихо и медленно уронила Даримхан, разрушая эту тишину, отчего Айлин вздохнула с облегчением. – Ай, хороша. И правда, забывать люди стали, что не Семеро Благих пришло на эту землю, Восемь их было. И что в самом богатом да пригожем шатре чисто до тех пор, пока кто-то убирает в нем грязь… Хорошая сказка, она как монета, к одному человеку одной стороной повернется, к другому – другой, а кому-то и вовсе на ребро станет… Ну, что умолкли, дети ветра и дороги?! – вдруг рявкнула она соплеменникам. – Жги огонь до небес, пали все плохое!

Переговариваясь, джунгаро разошлись, табор снова загомонил, в притихший костер принялись подбрасывать дрова, и вскоре пламя разгорелось сильнее прежнего. Глядя на ало-золотую завесу, Айлин испугалась, но Кармель ободряюще сжал ее ладонь.

– Ничего не бойся, моя донна, – сказал он. – Сегодня не время для страха или печали.

Словно вторя его словам, запела скрипка, за ней мотив подхватили дудки. Джунгаро начали брать друг друга за руки и вставать длинной цепочкой… Какая-то ярко одетая девица налетела на Айлин, ухватила ее за ладонь и со смехом потащила их с Кармелем к костру, на ходу что-то объясняя. Через миг они оказались частью длинной цепи, и Айлин увидела, что с другой стороны тоже кто-то встал…

А потом, повинуясь музыке, человеческая змейка побежала вокруг костра – все быстрее и быстрее. На ходу джунгаро умудрялись петь и плясать, мужчины выбрасывали вперед ноги и подпрыгивали, женщины крутили бедрами, отчего их юбки взлетали выше колен. И бежали-бежали-бежали… Потом Айлин заметила, что от «змеи» то и дело откалывается то пара, то одинокий джунгаро или джунгарка. Оказавшись напротив определенного места, где поляна была поровнее, без кочек, эти смельчаки разбегались и… взлетали! Нет, конечно, они просто прыгали в пламя, пролетая его насквозь, но выглядело это пугающе. У Айлин сильнее забилось сердце. Это же… страшно!

А если она откажется, их выгонят из табора?! Или еще что похуже случится?

«Я не буду бояться, – упрямо сказала она себе. – Там даже дети прыгают! Ну, не совсем дети, но вон тому мальчишке вряд ли больше двенадцати! Я в его возрасте ходила на беспокойное кладбище!»

«Потому что дура была, – резонно возразила она себе. – И если бы не Пушок…»

«Но в прыжке и правда нет ничего опасного, иначе джунгаро не делали бы это так легко и весело».

За размышлениями она едва не забыла переставлять ноги и очнулась, только оказавшись вне цепи. Впереди мелькнула знакомая алая рубаха… Лучано ухватил за руку джунгарскую девицу, невысокую, гибкую, с копной смоляных кудрей, и они вместе улетели в пламя, тут же вынырнув с другой стороны.

«А я?! – вскинулась Айлин, не совсем забыв про страх, но заставив его умолкнуть. – Я тоже могу!»

И сама нетерпеливо потянула Кармеля к костру.

– Подбери юбки, – успел посоветовать он, и Айлин торопливо собрала их сбоку ладонью, оценив совет.

Действительно, джунгарки именно так и делали.

Стиснув руку Кармеля так, что самой стало больно, с пересохшим от волнения ртом и стучащим сердцем, она разбежалась там же, где это делали все, и Кармель несся рядом, наверняка примеряя свой широкий шаг к ее бегу. Сердце сорвалось в галоп! Кармель прыгнул на долю мгновения раньше, его пальцы цепко сомкнулись на ее запястье, руку дернуло, а следом за ней и всю Айлин…

За спиной словно распахнулись огромные крылья! Айлин показалось, что она взмыла в небо, а сердце отстало, задержавшись на земле, и теперь догоняет ее судорожными рывками.

Фыркнуло пламя, лизнув подошвы ее туфелек, юбки вздулись от жара, и Айлин стало разом весело и жутко, как бывает только на беспокойных кладбищах, когда ты, конечно, справишься с любой опасностью – вот только где она затаилась?

А потом огонь вдруг остался позади, в ноги упруго толкнулась земля, Айлин покачнулась, уткнулась лбом в плечо Кармеля и рассмеялась. Прекрасное чувство! Страшное, но прекрасное! Но больше она прыгать не станет – любезные хозяева и так убедились, что никакая она не нежить, а добровольно на такое пойдет лишь тот, кто никогда не чувствовал обжигающего жара, готового взвиться выше, лизнуть юбки или сразу кожу… Нет-нет, больше никогда! Ну, разве что еще один разок? Только один, надо же подтвердить, что она точно обычный человек, а не какая-нибудь… невеста Баргота?

– А можно еще раз? – выдохнула она и услышала, как Кармель тихонько рассмеялся.

– Можно, – заверил он. – Только в обратную сторону прыгать не стоит, лучше снова обойти костер. Тебе понравилось?

Вместо ответа Айлин зажмурилась, сжала его руку и загадала, что если сейчас он ее поцелует… Если он догадается, что именно сейчас ее нужно, прямо-таки необходимо поцеловать, пока лицо горит от жара костра, сердце бешено стучит, но все это можно оправдать прыжком через пламя… Тогда Кармель будет любить ее всю жизнь, вот!

Она успела испугаться, что этого не произойдет, и даже яростно обозвала себя дурой – ну кто же заключает с любовью такие споры?! – но его ладони легли ей на плечи, Айлин, радостно вспыхнув, потянулась навстречу, и горячие губы Кармеля приникли к ее губам.

«У всех на виду!» – мелькнула испуганная мысль.

«Да и плевать!» – стерла ее следующая, шальная и счастливая.

…А потом оказалось, что летние ночи коротки, раньше она не замечала – насколько! И когда розово-лиловая полоска будущего рассвета расплылась по небу, табор умолк. Давно ушли в свой шатер новобрачные, у костров еще сидели любители горячего вина, историй и ленивой, даже без азарта, игры в кости, но веселье неумолимо стихало, а на Айлин навалилась тяжелая томная усталость…

– Попросим пустить нас в шатер или отправимся в Дорвенну? – спросил Кармель, обнимая ее.