Аластор рядом тоже потянул воздух и расправил плечи. Его лицо разгладилось, с него исчезла тень накопившейся усталости, и Альс разом показался моложе, мягче и счастливее. Вот только взгляд, которым он проводил ушедших Айлин и Дункана, был точно таким же, какой Лучано у него уже сегодня видел. Странный взгляд, полный тоски и… неужели зависти?!

– Альс, ты… завидуешь? Грандсиньору Дункану? – осторожно спросил Лучано, и на лице Аластора мелькнуло совершенно детское удивление, сменившееся растерянностью.

– Я… пожалуй, и правда завидую, – ответил он наконец. И прежде, чем Лучано успел взвыть от ужаса, решительно подтвердил: – Конечно, я завидую! Они так друг друга любят, сразу видно! Но я не поэтому… не только поэтому, понимаешь? Я тоже любил Беа, но… вот ты можешь представить, чтобы она отправилась с нами воровать кобылу? Пусть даже собственную… Особенно собственную?!

Лучано честно попытался представить. О, прекрасная итлийская гадюка встала перед глазами как живая, даже в вихре джунгарских юбок… и с раздраженно кривящимися губами – шелковый наряд пропах дымом и конским потом, волосы растрепались от скачки, да и конюхов, немедленно убирающих навоз, в таборе тоже нет… Пожалуй, всего один визит в табор нанес бы наряду ее величества куда более значительный ущерб, чем бедняга Флориморд за всю жизнь – со всей его шерстью и когтями!

– Вот и я не могу, – хмыкнул Альс, видимо, прочитав ответ по его лицу. – Вернее… ради меня Беа, может, и поехала бы. Только ведь ей самой это было бы совсем не по душе. А Айлин – нравится! Мы и клады с ней искали, потому что это было весело, понимаешь? И склеп взломали… ну, это неважно! Важно, что она знает и понимает, что такое долг и репутация – но и веселиться тоже умеет, и именно так, как мне нравится! И мне, и тебе, и Дункану… Вот поэтому я ему и завидую! И тоже хочу, чтобы моя жена… ну, когда будет! Была именно такой, понимаешь?

– Понимаю, – тихо отозвался Лучано. – Ох, как я тебя понимаю, Альс… Но найти вторую такую девушку… – Он хотел сказать «невозможно», однако потом все же смягчил удар и продолжил: – Нелегко. Наша синьорина – особенная…

– Знаю, – кивнул Аластор. – Конечно, моя жена вряд ли будет ей во всем подобна. Но… хотя бы похожа… Неужели я так много хочу? Вот ее высочество Флоретта, например… Я к ней присматривался. Она кажется веселой и милой. Конечно, она тоже не совсем такая, но… с ней, мне кажется, будет легче, чем с ее сестрой. Флоранс… она великолепна… и очень красива, но… напоминает мне Беатрис. Не характером, нет! Просто она не станет смеяться над шуткой про свадьбу с дюжиной джунгарок, верно? А Флоретта… может, и стала бы.

– Грандсиньорина Флоретта – чудесная девица, – подтвердил Лучано. – Но, Альс, поверь мне, очень плохая идея – сравнивать одну женщину с другой. Хуже – только сказать об этом ей самой!

– Ты меня совсем уж за болвана держишь? – поморщился Аластор. – И в мыслях не было! Если я женюсь на Флоретте – а все к тому идет – я постараюсь, чтобы она сразу поняла, Айлин ей не соперница.

– Иногда сказать, что кто-то кому-то не соперник – это как раз признать, что такое соперничество есть, – заметил Лучано. – Но принцесса Флоретта – разумная девушка. Она превосходно понимает, что брак Дорвенанта и Фраганы – это, в первую очередь, залог мира и дружбы…

– Но при этом наверняка надеется на счастливую… или хотя бы мирную супружескую жизнь, – возразил Аластор. – Я, между прочим, тоже надеюсь! А Флоретта наверняка знает, что говорят об Айлин. Ну, что она моя…

Он поморщился, словно само слово «фаворитка» упорно не шло на язык, и в этом Лучано его превосходно понимал. Действительно, какая из Айлин фаворитка?! Примерно, как из него самого – фаворит! Это объяснение для чужих, для тех, кому хочется увидеть что-то привычное в том, что связало Аластора с Лучано и Айлин. Вот король, а вот его любимцы, и не так уж важно, спит он с ними или нет, хотя никто особо не сомневается, что спит. Люди – они всегда предполагают самое простое и неприличное.

Но главное, что подобные отношения может понять и двор, и будущая невеста Аластора – умненькая, правильно воспитанная принцесса, которая заранее готова позволить супругу и любовницу, и наверняка даже любовника. Подумаешь, какие мелочи! Разумная жена ради мира в семье на время поступится гордостью, а потом, когда мужу – королю рано или поздно наскучит его забава, отвоюет свое, причем с лихвой. Фаворитки, они ведь легко меняются, в отличие от жены – залога дружбы с Фраганой. И, конечно, она понимает, что бывают слишком зубастые и цепкие женщины, которые, пожалуй, и законную супругу способны оттеснить в сторону, а и то вовсе погубить. От таких лучше избавляться, не стесняясь никаким способом, а вряд ли во Фрагане с этим хуже, чем в Итлии…

И самое неправильное в этом всем, что никому, даже милейшей грандсиньорине Флоретте, не удастся объяснить, что они трое – Альс, Лучано и Айлин – не просто друзья, совсем не любовники и уж точно не король с любимцами-прилипалами! Они – вообще что-то другое!

– И вот когда я смотрю на Айлин с Дунканом… – снова медленно заговорил Аластор, подбирая каждое слово. – Я точно знаю, что выйди она за него замуж, друзьями мы быть не перестанем. Вот только… Лу, я был так сердит на Беа за то, что ей не нравилась Айлин… А теперь понимаю – мне тоже не понравилось бы, появись у нее друзья, среди которых мне не оказалось бы места! А если бы и нашлось, мне ведь тоже хотелось бы проводить время с ней, только с ней, хотя я и люблю всех своих друзей… Любому мужу захочется, чтобы жена уделяла ему больше времени, чем друзьям! И жене тоже! Дункан, конечно, не запретит нам дружить, он ведь и наш с тобой друг! Но мне и самому не хочется, чтобы между ними случился разлад. И никуда не деться от простой мысли, что вскоре у них будет своя жизнь, у меня с женой – своя, да и ты…

Он посмотрел на Лучано и смутился.

– Ты хотел сказать, что я тоже найду кого-нибудь? – подсказал Лучано такую простую и удобную ложь. – Аластор все еще сконфуженно кивнул. – О, разумеется, найду! Когда-нибудь, м?

«Ну не буду же я говорить, что это невозможно? Легко найти кого-то для постели, но сердце фальшивкой не обманешь. Я сказал бы, что отравлен вами двоими, да только не отравлен, а совсем напротив – исцелен…»

– Это и есть взрослая жизнь? – помолчав, тоскливо спросил Аластор. – Не подвиги, даже не постоянная работа, а вот это вот? Понимать, что теперь ничего никогда не будет по-прежнему? Что я не могу позволить себе жить так, как хочется, не могу выбирать свою судьбу без оглядки на чужое мнение? Я думал, что хоть это, став королем, сумею сохранить. Что мы всегда будем вместе, и я смогу защитить наш союз от всех! А нас как будто тянет в разные стороны, и не только снаружи, но изнутри тоже… Почему так получается, Лу? Я… не хочу. Но не знаю, как все вернуть и надо ли возвращать? Может быть, так и должно быть? Чтобы каждый шел своей дорогой…

– Так и должно быть, Альс, – так же тихо ответил ему Лучано. – Ты прав, у каждого своя дорога. Ты не можешь жить чужой жизнью или навязать кому-то свою. Но ведь эти дороги, они не обязательно должны разойтись, м? Вот у твоих родителей своя собственная жизнь – разве от этого ты их меньше любишь? Или вот месьор д’Альбрэ сделал предложение синьоре Элоизе – разве он перестал быть твоим дорогим наставником? Я уехал в Дорвенант, оставив мастера Ларци, мы теперь почти не видимся, можно сказать, что наши дороги разошлись… и все-таки я люблю его всем сердцем – как отца, учителя, родного человека… Наша Айлин отдалилась от нас, когда вышла за грандсиньора Бастельеро. Но не потому, что стала чьей-то женой, а потому что человек рядом с ней оказался неподходящий, побери его Баргот. С Дунканом так не будет, вот увидишь. И даже если мы станем реже видеться, это не сделает нас чужими. Просто поверь. И не бойся выбирать свою дорогу.

Несколько мгновений они молчали, и среди бесчисленных звуков, окружающих их – голосов, конского ржания, треска кузнечиков и веток в костре, скрипичных и гитарных наигрышей, что неслись от каждого костра – среди всего этого слитного потока, образующего бесконечную мелодию жизни, Лучано показалось, что он слышит стук сердца. Трех сердец, бьющихся по-разному и при этом в унисон! Совершенно непонятно с точки зрения музыканта – и при этом безупречно ясно лично для него!

– Как там говорила госпожа Даримхан? – буркнул смущенный Аластор. – Такой молодой и такой толковый! – Снова помолчал, вздохнул и пообещал: – Я над этим подумаю. Очень хорошо подумаю. И… спасибо тебе. А сейчас давай, что ли, веселиться? А то как бы нас не выгнали со свадьбы за излишнюю мрачность.

– Ну, мы же все-таки не грандсиньор Бастельеро! – мгновенно подхватил Лучано. – Вот того выгнали бы точно! Еще и за нечисть приняли, ведь через костер он бы наверняка прыгать не стал! Кстати, Альс, а ведь удачно, что ты выпил мое зелье, м? Спорим, во-он та девица в алой юбке и зеленой рубашке не просто так на тебя поглядывает?

– Скажешь тоже! – фыркнул Аластор, но на девицу, и правда бросающую в их сторону томные взгляды, посмотрел в ответ с хищным мужским интересом.

«Ну и слава Благим! – выдохнул про себя Лучано. – Подумать о таких вещах стоит, и Альс прав – жизнь у него меняется все сильнее, с этим ничего не поделаешь. Но не отказывать же себе в маленьких радостях этой самой жизни?! Вроде веселья на чужой свадьбе или сладких губ красивой джунгарки… Главное, вокруг костра с ней не ходить, а все остальное, кажется, можно? Значит, пора веселиться!»

– Грандсиньор Дункан! – окликнул он разумника, решительно подходя к костру, где уже вовсю разливали подогретое с медом и травами вино. – Что вы там говорили о песнях? Скажите, а вы сможете сыграть на гитаре арию «О, мое солнце!» из оперетты «Чинская принцесса»?

– Решили блеснуть перед нашими хозяевами? – понимающе усмехнулся разумник. – Показать им, что такое настоящий итлийский виртуозо? Пожалуй, смогу. И даже вторым голосом поддержу…

И негромко что-то сказал, указывая на гитару в руках рассеянно перебирающего струны чернобородого немолодого джунгаро. Тот расплылся в улыбке, кивнул, передавая инструмент, и… Лучано едва не задохнулся от накатившего азарта – светлого, искристо-колючего и пьянящего, как лучшее игристое вино, что он пробовал.

– Давайте сначала каватину из «Разбойников», – попросил он. – Распеться хочу.

Дункан снова понимающе кивнул. Действительно, каватина – легкая, чистая и звонкая – подходила для распева как нельзя лучше, все-таки Лучано давно не использовал голос в полную мощь. А вот потом… Потом он всем покажет!

Глава 22. Джунгарская свадьба

… И ведь показал!

Точнее, они оба показали, потому что гитара в руках Дункана пела так, что восхищенно примолкли собравшиеся вокруг джунгаро, и даже огонь, кажется, старался трещать потише. То раскатисто и страстно, то жарко и томно, то вкрадчиво жалуясь, то удовлетворенно и сыто мурлыкая, звучали бесконечно различные гитарные переборы, и низкий, но не хриплый, а яркий и густой, как старое вино, голос разумника вторил им.

Великое мастерство – петь так, чтобы затмить все вокруг и заставить слышать только себя. Но еще большее – не стереть чужой голос, не закрасить его своим, как рисуют картину поверх другой, ненужной. Так опытный реставратор проявляет старый потускневший шедевр или мастер доводит до совершенства работу ученика. Так виртуозный партнер позволяет показать все, на что ты способен, в поединке или на сцене, отражая твое искусство и усиливая его… И вот именно это умел Дункан!

Пока Лучано распевался в каватине, и оживившиеся джунгаро хлопали ладонями, мгновенно уловив игривый мотив, баритонно Дункана звучал мягко и ровно, всего лишь создавая ненавязчивый фон – будто обрамлял быстрый легкий эскиз, не позволяя краскам расплыться по листу. Но стоило Лучано разогреть голос и почувствовать, как тепло и послушно ложится каждая знакомая нота, сливаясь в мелодию, стоило ему начать забираться все выше и выше – как Дункан не просто подхватил арию вторым голосом, но умудрился постелить этот самый голос под переливчатый тенорьезе Лучано, словно темный бархат – под вышивку золотом, жемчугом, цветным шелком… Великое, истинное мастерство – отдать силу своего голоса, чтобы поддержать и вознести ввысь чужой!

И как их слушали! С открытыми ртами, с горящими глазами, даже дышали, кажется, в такт, замирая, когда ария взмывала вверх, в ночное густо-синее небо, к самым звездам, обгоняя взлетающие туда же золотые искры костра. И выдыхая, когда два голоса плавно летели вниз, поддерживая друг друга, обвивая, играя и перебрасываясь созвучиями. Под этими взглядами Лучано выдал все, что мог! Все, чему научил его седовласый маэстро, вздыхавший, что искусство, которое он передает ученику так старательно, для кого-то другого было бы истинной драгоценностью, но для Шипа – всего лишь блестящая побрякушка, чтобы при случае заморочить, отвести глаза…

Он ошибся. Лучано всем сердцем любил музыку. Великий Безликий одарил его неожиданно щедро – идеальным слухом, прекрасной памятью, редкостно красивым тембром. Учитель вздыхал, что синьорино Фортунато был бы украшением оперы… Как жаль, что этот голос не услышат истинные ценители, ведь шедевр не рождается в пустоте, ему нужен зритель или слушатель под стать… А петь для себя или приятелей на пирушках – все равно, что бросать жемчуг вместо зерна курам. И жемчуга потеря, и куры не оценят…

Что ж, своих ценителей Лучано дождался. Эти люди ничего не понимали в изысканном оперном искусстве, не умели рассуждать о гармонии, вряд ли были способны оценить отточенную виртуозность классического вокализа… Но они слушали – и слышали Музыку! Не различая каждую отдельную ноту изощренным слухом знатока, они стояли вокруг, потрясенные, молчащие, и на некоторых лицах Лучано видел блестящие в свете костра слезы… И все это сотворили они с Дунканом! И еще гитара в руках разумника. И ночь, и пламя костров…

Когда он закончил, напоследок взлетев к пределу своих возможностей в ослепительном крещендо, и плавно, истомленно опустившись вниз, будто покачиваясь на волнах, на поляне еще какое-то время стояло оглушительное безмолвие. Лучано даже забеспокоился, не нарушил ли он по незнанию какого-то закона или обычая – ну мало ли?! И тут старая Даримхан глубоко вздохнула, не скрываясь, вытерла мокрые глаза и хрипловато, словно спросонья, выдохнула: