– Мэтр Майсенеш, и что, все наше посольство будет в подобном… виде? В плащах, шапках и… мехах?

– А как же! – просиял боевик. – Честь Ордена того требует! – И тут же «утешил» Грегора: – Но вы не беспокойтесь, ваша персона всех наряднее покажется. Что ж мы, не понимаем, что ли?!

Грегор представил дюжину блистающих и звякающих драгоценностями павлинов на таких же блистающих и звякающих конях… и себя во главе процессии – самого нарядного!

– Ну, если честь Ордена… – обреченно сказал он, а про себя подумал, что хватит с карлонцев и его кобылы!

Никаких плащей и шапок он, исконный дорвенантец, надевать не станет. И менять любимый черный камзол на нечто, больше подходящее джунгарам, чем Архимагу Ордена – тоже. В конце концов, так даже лучше! Ворон всегда выделяется среди павлинов, и никто не перепутает Грегора с людьми из его собственной свиты!

* * *

В ожидании родственников Аластор упрямо возился с бумагами, хотя мысли то и дело перескакивали с отчетов казначейства на предстоящий допрос. Лучано, тоже явившийся в малый кабинет заранее, возился в обустроенном для варки шамьета уголке, переставляя баночки и бутылочки в одному ему известном порядке. Похоже, для Лу это занятие было сродни тому, что сам Аластор испытывал, когда ухаживал за лошадьми – возможность привести разум в порядок, расслабиться и одновременно сосредоточиться. Отец для этого ловил рыбу, а месьор д’Альбрэ точил и полировал и без того идеально ухоженную рапиру…

Пожалуй, Лучано можно было только позавидовать. В его способности незаметно подлить зелье Аластор нисколько не сомневался, зато Лу не нужно думать, как провести разговор, а главное – не ему терзаться сомнениями, не совершает ли Аластор подлость и как король, и как человек, прибегая к столь сомнительным методам следствия.

«Когда-то месьор д’Альбрэ сказал, что легко определиться между бесчестьем и честью, – подумал Аластор. – И он же пожелал, чтобы мне никогда не пришлось выбирать между разными видами подлости, зная, что без выбора не обойтись. Заподозрить Райнгартенов и отправить их на допрос в службу канцлера – это как раз не подлость! Но если они не виновны, я обижу верных подданных, не совершивших ничего дурного… А если прикажу тайком напоить их зельем правды – тем более оскорблю!»

– Ваше величество! – в дверях появился Вильмон. – Лорды Райнгартены ожидают аудиенции.

– Впустите, – велел Аластор и глянул на Лучано.

Тот кивнул, подтверждая, что все готово, и Аластору стало еще хуже. Он помнил, что канцлер собирался наблюдать за допросом, и почему-то присутствие Аранвена за стеной придавало происходящему все более отчетливый гнилой привкус творящейся подлости.

«Да что со мной такое? – устало подумал Аластор. – Я же сам на все это согласился! Если они виновны, то это их люди пытались похитить Айлин! Ну а если не виновны… Попрошу прощения!»

– Доброго вечера, милорды, – сказал он гостям, в который раз удивляясь, до чего похожи эти двое, будто не кузены, а близнецы.

Сегодня сходство было еще заметнее, потому что оба лорда вместо мундира и форменной мантии оделись для обычного визита. Густо расшитые золотом светлые камзолы, будто вылитые в одной форме лица и одинаково зачесанные волосы делали Райнгартенов прямо копией друг друга, словно у Аластора вдруг задвоилось в глазах. Это чувство неприятно напомнило ему Мэнди и Лорри, которые когда-то обожали одеваться одинаково, пока не выросли и не начали соревноваться в пышности и кокетливости нарядов. Похоже, в отличие от его сестричек, этих двоих не раздражало видеть рядом свое подобие.

– Ваше величество, – поклонился лорд Этьен, заговорив первым по праву главы рода. – Признаюсь, ваше приглашение было столь же приятным, сколь и неожиданным. Чем мы с кузеном можем вам служить?

Лорд Эжен молча поклонился, словно его отражение, и выпрямился, его взгляд, почтительно устремленный на Аластора, был совершенно бесстрастным.

– Ваша служба и без того неоценима, – с трудом улыбнулся Аластор. – Я просто хотел увидеть вас…

Показалось, или в глазах кузенов мелькнуло подозрение? Ну что ж, ваше величество, поздравляю, вы болван! Действительно, кто бы мог подумать, что тщательно продуманный план, основанный на искусстве Лучано и блестяще составленном списке вопросов от канцлера, рухнет из-за простого и совершенно предсказуемого обстоятельства – он, Аластор, не умеет врать!

– Грандсиньор-ры… – мурлыкнул Лучано, словно по волшебству появляясь рядом. – Прошу оценить мои скромные умения!

Тем же волшебством на столе мгновенно возникли приборы из особого сервиза для гостей, затем – вазочки с медом, цукатами и печеньем, и, наконец, Лучано принялся разливать шамьет, изящно наклоняя исходящую паром шэнье.

«Как он собирается бросить пилюли? – подумал Аластор с ужасом. – Это же заметно! Нельзя не увидеть подобное, когда оно происходит прямо на глазах!»

Он изо всех сил старался не смотреть на Лучано, однако взгляд так и тянулся к рукам итлийца, следуя за его плавными мягкими движениями. Густая струя по очереди наполняла бело-золотые чашки из чинского фарфора, поверхность шамьета немного колебалась, а потом застывала матовой пленкой, и было совершенно ясно, что никакое зелье подмешать не получится!

– О, милорд Фарелл, слухи о вашем несравненном искусстве идут по всей Дорвенне, – расплылся в улыбке лорд Этьен. – У нас даже преподаватели поспорили однажды! Алхимики предполагали, что у вас имеется голубая искра, только очень слабая, непроявленная. А магистр Бреннан, который лечил вас, утверждал, что искры не заметил, только богато окрашенную ауру, что говорит об усердном развитии обычных талантов.

– Какая честь, что мою персону обсуждали столь блистательные синьоры, – снова расслабленно, почти томно мурлыкнул Лучано. – Увы, я действительно лишен искры. А мой приемный отец и наставник очень посмеялся бы, услышав о моем усердии и талантах. Послушать его, так у наших кошек больше способностей и трудолюбия, не говоря уже о ловкости в обращении с ретортами.

– Уверен, в душе он очень гордится вами, – возразил лорд Этьен. – Многие отцы проявляют напускную строгость, чтобы не испортить сыновей. Надеюсь, когда придет мое время воспитывать наследника, я смогу не избаловать его, но вместе с тем дать ему всю отцовскую любовь! Ах, ваше величество, милорд Фарелл, какое это счастье – взять на руки своего ребенка! Уверен, вам не раз предстоит испытать его самим, и тогда вы со мной согласитесь! Ваша сестра и моя дорогая супруга, ваше величество, просто расцвела, став матерью, и я не устаю каждый день благодарить Всеблагую Матушку за ниспосланное мне счастье!

Пока лорд Этьен разливался соловьем, Аластор, согласно этикету, первым обреченно пригубил шамьет. Лучано так и не подал условленного знака, и план, похоже, рухнул, а несостоявшийся допрос превратился в обычный семейный визит. Ну что ж, к разочарованию примешивалось немалое облегчение, которое Аластор в иных обстоятельствах назвал бы трусостью, но сейчас его словно тянули в разные стороны противоположные желания. Одно – узнать, наконец, истину. Второе – не совершать того, чему отчаянно противилось чувство чести.

А оба кузена медленно потягивали шамьет и пробовали сладости, лорд Этьен пылко восхищался искусством Лучано и любезностью Аластора, и лорд Эжен тоже оттаял, признавшись, что три дня назад получил от целителей долгожданное известие о беременности супруги, так что его величество вскоре снова станет дядюшкой…

Впервые в жизни едва ли не давясь шамьетом, Аластор поддакивал родственникам, поздравлял Райнгартена-командора, словно светящегося изнутри оттого, что Лоррейн, наконец, понесла, и угрюмо думал, что оказался плохим братом. А еще упрекал принцев!

Положим, Криспин и Кристиан в самом деле не уделяли внимание Алиеноре и Беренике, но чем лучше Аластор? Да, когда сестры жили в поместье, он никогда не отказывался поиграть с ними, сопроводить их на верховой прогулке или составить пару во время урока танцев, но даже тогда довольно быстро начинал тяготиться их обществом.

Нет, сначала Аластор пытался находить интерес в их бесконечной болтовне, однако говорили сестрички исключительно о рукоделии, нарядах и драгоценностях – ну что он в этом понимал?! Когда они вошли в брачный возраст, к этим разговорам прибавилось обсуждение возможных партий, причем в собственные поклонники Мэнди и Лорри записывали любое существо мужского рода, задержавшее на них взгляд дольше, чем на мгновение. Они даже к месьору д’Альбрэ пытались присматриваться, но быстро разочаровались…

И потому, когда сестры вышли замуж, Аластор вздохнул с облегчением, хотя искренне желал счастья обеим. Конечно, он любил их, совершенно точно любил… как можно любить прелестных пушистых котят, что наводят беспорядок на твоем столе, вечно лезут под ноги и проказничают, но иногда ласкаются и забираются на колени, чтобы помурлыкать. И уж точно он с радостью признавал, что в замужестве Мэнди и Лорри обрели истинный смысл жизни, таким вдохновением светились их глаза, когда, навещая родительский дом, сестрички говорили о своих мужьях и новой столичной жизни…

А потом эта нежная, пусть и снисходительная любовь умерла, и Аластор вряд ли смог бы сказать, когда именно. Когда Мэнди нарушила запрет матери и рассказала Беатрис об их с Айлин побеге? Впрочем, нет… тогда Аластор готов был простить сестру. Если бы она только поняла, что едва не натворила! Если бы попросила прощения! Но ведь этого так и не случилось…

А после этого Лоррейн, уже знавшая о проступке сестры, но не усвоившая этот урок, донесла Беатрис о ночном визите Айлин – и вот теперь Беатрис нет, нет, нет… Нет и никогда не будет! Мерзкая сплетня, принесенная его сестрой, решила судьбу Беатрис, едва не стала роковой для Айлин и оказалась смертным приговором для Лу, не говоря уже о том, как напугала Алиенору и Беренику! Нет, Аластор просто не мог любить Лоррейн, которая так самодовольно разрушила их с Беа жизнь и даже не задумалась об этом…

Но кузены Райнгартены никогда не делали ему ничего плохого! Не просили ни чинов, ни привилегий, ни даже просто родственного внимания, оказывать которое прямо предписывает этикет! А ведь Аластор ни разу не позвал их ни на музыкальный вечер, ни на тренировку, ни попросту в гости, хотя других приглашал частенько. Аранвенов и Дункана, месьора д’Альбрэ… Даже вольфгардцев и лорда Кастельмаро!

Да, такое откровенное пренебрежение родственниками – это уже откровенная грубость, а со стороны короля – и вовсе немилость! Причем заметная всему двору! Надо же, как вовремя он об этом подумал…

– Разумеется, я составлю грандсиньоре Лоррейн эликсир для свежести лица, – заверил Лучано, как-то незаметно оказавшийся за столом. – И грандсиньоре Амандине – тоже. Ручаюсь, эти прелестные дамы не утратят красоту, даже подарив грандсиньорам по дюжине наследников и наследниц. У нас в Итлии говорят, хочешь увидеть свою жену через двадцать лет – посмотри на ее матушку! А грандсиньора Джанет, несмотря на зрелый возраст, поистине прекрасна, не так ли, монсиньор?

Аластор, вынырнув из размышлений, едва не вздрогнул. Монсиньором Лучано должен был его назвать, когда в чашках кузенов окажется зелье. Но… когда успел?!

Когда разливал шамьет второй раз? Или это был уже третий?.. Когда показывал лорду Этьену, как в Итлии посыпают шамьет тертым шоколадом? Или когда предлагал командору апельсиновые цукаты, «лично сделанные его, Лучано, почтенным батюшкой»? Или… Да какая разница?! Важно, что желто-зеленые кошачьи глаза сверкают ясно и дерзко, сам Лучано любезен и весел, а в чинских чашках, расписанных золотом по тончайшему белоснежному фарфору, исходит пряным ароматом коварный шамьет…

Ледяное отвращение к самому себе накрыло Аластора с головой и заморозило, словно он оказался голым посреди метели.

«Похоже, этот экзамен на короля я провалил, – подумал он с беспощадной откровенностью. – Месьор наверняка сказал бы, что и на фехтовальщика – тоже. Если взял в руки оружие – бей! Сомневаться нужно было раньше, и все-таки… Не могу. Просто не могу! Будь Айлин у похитителей в руках, я бы пошел на что угодно! Однако она в безопасности, а меня… мутит от мысли о том, во что я превращусь, сделав это…»

– Подождите, милорд, – уронил он, и лорд Этьен замер, не донеся чашку до рта.

Поставил ее на стол и недоуменно взглянул на Аластора.

Рядом с ним отражением стихийника застыл его кузен.

– Лорд Этьен… лорд Эжен…

Говорить было сложно. Аластор отлично помнил нужные вопросы, но когда учил их, написанные на листе идеально четким почерком канцлера, то малодушно надеялся, что легко получит ответы, словно ключи от города, сдавшегося без осады и штурма. А теперь получилось, что он сам отказался от этого пути, такого простого, требующего лишь крошечной уступки дурацким принципам… В конце концов, разве он не король? Разве не властен в жизни и свободе своих подданных, присягавших ему, клявшихся в покорности?

«А ты клялся отвечать им справедливостью и великодушием, – зло возразил он себе. – Ну и где ты во всем этом видишь справедливость? Не говоря уж о великодушии? Дай им хотя бы шанс! И себе – тоже. Им – чистосердечно признаться, себе – сохранить честь».

– Милорды… – продолжил он тяжело и упрямо. – Прежде, чем вы сделаете еще глоток… Я хочу… Нет, я должен спросить вас. Если я не прав, то с радостью попрошу прощения и буду считать себя вашим должником за нанесенную обиду. Но если нет… Лучше бы вам ответить, пока еще я спрашиваю как ваш родственник… а не только король. Хорошо подумайте, прежде чем отвечать… Милорды, вы ничего не хотите мне рассказать?

Быстрый короткий вдох Лучано он скорее почувствовал, чем услышал.

«Прости, – мысленно попросил Аластор. – Ты так старался, а я все испортил. Но по-другому я не могу. И надеюсь, что не ошибся, иначе все будет гораздо сложнее и неприятнее. Очень надеюсь! Баргот бы побрал эти игры с честью и права королей!»

– Ваше величество… – начал Этьен Райнгартен то ли возмущенно, то ли испуганно, а потом…