– Далеко не все люди умны и справедливы, монсиньор, – пробормотал за его плечом Лучано. – Вообще-то, их куда меньше, чем других – склонных судить по цвету кожи или мантии. В Дорвенанте голубым глазам верят больше, чем черным, а шутки про южан хороши, пока не касаются чести короля…

– Лорд Фарелл прав, – снова склонив голову, согласился Дункан. – Вспомните хотя бы лорда Кастельмаро, ваше величество. После Разлома он поклялся вам в верности не просто искренне, а с восторгом. Потому что увидел перед собой истинного Дорвенна – светловолосого и светлоглазого, каждой чертой похожего на череду славных предков – и к тому же молодого героя, будто явившегося прямиком из легенд. Вы никому не были известны, но даже это стало вашим огромным достоинством. Человеку без прошлого легче стать в глазах людей таким, каким он пожелает. Я же достаточно известен в Дорвенне и как сын королевского архитектора, и как магистр Белой Гильдии, и сам по себе. Вы могли выстроить вашу репутацию с самого фундамента, мне сначала пришлось бы сломать предыдущую и сровнять развалины.

Поморщившись, Аластор снова про себя признал, что Дункан и в этом прав.

– Все равно не верю, что вы бы не справились, – сказал он из чистого упрямства. – Зато вам не пришлось бы терять время на учебу, как мне. С лордом Ангусом вы давно знакомы, а в управлении королевством понимаете больше, чем весь мой Совет вместе взятый. Дункан, вы же действительно знаете – как и что нужно делать! Еще и мысли читаете…

– Вот за это меня убили бы в первую очередь, – невозмутимо сообщил разумник. – Люди, знаете ли, предпочитают хотя бы свои мысли оставлять при себе. Думаете, я бы смог объяснить, что мне не нужны их личные тайны? И что я не влияю на разум подданных магией, заставляя принимать выгодные мне решения? Кто бы мне поверил, ваше величество? – Помолчав, он как-то неуловимо подобрался и сказал с таким каменно непроницаемым лицом, что чутье Аластора вдруг взвыло о непонятной опасности: – А главное, у них была бы веская причина этого опасаться. Помните, я обещал вам полную откровенность?

– Так… – нахмурился Аластор. – Еще откровеннее? В чем теперь вы хотите признаться?

– В том, что само по себе способно привести меня на плаху даже без участия в заговоре, ваше величество, – ровно сказал Дункан. – В том, что ни в коей мере не является моей виной, потому что я это не выбирал, но в глазах людей мои оправдания, стань это известно, не будут иметь никакого веса. В том, что должно было перекрыть мне путь к трону, даже не будь у нас других кандидатов на корону…

– Да говорите уже! – не выдержал Аластор и почувствовал, как Лучано вдруг стиснул ему плечи – резко и больно, словно понял, что имеет в виду магистр.

– Ваше величество, я – Избранный Баргота, – отозвался Дункан и через пару мгновений оглушительной тишины мягко добавил: – Простите, я понимаю, что мы и так взвалили на вас тяжкую ношу. И будь моя воля, я постарался бы и дальше держать это при себе. Но раз уж обещал откровенность…

Пальцы Лучано медленно разжались, Аластор едва это заметил, оглушенный, словно на тренировке пропустил удар кулаком от кого-то из северян. Он даже головой встряхнул и поморгал, а потом воззрился на разумника с тупым недоумением. Избранный… Баргота?! А у него вообще бывают Избранные?! То есть… Но как… Почему…

– Лу, выпить… – выдавил он еще через несколько мгновений, продолжая таращиться на Дункана и едва замечая обеспокоенные, вроде даже сочувственные взгляды обоих Аранвенов. – Как Избранный?..

Сорвавшись с места, Лучано бросился к шкафчику в углу и вернулся с бутылкой арлезийского, наливая его прямо на бегу. Сунул Аластору полный бокал и сам глотнул из горлышка. Аластор выхлебал кисловатое вино как воду – в несколько глотков. Шумно выдохнул, поставил бокал на столик…

– Как обычно, – с учтивой невозмутимостью пояснил Дункан, и только в его черных глазах заплясали искорки, но что это было за чувство, Аластор не понял. – Если Семеро могут избирать проводников своей силы, глазами которых способны смотреть на мир, а иногда и творить некие деяния, то почему этого не может Баргот? Он ведь когда-то был Восьмым и равным в кругу божественных сущностей.

– Но Избранных Баргота не бывает! – взвыл Аластор и тут же с ужасом покосился на открытое окно – еще не хватало, чтобы кто-то услышал.

Словно отвечая на его мысли, Лучано тенью метнулся в ту сторону, выглянул, проверяя, и закрыл окно. Аластор вздохнул свободнее – теперь чары тишины, наложенные на гостиную, точно не дадут ничему выйти наружу. Надо было раньше это сделать!

– Точнее, они давно не появлялись, – педантично уточнил разумник. – Настолько давно, что само их существование оказалось под вопросом. Но позвольте заверить, ваше величество, что это действительно так. Я узнал об этом в шесть лет, когда пробудилась моя магия, и впоследствии неоднократно получал подтверждения своего… статуса. Несколько раз Баргот обращался ко мне лично, а также не отказывал во внимании, когда я задавал вопросы. Признаться, я тоже испытывал сомнения… Но проведенные эксперименты убедили меня полностью.

– И зачем вам понадобилось подтверждение? – зло поинтересовался Аластор. – Вы вообще понимаете, что…

И осекся. Слова про лишение всех прав и казнь без возможности смягчения приговора так и не прозвучали, но в них и не было нужды. Как будто магистр Белой Гильдии сам не понимает, в чем только что признался!

Аластор с тоской посмотрел на опустевший бокал, и Лучано, уловив движение его головы, плеснул туда еще арлезийского. Эту порцию Аластор выпил мелкими глотками, с позорной трусостью оттягивая момент, когда все-таки придется посмотреть на Дункана. Лучше бы разумник и дальше молчал!

«Два раза ты его все равно казнить не сможешь, – с отвратительной рассудительностью подсказал внутренний голос. – За участие в заговоре и убийство королевской семьи полагается четвертование, за поклонение Барготу – тоже, кажется. И что, на восемь частей рубить?!»

Последний глоток вина показался невыносимо горьким, Аластора замутило, и он едва сдержал приступ тошноты.

– Зачем вы вообще признались? – спросил он, обводя взглядом троицу заговорщиков. – Вы все, не только Дункан? Ведь никаких доказательств не было! Зачем это все?!

Вопрос прозвучал почти криком, а во взглядах всех троих Аластор увидел нечто, подозрительно похожее на сочувствие. Лучано снова положил руки ему на плечи, но Аластор передернулся, давая понять, что не желает прикосновений. Даже от Лу! И успокаиваться не желает!

– Вы могли бы не признаваться, – с трудом повторил Аластор, чувствуя, как сводит губы от какой-то немыслимо глупой, недостойной взрослого человека обиды. – Я бы ни о чем не узнал… Зачем вам это понадобилось?

– Возможно, вы сочтете это себялюбием, – помедлив, отозвался канцлер. – Но, увидев ворота Претемных Садов так близко, я понял, что не хочу войти в них с подобным грузом на душе. Если бы вы оказались похожи на его величество Малкольма… тогда я промолчал бы, не сомневайтесь. Но, к счастью для всех нас, это не так. Я слишком глубоко уважаю вас, ваше величество, и готов принять свою судьбу из ваших рук, какой бы она ни оказалась.

– Мое единственное желание – разделить участь супруга, – тихо уронила леди Немайн. – Умоляю не отказывать мне в этом.

– Боюсь, что и я вынужден признаться в себялюбии, – глухо проговорил Дункан. – Конечно, любой маг или профан может отдаться в полную власть Баргота, история Денвера, Морхальта и их сообщников тому пример. Однако мои собратья стоят к нему куда ближе других. А я – несравнимо ближе других разумников. Вспомните, что творил магистр Морхальт, ваше величество, и представьте, что могу сотворить я, если Падший получит полную власть над своим творением? О нет, Баргот не приказывает, ломая чужую волю. Он взывает к тому хорошему, что есть в человеке, к самым достойным желаниям, вот только мало кому удается удержаться на грани, где добро переходит в страшное зло. Да, я мог бы стать прекрасным королем. Вы правы, я точно знаю – что и как надлежит сделать ради пользы страны! Но людям свойственно противиться даже самым лучшим правителям и благим намерениям. Чтобы помочь Дорвенанту и всем его жителям, рано или поздно я бы уступил искушению применить свою магию к тем, кто этому мешает. Уговорить несогласных, убедить колеблющихся, изменить чье-то мнение, пригрозить, использовать подсмотренную в чужом разуме тайну… Для общего блага, понимаете?! – выдохнул он, подавшись к Аластору и отбросив свою неизменную невозмутимость. – Я стал бы величайшим королем! Беспристрастным, справедливым, проницательным и мудрым… Но путь во тьму всегда начинается на стороне света, и шаг за шагом я прошел бы его до конца. – Магистр замолчал, не отводя от Аластора горящего взгляда, передернулся и признался с пугающей искренностью: – Не хочу. Чем больше человеку дано сил, тем больше с него спрос. Можете считать меня трусом, но я точно знаю, что не удержался бы от искушения применить свою магию там, где вы справляетесь без нее. И поэтому королем должны были стать вы, а не я…

– Когда мы узнали тайну Дункана и выслушали причины, по которым он не хочет взять на себя эту ношу, то согласились с ним, – негромко добавила леди Немайн. – Искушение властью знакомо всем Аранвенам, это мы способны понять. Выбор претендентов лишь на первый взгляд был большим, на самом деле этого выбора и вовсе не было. Сами боги сохранили вас для Дорвенанта, нам ли спорить с ними?

– Денвер и его сообщники тоже ведь хотели лучшего, – задумчиво добавил лорд Ангус. – Они уверили себя, что жаждут справедливости, воздаяния за обиды, более справедливого устройства мира. Ради этого, по их мнению, стоило преступить законы человеческие и божественные.

– Таков путь Баргота, – вздохнув, подтвердил разумник. – Те, кто отдался под его руку, попросту перестают считаться с чем угодно, кроме собственных целей. Честь? Сострадание? Милосердие? Клятвы? Все это становится не более чем досадными помехами, но так медленно, что несчастные сами едва ли это замечают. А я не хочу такой судьбы! Я хотел бы жить спокойно и счастливо с моей любимой, заботиться о ней и о детях, которых она когда-нибудь мне подарит… Но, говорят, и магистр Морхальт когда-то любил жену и дочерей. И во что превратилась эта любовь? Путь Баргота искажает самые лучшие чувства, обращая их в противоположность. Это касается всего, даже любви! – Он помолчал и добавил с легкой отстраненностью, словно не для Аластора, а для самого себя. – Особенно любви… Желание защищать и оберегать так легко превратить в стремление запереть на сотню замков, окружить дюжиной стен, заслонить от любой опасности – и увидеть опасность даже в дуновении ветра и солнечном луче…

– Вы хотите жить спокойно и поэтому признаетесь в коронном преступлении?! – не выдержал Аластор. – И связи с Барготом в придачу!

Пару мгновений Дункан смотрел на него, потом слабо усмехнулся.

– Действительно, звучит бредово, – признал он. – Но дело в том, ваше величество, что просто похоронив эту историю, я все равно не смог бы жить спокойно. Такое решение и то, что за ним последует, стало бы огромным шагом в объятия Баргота. Прежде я не сознавал этого в полной мере, но, обнаружив дневники магистра Морхальта, я как в кривом зеркале увидел в них себя – такого, каким могу стать. Такой человек не должен жить.

– Да, – медленно кивнул Аластор. – Да, я понял. И… ни слова оправдания?! – не выдержал он, кляня себя за снова прорвавшуюся в голосе глупую обиду.

Бывший канцлер чуть заметно поднял брови и покачал головой, а во взгляде Дункана опять мелькнуло понимание и сочувствие.

– Государственная измена может иметь множество причин, порой весьма веских, – мягко ответил разумник. – Иногда она может стать необходимостью. Но оправданий она иметь не может. Тем более не могут иметь оправданий смерти несчастных людей, погубленных демонами.

– Единственное, что мы могли и должны были сделать для погибших и выживших – это дать им достойного короля и помочь ему утвердиться на троне, ваше величество, – спокойно сказал лорд Аранвен. – Нам удалось первое и, смею надеяться, второе. Так что мы сочли себя обязанными признаться вам в совершенном преступлении и готовы принять любую кару.

– В надежде на справедливость вашего величества, которая не позволит вам осудить наших близких, невиновных и ничего не знавших о нашем преступлении, – мягко добавила леди Немайн и взяла руку мужа, который молча пожал ее ладонь.

– С полным пониманием своей ответственности, – склонил голову Дункан и тут же выпрямился, спокойно и гордо блеснув глазами.

– Я вас ненавижу, – устало сказал Аластор, когда затянувшееся молчание стало совершенно невыносимым. – Лучше бы я никогда ничего этого не знал. Но теперь придется решать, верно? И что бы я ни решил – мне потом с этим жить. Лу… – Он запнулся, подумал, что вина точно больше не хочет – сейчас понадобится вся острота разума, на которую он способен. – Свари шамьета. Несладкого и покрепче. – И снова окинул взглядом безмолвно ожидающих его решения заговорщиков. – Я так понимаю, вы должным образом подготовились к любому исходу? Привели в порядок служебные и семейные дела, оставили распоряжения и завещания…

Троица безмолвно склонила головы, тут же выпрямившись. Лучано, заняв привычное место у жаровни, с величайшей осторожностью манипулировал посудой, не звякая и, кажется, едва дыша, словно от малейшего звука или шевеления воздуха могло случиться непоправимое. Аластор посмотрел на два мажеских перстня, лежащих на столике. О, теперь ему в полной мере был понятен смысл такого жеста! Конечно, два сильных мага, один из которых, к тому же, Избранный, и без перстней многое могут, но… они ведь и правда готовы к любому исходу! Признались во всем, сами себя обезоружили и дали понять, что примут кару… Честные благородные люди… Верные и покорные подданные… Мерзавцы Барготовы! В полном смысле этого слова! Ну что ж, хотят его решения – будет решение! Но сначала нужно загнать поглубже невыносимое желание орать и кидаться секирой. Он король, а не берсерк! И поступать нужно как король…