А ты, Даниил, сокрой слова сии и запечатай книгу сию до последнего времени; многие прочитают ее, и умножится ведение.

Хот эр гезогт![17]

В этой маленькой книжке мы попытались сказать что-то свое об измерениях еврейской истории. Быть может, вы разглядели некие следы диалога, порой даже спора, между двумя авторами: небольшой конфликт между поколениями, разные точки зрения, свойственные разным гендерам, или изящные стычки художественной и документальной литератур. Другими словами, мы надеемся, что вписались в сюжет, пусть и в качестве второстепенных персонажей.

Невозможно перечислить все источники, вдохновившие нас на написание этой книги. Некоторые из них названы в тексте, включая нескольких современных ученых; некоторые перечислены в нашем благодарственном слове и библиографическом списке. Мы постарались воздать должное всем, кому могли, но как поблагодарить всех архитекторов и строителей словесного города, в котором мы живем?

«Ваши дети — не ваши дети, — писал ливанско-американский поэт Халиль Джебран. — Они — сыновья и дочери жизни, что тоскует по самой себе». Мы, как типичные еврейские родители, не можем вот так просто отказаться от прав на своих отпрысков. Но можем переформулировать Джебрана следующим образом: «Ваши идеи — не ваши идеи. Они — порождение книжной полки на вашей стене и языка, в котором вы живете».

Не будучи специалистами по еврейской истории, мы обращались к ней из своих собственных сфер — литературы и европейской интеллектуальной истории, а также искусства вести повествование. Возможно, что по ходу дела мы успели рассердить как ученых специалистов, так и религиозных ортодоксов. Но мы будем только рады дебатам. Мы с удовольствием выслушаем поправки первых (или продолжим спорить с ними) и будем держаться в стороне от вторых (но продолжим спорить с ними). И пусть наши противоречия бурлят и дальше. И пусть нам предстоит бодаться друг с другом до конца времен, и люди прочитают наши споры, и умножится ведение.

А пока что послушайтесь старой еврейской поговорки, не берите в голову. Вам вредно. Хот эр гезогт! Все это лишь слова.

Но прежде чем сокрыть слова сии и запечатать книгу сию, по элегантному выражению пророка Даниила, мы хотим сказать еще кое-что насчет пересекающихся областей шутки, самобичевания и спора.

Мы знаем, что вы уже слышали этот анекдот, но все же, пожалуйста, потерпите.

Еврейская бабушка гуляет по пляжу с любимым внуком, и вдруг большая волна сметает мальчика и уносит его под воду. «Дорогой мой Всевышний! — кричит бабушка. — Как Ты мог так со мной поступить? Я всю жизнь страдала и никогда не теряла веры. Постыдился бы!» И минуты не проходит, как еще одна большая волна приносит ребенка обратно в ее объятия, целого и невредимого. «Дорогой Всевышний, — говорит она, — конечно, это очень мило с твоей стороны, но где его шапочка?»

Да, анекдот бородатый, зато настоящая классика. Но о чем он, собственно?

На первый взгляд, разумеется, он — о еврейской бабушке, которая представляет собой двойную порцию еврейской мамы. Как уже говорилось, мы ничего не имеем против анекдотов о еврейских мамах, поскольку многие из этих шуток втайне являются хитрыми маленькими похвалами, воспевающими объекты своих насмешек. Итак, бабушка ведет себя развязно, бесцеремонно, придирается к мелочам и внушает чувство вины, даже когда ее собеседник — сам Творец Вселенной. Мило. Но погодите, здесь есть еще кое-что.

Где в этой истории Бог? Не исключено, что его там вообще нет, а притча повествует просто о двух волнах, женщине и ее внуке. Но если допустить, что обе волны послал всеведущий Бог, то Он ведет себя, извините, как слабак. О чем Он вообще думал? Ортодоксальный аполог быстро объяснил бы ситуацию тем, что Всевышний испытывал бабушку. Азой. Нам, еретикам, кажется, что это скорее бабушка испытывала Всевышнего.

А теперь заглянем глубже. Здесь кроется смелая теология. Мы уже не шутим.

В отличие от большинства адептов большинства религий, наша бабушка не сдабривает веру благоговением. Она обращается к Всевышнему со здоровой долей хуцпы. Придирчивая и прижимистая, нахальная и невежливая, она все же великолепна в своей несентиментальной преданности. Но кому именно она предана? Внуку или Богу?

Осторожно. Вы что, и вправду хотите столкнуть две бабушкиных преданности лоб в лоб? Даже сам Бог не хочет знать ответа на этот вопрос. А поскольку мы лично знакомы с бабушкой, то можем вам сказать: после того, как официальная часть анекдота окончилась, Он, по всей вероятности, смиренно вернул шапочку.

Ведь, как мы попытались показать в этой книге, хотя многочисленные поколения евреев твердо верили, что без Бога не было бы никаких внуков, в глубине сердца они знали и то, что без внуков не осталось бы никакого Бога.

Существует еврейская теология хуцпы. Она представляет собой сложную смесь веры, любви к спорам и смеха над собой. Результатом ее является уникальное непочтительное почтение. Нет ничего настолько святого, чтобы над ним нельзя было подшучивать. Можно смеяться над раввином, над Моисеем, над ангелами и над самим Всевышним.

У еврейского смеха долгая история, которая зачастую пролегает бок о бок с историей еврейских слез. Уже давно стала традицией горько-упоительная самокритика, нередко переходящая в самоуничижение — которое зарекомендовало себя как надежный способ выживания во враждебном мире. А поскольку смех, слезы и самокритика почти всегда вербальны, то они естественным образом перетекают в древнеизраильскую, а потом еврейскую, привычку оспаривать все и спорить со всеми: собой, друзьями, врагами, а иногда и Богом.

Никто из тех, кого мы знаем, не сочтет нашу пляжную бабушку богохульницей. Бабушке задает тон сама Библия с ее Авраамом и Иовом, которые пререкаются с Всевышним из-за Его неудачного (по их мнению) божественного вмешательства. Вслед за Библией приходят талмудисты, которых мы встречали в изысканной притче о печи Ахная: они велят небесному гласу убираться восвояси и не мешать их ученому спору.

А если уж можно обращаться таким образом с самим Богом, то что уж говорить о великих героях или знаменитых раввинах! В анекдоте, пришедшем из Вильно, у одного местного умника спросили, почему ложе царя Соломона охраняли, согласно Песни Песней (3:7), «шестьдесят сильных вокруг него, из сильных Израилевых». Зачем так много? Тот ответил, что разгадка кроется в самом тексте: ведь это были еврейские герои!

Вам это кажется самоиздевкой? Нам — да. Великолепной самоиздевкой. Если можете выдержать еще немного, то вот вам шпилька в адрес хасидских чудотворцев:

Старый Ребе и его свита зашли в еврейский трактир. Трактирщик имел наглость не выйти навстречу гостям. В гневе Ребе повелел: «Да превратится это стропило, под которым не живет ни один праведник, в змея изгибающегося!» [Как видите, даже в гневе Старый Ребе помнил Книгу пророка Исаии 27:1.] Все были потрясены, трактирщик с женой взмолились о прощении. Старый Ребе сжалился над ними и взял свое проклятие обратно. «Да останется стропило стропилом!» — прогремел он.

И, представьте себе, оно осталось точь-в-точь таким же, как и было. Люди со всего света по сей день приезжают в трактир, чтобы своими глазами узреть чудесное стропило.

Вы уже, наверное, заметили, что библейские цитаты всегда служили отличным материалом для анекдотов. Поэтому, как мы недавно обнаружили в анналах Интернета, в наши дни студент израильской ешивы может без зазрения совести написать, что его мобильный телефон «объял трепет» (оборот, который изначально относился к вождям моавитским, дрожащим перед Богом Израиля, Исход 15:15), имея в виду, что он перевел телефон в виброрежим перед тем, как в класс зашел учитель.

Нет ничего настолько святого, грозного или обожаемого, чтобы его нельзя было высмеять. Ситуация одна и та же, что с бабушкой, что с Богом: в шутке зачастую спрятана хитрая маленькая похвала. Но порой эти шутки просто, откровенно и восхитительно злы.

От Моисея и Исаии до Шмуэля-Йосефа Агнона и Филипа Рота евреи охотно описывали собственные недостатки — индивидуальные ли, коллективные ли — с лихостью умелого самоаналитика. «Как бы худо ни было, надо продолжать жить, даже если это вас убивает», — сказал Шолом-Алейхем, корифей восточноевропейского еврейского юмора. И он знал, о чем говорит: зачастую «это» и впрямь убивало.

В Новое время проснулись языки диаспор — ладино, идиш, английский, — и еврейский фольклор и литература хлынули из них во всем своем печальном веселье. Нельзя не отметить, что своим прекрасным чувством юмора, зачастую окрашенным иронией или сарказмом, ладино может потягаться с идишем. «Wa llego Mose, wa ya me alegri!» — говорили в сефардских общинах Северного Марокко, — «Вот пришел Моисей, и вот как я ему „радуюсь“!» Подобные горькие шутки родственны идишскому стилю. Сефардо-ашкеназская граница порой была весьма дырчатой, как в этническом, так и в культурном смысле (пример тому — юг Франции, Италия, Балканы и дальше на север: Бессарабия и Украина, где жили некоторые предки авторов этой книги с сефардскими фамилиями). Так почему бы ладино и идишу не обладать родственным чувством юмора? Их интеллектуальные двигатели — а у всякого хорошего юмора есть интеллектуальный двигатель — схожи между собой. Равно как и их коллективные психологические характеристики. Еврейская судьба и тоска, память и изгнание, бедствие и словесная броня, а также та непочтительная почтительность, которая была и остается одной из самых стойких еврейских традиций, — все они присутствуют в обеих культурах. Этот список применим и к сефардам, и к ашкеназам.

Итак, Моисей может прийти, а мы по-прежнему будем жаловаться. «Я знаю, что мы избранный народ, — говорит шолом-алейхемовский герой, — но, Господи, не мог бы Ты хоть раз избрать какой-нибудь другой народ?» Вуди Аллен создал новый тип веры, Атеизм Неудачников: «Как я могу верить в Бога, если буквально на прошлой неделе мой язык затянуло в каретку электрической пишущей машинки?» Да еще и оскорбление, в придачу к богохульству: «Мало того что Бога нет, так еще и сантехника в выходные не дозовешься».

Израильтяне пытаются следовать этому примеру, особенно когда стараются избежать пафосного чувства собственной непогрешимости, незаметно убивающего здоровый смех над собой. «Итак, — спрашивает репортер, — последние тридцать лет вы молились у Стены Плача, чтобы между евреями и арабами наступил мир. И что? Как ощущения?» — «Как об стенку горохом», — отвечает иерусалимский раввин.

Люди, считающие, что над Богом и Его пророком смеяться нельзя, заслуживают уважения, а возможно, даже зависти. Победоносная история сделала Аллаха и Мухаммеда неприкосновенными в глазах верующих. Три тысячелетия неурядиц сделали Моисея и его Бога уязвимыми как для кровожадных врагов, так и для язвительных еврейских шуточек. «Сорок лет в пустыне, — проворчала когда-то Голда Меир, — и в итоге он умудрился привести нас в единственное место на Ближнем Востоке, где нет нефти!» Ее ультраортодоксальные партнеры по коалиции от души согласились. Однако, что характерно, еврейское самосознание ни на йоту не ослабевает от этой непочтительной почтительности. Наоборот, если уж на то пошло, именно она удерживает таких атеистов, как мы, в лоне традиции.

Да, этот юмор часто бывает грубым и циничным. Если евреи вполне расслабленно относятся к богохульству, с чего бы им переживать из-за какой-то бестактности? Но если выбирать между вульгарной шуткой и изысканным фанатизмом, то мы, несомненно, выберем первое. Пусть нездоровая праведность вступит в бой с ученой хуцпой: скорее всего, победителем и героем дня (а то и тысячелетия) станет именно хуцпа. Так да здравствует наше древнее, как Книга Бытия, разрешение смеяться над бабушкой и Богом, царем Соломоном и Старым Ребе, а также над всеми остальными нашими реликвиями, сколько душе угодно.

А Бог? Если Он существует, то Он, очевидно, еврей. Если Он еврей, то, разумеется, понимает хоть немного на ладино или на идише. А если Он понимает ладино или идиш, то, уж конечно, знает, что ответить презренному остряку из Марокко или Вильно, Иерусалима или Нью-Йорка, посмевшему подшутить над Ним. «Хот эр гезогт! Он сказал! Ну и что? А мне какое дело?» — ответит Бог и пожмет плечами.

А вообще-то, если подумать, — зачем шутить в адрес Бога, когда можно подать на Него в суд? В нескольких хасидских сказках обычные люди приводят Бога в раввинский суд, дин тора, и заявляют, что Он не выполнил свои обязательства перед ними. Обычно такие истцы выигрывают дело. Но поскольку в еврейской истории смех и слезы живут в тесном соседстве, то и эта удивительная практика в какой-то момент оказалась в страшных обстоятельствах. Вероятно, правнуками хасидов, тягавшимися с Всевышним, были те узники Освенцима, которые, по словам Эли Визеля, пытались судить Всевышнего за такое жестокое обращение с еврейским народом. Много лет спустя это воспоминание вдохновило Визеля на написание пьесы «Суд над Богом» (1979), действие которого происходит в 1649 году, после массового убийства евреев в украинском городке Шамгород (по всей видимости, его прототипом стал Шаргород). В пьесе Бог остается безнаказанным, Его объявляют невиновным, а защищает Его харизматичный незнакомец, который оказывается самим Сатаной.

Но насколько эта тема — еврейская? Разве у Достоевского, в видениях Ивана Карамазова, Великий инквизитор не допрашивает и не судит вновь рожденного Иисуса Христа, не признает его виновным? Конечно. Но у евреев нет Великих инквизиторов, царственных и хладнокровных, равно грозных и в кардинальской мантии, и в монашеской рясе. Лишь совсем бедные и беспомощные евреи — нищие и узники концлагеря — ведут своего Творца на суд. Сюжет Достоевского грандиозен и уникален, наш же сюжет мелькает тут и там на протяжении веков. Божественный суд Достоевского мрачен и тревожен, а наш окрашен иронией и робкой дерзостью маргиналов и маленьких людей. Народ, способный бунтовать против своего Бога, также способен смеяться над Ним, побеждать в споре с Ним, предъявлять Ему обвинение и выносить приговор.

Не то чтобы это было распространенной практикой. Очень немногие евреи осмеливались подать на Бога в суд. Но каждый, кто читал Священное Писание, с большой вероятностью натыкался на громогласный упрек Авраама: «Судия всей земли поступит ли неправосудно?»

И это один из лучших вопросов во всей Библии.

У евреев никогда не было своего Папы Римского.

Один из авторов нашей книги — тот, который писатель, — считает, что у нас и не могло его быть. Потому что если бы он у нас был, каждый встречный хлопал бы его (или ее?) по плечу и рассказывал: мол, моя бабушка знавала вашего дедушку в Плонске (или в Касабланке). По теории шести рукопожатий, Папу и каждого встречного разделяло бы не более двух рукопожатий. Фамильярность, интимность, непокорность — вот из чего состоят наши общины. У любого раввина есть контрраввин, у всех есть сумасшедшая тетушка, и даже предводители народа немного комичны. Ни один духовный лидер не может устроить так, чтобы вся паства безоговорочно следовала за ним на надлежащем благоговейном расстоянии. Кто-нибудь всегда будет расходиться с ним во мнениях и возражать; дым над еврейской Сикстинской капеллой никогда не будет белым. Вот вам и еврейский понтифик.

Итак, мы все спорим и спорим. Авраам — со своим Творцом, Фамарь со старейшинами племени, пророк с царем, Гилель с Шамаем, хасиды с миснагедами, ортодоксы со светскими. «Израиль» означает «борющийся с Богом», и само еврейское божество бывает удивительно милостиво к тем, кто смеется над ним или борется с ним — от праматери Сары до бабушки с ее шапочкой.

Почему Бог так снисходителен, что терпит подобную наглость? Почему Он торгуется с Авраамом о количестве праведников, достаточном, чтобы пощадить ради них Содом? Почему любовно принимает протест Иова, который ставит под вопрос сами основы божественного правосудия? Как Он может с радостным смехом говорить «Победили меня дети мои, победили меня дети мои»?

Мы не знаем. Да и вообще мы в Него не верим. Но нам кажется, что это может быть связано с еврейским отношением к словам, а также с родительством.

В 1982 году один из авторов книги — тот, который писатель, — побывал в поселении Офра на Западном берегу Иордана и там вступил в бурный спор с поселенцами. Мы бы хотели процитировать сказанное им тогда, поскольку каждое из этих слов по-прежнему актуально для нас и подходит для завершения нашей книги.

Иудаизм — это цивилизация. Одна из немногих, оставивших свой отпечаток на всем человечестве. Религия является ее центральным элементом, быть может, даже ее источником, но нельзя представлять эту цивилизацию как одну лишь религию и ничего больше. Из религиозных источников цивилизации возникла духовная деятельность в разных ее проявлениях, которые подкрепили религиозный опыт, изменили его и даже обратились против него: языки, обычаи, образы жизни, характерные «болевые точки» (или, возможно, лучше сказать так: «болевые точки», которые раньше были характерными), литература, искусство, идеи, мнения. Все это — иудаизм. Бунт и вероотступничество, которые происходили и происходят в нашей истории, особенно среди нынешних поколений, — это тоже иудаизм. Иудаизм представляет собой огромное и разнообразное культурное наследие.

И я считаю себя одним из его законных наследников: не пасынком, не непокорным блудным сыном, не незаконнорожденным отпрыском, а полноправным продолжателем рода. И то, что вытекает из моего статуса наследника, вам очень не понравится. Ибо такой статус позволяет мне самому решать, что я выберу из этого наследия, что поставлю в гостиной, а что засуну на чердак. Разумеется, наши дети вправе перестроить дом и изменить обстановку так, как они сочтут нужным. А я вправе «импортировать» и в мою культуру то, что считаю нужным, и смешивать ее с другими элементами — не навязывая своих критериев и предпочтений другим наследникам, в том числе вам. Ранее я уже высказывал похвалы именно такому плюрализму. Я сам волен выбирать, что мне подходит, а что — нет. Что важно, а чем можно пренебречь, а что — отложить до поры. Ни вы, ни ультраортодоксы, ни профессор Лейбович не вправе сказать мне в каких-либо выражениях, что здесь все идет в комплекте и я должен либо принять все, либо не брать вообще. Я сам отделю зерна от плевел.

А из этого вытекает еще одно судьбоносное духовное решение. Может ли цивилизация выжить в формате музея или же она остается в живых только тогда, когда импровизирует? Смотритель музея к наследию предков относится как к священному обряду. Он подходит к нему на цыпочках, благоговейно прикасается к артефактам, протирает стекла в шкафах, осторожно истолковывает значение каждого экспоната в коллекции, ведет за собой потрясенных посетителей, авторитетно вещает что-то публике и надеется в свое время передать ключи от музея сыновьям. Смотритель музея провозглашает: «Свят, Свят, Свят!..» И он же заявляет: «Я слишком ничтожен, чтобы решать, что важно, а что менее важно. Мне выпало лишь следить за тем, чтобы наше достояние светилось в глазах столь многих, сколь возможно, чтобы оно не пострадало и не пропало».

Но я убежден, что в музейной цивилизации нет жизни. Рано или поздно она засохнет, ее творческая энергия угаснет: поначалу такая цивилизация позволяет новаторство только на основе старого, затем из всех свобод остается только свобода толкований, потом оказывается, что толковать можно только значение самих толкований, и в конце концов остается лишь одно: протирать пыль с артефактов в застекленных шкафчиках.

Живая цивилизация — это постоянная драматическая борьба толкований, внешних влияний и приоритетов, неустанные препирательства о том, что здесь зерна, а что — плевела. Бунт ради инноваций. Разборка всего механизма ради того, чтобы собрать его иначе. И даже вывоз вещей на склад, чтобы расчистить место для экспериментов и нового творчества.

И абсолютно нормально искать вдохновения в других цивилизациях и обогащать свою культуру другими культурами. Для этого надо осознать, что борьба и плюрализм — не помутнение народного рассудка, не временное отклонение, а естественное состояние живой цивилизации.

Еретик и безумный экспериментатор порой оказываются предтечей творца и новатора <…> Музей или драма, ритуал или творчество, тотальная ориентация на прошлое (что было, то и будет), мир, где на каждый вопрос уже заготовлен ответ из священных книг, каждый новый враг — всего лишь реинкарнация старого и знакомого врага… или нет? Возможно ли, что история — не колесо, а кривая, которая при всех своих петлях и изгибах всё же линейна, а не замкнута?

Должен вам сказать, что встреча еврея вроде меня с западным гуманизмом (который одной ногой стоит в европейском Возрождении, а другой — в более древних временах) не имеет ничего общего с предыдущими встречами: иудаизма с эллинизмом или иудаизма с исламской культурой. Столкновение с западным гуманизмом — судьбоносное, формообразующее, основополагающее, бесповоротное. А если вы спросите «чем эта встреча отличается от других встреч?», то я отвечу, что в течение последних нескольких столетий, когда мы — мои предки и я — сталкивались с европейским гуманизмом, особенно в его либеральной и социалистической формах, то, возможно, узнавали в нем некое генетическое сходство. Поскольку в западном гуманизме есть и еврейские гены.

Кто такой еврей? Любой человек, борющийся с вопросом «кто такой еврей?». Вот наше собственное определение: любой, кто достаточно безумен для того, чтобы назвать себя евреем, — и есть еврей. Хорош такой еврей или плох? А вот это пусть скажет какой-нибудь другой еврей.

Возможно, в нашей книге не так уж много слов, зато она населена великим множеством евреев. Мы хотим, чтобы завершил ее нееврей — Хорхе Луис Борхес, писатель, библиотекарь и маг языка.

В своем рассказе «Пьер Менар, автор „Дон Кихота“», написанном сухим языком библиографа, Борхес повествует о том, как (несуществующий) современный французский писатель однажды сел и создал — на испанском, слово в слово — классический роман семнадцатого века, сервантесовского «Дон Кихота».

Обратите внимание: Менар не перевел, не скопировал, не процитировал, не перефразировал, не рецензировал, не прокомментировал книгу Сервантеса. Он стал ее автором. Теперь это новая книга. Книга Менара.

Каждый раз, читая текст, мы — или вы, или раввин, или дочь раввина — становимся его авторами, заново творим его по своему образу и подобию. Божья книга становится Книгой Исаии, и книгой Раббана Иоханана бен Заккая, и книгой Оснат Баразани, и нашей книгой, и вашей книгой. Даже если мы повторим древний текст дословно, все равно он больше уже не будет древним текстом — теперь это новые слова, и они наши, и звучат они в наших контекстах, пока не придет следующий автор, следующий Пьер Менар.

Ибо в одну и ту же реку нельзя войти дважды, как сказал мудрый греческий философ Гераклит. А его ученик Кратил добавил: и даже единожды нельзя.

Наши слова — не наши. Они меняются по мере того, как мы произносим их. Они никогда не остаются на одном месте настолько долго, чтобы стать чьей-то собственностью. И в этом они немного схожи с нашими чадами, о которых писал уже процитированный нами Джебран, мудрый арабский поэт: «Ваши дети — не ваши дети». Возможно, нам хочется, чтобы дети продолжили наш рассказ; но вместо этого они создадут книгу заново.

Вот так обстоит дело с «евреями». Зачастую в нашем эссе, да и вообще в мире, евреи — это не евреи, а все человечество, особенно когда речь заходит об изложенных письменно историях, значениях, законе. Попробуйте пройтись по этой книге и заменить «еврей» на «читатель». Вы увидите, что во многих местах оно будет смотреться на удивление органично.

Даже антисемитизм порой оказывается применимой ко всему человечеству, а вовсе не только к евреям жестокой тенденцией затыкать рот, жечь книги, блокировать веб-страницы и подвергать искусство цензуре. Повсюду.

Текст и индивидуальность, юмор и спор, остроязыкие женщины и дети-почемучки — разве все это не общечеловеческие проявления жизни, возникающие везде, где только им позволят?

Да, некоторые вещи непереводимы, слава богу. Языки, например. Гранитное величие иврита и резкий пряный вкус идиша навсегда останутся единственными в своем роде. И бабушка тоже. Оставим ее там, на пляже, во всем ее упрямстве, унаследованном от предков, и пусть она, не выпуская внука из объятий, испытывает Всевышнего на прочность.

Но любые другие еврейские штуки являются всеобщими; они принадлежат каждому, кто достаточно безумен, чтобы назвать их своими.