Известно, что каждый имеет три имени:

то, которым зовут его отец и мать,

то, которым его зовут люди,

и то, которое он сам заслужил.

Лучше всех то имя, которое он заслужил сам.

Мы, евреи, печально известны своей неспособностью прийти к согласию насчет чего-либо, что начинается словами «Мы, евреи». Например, кому принадлежит изречение «Мы, евреи, — такие же, как все, только еще больше»? Даже в этом вопросе мы не согласны друг с другом. Если погуглить фразу, то первые же десять результатов припишут ее Генриху Гейне, Зигмунду Фрейду и Аббе Эвену. Но почти каждый самоуверенный еврейский индивидуум имеет что сказать от первого лица множественного числа. Вот и мы тоже.

Эта глава посвящена коллективности и индивидуальности, вечной человеческой тематике, «только еще больше». В ней мы остановимся на абстрактном термине «иудаизм», на существительном во множественном числе — «евреи» — и на немалом количестве отдельных евреев, многие из которых отличаются весьма яркой индивидуальностью. Здесь мы дадим волю сильным чувствам, как негативным, так и позитивным. Неслучайно эта глава начинается и кончается цитатами из стихов израильских поэтов двадцатого века.

Иегуда Амихай, которого мы уже цитировали в главе 1, знал, как обращаться с первым лицом единственного и множественного числа. Вот еще один отрывок из его поэмы «Евреи»:

Амихай запечатлел их всех в одном кадре: группу индивидуумов (а евреи всегда были индивидуализированным обществом) из разных поколений, каждое из которых по-своему уязвимо, «все разного роста»; их свели вместе семейные узы и праздничный снимок, они жмутся друг к другу под жестокими ударами тех, кто бьет окна и сжигает фотографии. Стихотворение переходит к следующему образу:

Катастрофы всегда заставляли нас, разбитых вдребезги и сожженных, возвращаться обратно к Началу, опять и опять «заново проявлять» негативы. Начиная с завоеваний Тита и кончая «хрустальной ночью», каковы были шансы на то, что упрямый индивидуум избежит коллективной судьбы и коллективного забвения?

При рождении ему дали имя Людвиг Пфойфер. Родился он на юге Германии, в ортодоксальной еврейской семье, которая в конце концов сбежала от нацистов в Иерусалим. Служил в британской армии, потом сражался в израильской Войне за независимость. Он поменял имя, потерял свою религию, стал писать стихи на вселенские темы, горячо и убедительно выступать за мир. Но он никогда не отдалялся от своего народа. Новая еврейская фамилия, которую он взял себе вместо прежней, Амихай, означает «мой народ жив». От значения, которое это древнее имя приобретает в свете Холокоста, просто дрожь берет. Противопоставьте такому имени постмодернистское или антисионистское мнение, заявляющее Амихаю и его поколению: «Твой народ, его возрожденный язык и земля его предков — чистой воды фикция», и дрожь превратится в крик. Однако Амихай не кричал. Его еврейско-израильская идентичность нашла свое проявление в мягкой, ласково-ироничной поэзии. Даже в его интимной любовной лирике еврейский рок витает у изножья кровати. «Иногда нас двое, иногда — мириады», — писал он в одном из стихотворений. В основе этого двойного «мы» неизбежно лежит «мы» множественное.

А что же Бог?

Сведущий в еврейской религиозной традиции и в многослойном древнееврейском языке, мудро примирившийся с собственной светской позицией, Амихай написал эти строки стихотворения «Евреи»:

Последняя фраза — благословение, пришедшее из Вавилонского Талмуда: «Благословен Создатель различных запахов». Амихай был хорошо знаком с Галахой, поэтому, скорее всего, знал, что это благословение произносят, сталкиваясь с разными ароматами, но только не с запахом женщины. Лишь образованный вероотступник и по совместительству искусный мастер слова мог столь изящно поставить еврейское божество в подобное положение. Бог как легкий шлейф аромата невидимой красотки — сколько уже было еретических метафор, но чтоб такое!.. Насколько же это сложнее, тоньше, ласковее и тревожнее, чем прямое безжалостное высказывание Фридриха Ницше: «Бог умер».

И тем не менее светское израильское еврейство Амихая уходит корнями в традицию, вдохновителем которой был именно Ницше.

Некоторые из величайших еврейских авторов начала двадцатого века, писавших на иврите, бунтовали против еврейской коллективной идентичности, основанной на религии. Их протест был направлен против всеобъемлющего абстрактного понятия «яхадут» (иудаизм). При этом протестующие чувствовали себя евреями до мозга костей. Они не собирались принимать иную веру или причислять себя к другому народу. Вместо этого они пытались выделить себя как современных еврейских индивидуумов из тесной системы координат ортодоксального иудаизма.

«Нет никакого иудаизма, кроме нас самих и наших жизней», — писал Йосеф-Хаим Бреннер — студент, бросивший ешиву, солдат, дезертировавший из русской армии, потенциальный-но-неудавшийся (из-за слабого здоровья) земледелец, лишенный энтузиазма сионист, мятущаяся душа, один из наших лучших писателей. Его убили арабские повстанцы в Яффе в 1921 году. Вердикт Бреннера был прямолинейным и в то же время тонким: эйн яхадут (нет иудаизма) вне нас, ехудим (евреев). «Нет верований, которые мы бы считали обязательными <…> Наше еврейство заключается в самих наших жизнях, в наших сердцах и чувствах. Нам не нужны логические определения, абсолютные истины и письменные обязательства».

Современник Бреннера, Миха-Йосеф Бердичевский, рожденный в семье украинских хасидских раввинов, предпочитал не отрицать иудаизм, а понизить его в статусе. «Евреи имеют первенство перед иудаизмом, — писал он, — живой человек стоит выше, чем наследие его предков». На языке оригинала, иврите, в его высказывании звучит библейская терминология: «Мишпат ха-бехора ла-ехудим аль ха-яхадут». Бехора, право первородства, пришло к евреям именно из иудаизма; этим атрибутом человека наделила религия. Но и сам призыв Бердичевского к индивидуализации глубоко «коллективен»: ведь он вложил могучий древнееврейский язык в революционный, новый иврит, возрожденный язык нового еврейского народа, полного стойких и сильных личностей — индивидуумов.

Его подход может показаться очень модернистским: новаторское «изобретение» народного самосознания, что было на руку тогдашним критикам сионизма, осуждавших его как искусственный национализм. Но на самом деле это не так. Хоть Бердичевский и был модернистом, однако он сознательно затеял пылкую дискуссию с представителями ушедших поколений. Конечно, на него повлияли идеи тогдашнего европейского национализма, но у старого доброго Михи Йосефа были и более древние источники вдохновения. Подобно писателям Бреннеру, Бялику, Агнону и мыслителям Ахаду ха-Аму и Зееву Жаботинскому, Бердичевский делал ставку на тысячелетнюю историю споров о природе еврейской государственности.

За десять веков до возникновения сионизма мудрец Саадия Гаон писал: «[Еврейский] народ является народом лишь благодаря своим Торам», то есть Устной и Письменной Торе. Вот вам и новаторское изобретение — или там коварная фальсификация — еврейской народности. Как минимум в десятом веке н. э. мы уже находим не только концепцию еврейского народа, но и намек на то, что идет некий спор о его (народа) природе. В двадцатом веке Бердичевский и его современники с большим апломбом присоединились к этому спору. Сионистское движение, явно отмеченное печатью европейской «весны народов», подняло свои ставки до небывалых высот.

Бердичевский был не согласен с утверждением, что народ существует лишь благодаря своим Торам. Как объясняет Менахем Бринкер, в своем блистательном обзоре еврейской народности он сознательно кидал камни именно в огород Саадии. «Мы были народом и думали то-то и то-то, но народом мы были не потому, что думали то-то и то-то», — пишет Бердичевский. Курсив наш; дополнительный акцент здесь не помешает. Еврейский народ или нация («ам» или «ума» соответственно) — термины, которые употребляются как синонимы и в древнееврейском, и в современном иврите, — по мнению Бердичевского, живет бок о бок со своей религией, но также и за ее пределами. Люди и вера сосуществовали на протяжении длинного исторического периода, но они не сводятся друг к другу.

Какова наша позиция в полемике Саадии и Бердичевского, которая перескочила из десятого века в двадцатый и остается чрезвычайно актуальной в двадцать первом? Наше мнение включает мнения их обоих, но перефразированные. Чуть изменив слова Саадии, мы скажем: «Народ является народом лишь благодаря своим текстам». Уточняя высказывание Бердичевского, скажем: «Народом мы были не потому, что думали то-то и то-то, а потому, что читали то-то и то-то». Как видите, наши расхождения со средневековым философом и сионистским писателем не мешают нам всем оставаться представителями одной и той же родо-словной. Если нам повезет, то вскоре наша собственная теория словесности как народности подвергнется атаке интересных контраргументов.

Могут ли евреи существовать вне (или до) иудаизма? И что это означает?

Бердичевский, сын раввина, сбившийся с пути истинного — сбившийся настолько, что получил высшее образование в Берлине и защитил докторскую диссертацию в Бернском университете, — хотел, чтобы народ, «евреи», имел приоритет перед религией, «иудаизмом». Но он очень своеобразно понимал идею народности. Он был страстным читателем Ницше. Подобно некоторым другим ранним сионистам (здесь нам приходит на ум решительный Макс Нордау), Бердичевский мечтал вознести свой незаслуженно оскорбляемый народ на высоту некого нордического величия. Вслед за немецким философом он утверждает, что евреи зачастую обладают героическими качествами. И что еврейская история — это прежде всего история великих личностей, а не верований, концепций и ритуалов.

Однако Ницше — не единственный источник подхода «люди прежде всего!». Возможно, что и Бреннер, и Бердичевский обращались к хасидским идеям. В конце восемнадцатого и девятнадцатом веках хасидские ребе и сказители исповедовали мистический и по сути своей эгалитарный подход к еврейским индивидуумам — не только великим мудрецам, но и бедным, всеми презираемым и ничтожным людям. Все они — потенциальные собеседники Господни. Одинокий путник в лесу, скромный ремесленник, маленький мальчик, который издает бессловесный крик в синагоге и тем самым открывает небесные врата, «скрытый праведник» — все это образы из хасидских притч, в которых проявляется свойственное эпохе ранней современности увлечение той же самой темой: конкретный человек, внезапным и чудесным образом постигающий глубокую глобальную истину благодаря своей маргинальности.

Быть может, часть такого увлечения имеет отдаленное христианское происхождение. (Сам Ницше ругал эту религию — в то же время, кажется, будучи сторонником христианской концепции героизма, — что, впрочем, не относится к данной истории.) Хасидская симпатия к немому нищему и неграмотному ребенку абсолютно нехарактерна для вековой еврейской традиции книжной учености. Переключение внимания на бедных и бессловесных — трогательная дань социальным реалиям местечка, многочисленным полуграмотным, голодным, занятым физическим трудом представителям восточноевропейского сельского еврейства. Но здесь слышится и отзвук христианского учения: смиренный невежда, святая простота… Если в первой главе этой книги мы заявляли, что для евреев не существует никакой sancta simplicitas, то теперь мы должны сделать несколько исключений для ранних хасидских сказок. Но даже самые мистически настроенные ребе никогда не ставили чудотворение выше преподавания, и ни один уважающий себя хасид не хотел бы, чтобы его ребенок вырос неучем с магическим сознанием.

У еврейского индивидуализма есть и другие источники — глубже, чем Ницше, старше, чем христианство. Мы полагаем, что они немного отличаются от основных источников западного индивидуализма, хотя эти два мировоззрения взаимосвязаны. В данной главе мы попробуем отделить «евреев» от «иудаизма», выдвинув предположение, что наше живучее сообщество упрямых словолюбивых личностей определяется чем-то большим, чем просто «иудаизм».

Между собирательным названием «Израиль» и существительным во множественном числе «евреи» всегда существовало некоторое напряжение. Оно возникло еще во время Первого возвращения в Сион, когда евреи вернулись из Вавилона под предводительством Неемии, оставив в Вавилоне большую общину. Подобным напряжением (выраженным в тех же терминах) проникнуто и Второе возвращение в Сион с последующим возникновением современного Государства Израиль.

Поищите слово «еврей» или «евреи» (ехуди, ехудим) в Еврейской энциклопедии — вы не найдете его там. Удивительно, но наше грандиозное справочное издание, которое двое ученых, ортодоксальных евреев, начали выпускать в Иерусалиме в середине двадцатого века, не считает, что данный термин заслуживает статьи: «Евреи — см. Народ Израиля», небрежно бросает оно. И это, говорит один из авторов нашей книги (тот, который писатель), одно из самых значимых и важных духовных решений, принятых редакторами энциклопедии, в том числе довольно-таки неортодоксальным еврейским ортодоксом, философом Йешаяху Лейбовичем. Оно имеет смысл и с точки зрения лексики. Термин «Народ Израиля» вмещает в себя термины «еврей» и «иудаизм», а не наоборот.

В короткой энциклопедической статье «яхадут» Лейбович пишет, что это слово очень редко появляется в Мишне и Талмуде, а до них так и вообще никогда. Его можно встретить в эллинистических источниках, но в еврейской литературе до Нового времени, даже в раввинистических текстах, его очень мало.

Один из авторов книги (тот, который писатель) считает, что термин «яхадут», наряду со своим эквивалентом «иудаизм», на сегодняшний день является критерием «подлинной идентичности» для ортодоксов, их инструментом, посредством которого они направляют неверных на путь истинный. Нас, светских евреев, обвиняют в том, что мы отдалились от яхадут; а вот они близки к нему более чем кто-либо другой. Легкий дух упрека, внушающего чувство вины, витает вдоль израильских линий тектонического разлома — таких, например, как линия между светским ивритоязычным Тель-Авивом и его ультраортодоксальным пригородом, частично идишеязычным Бней-Браком. Другая трещина, менее драматичная, но чем далее, тем более осязаемая, отделяет «национально-религиозных» евреев от светских, однако обе группы, в отличие от матерых ультраортодоксов, сосуществуют внутри основной части общества — современной, главным образом сионистской. Эти трещины продолжают длинную череду неоднозначностей, связанных с именами, которыми евреи сами себя называли.

Контекст, в котором сегодняшние ортодоксы употребляют слово «яхадут», по идее, должен бы вызывать у всех улыбку. В нем звучит ирония истории. Ведь тот же самый термин, в его немецкой форме — Judentum — в девятнадцатом веке взяли на вооружение европейские просвещенные евреи, маскилим; особенно его любили прогрессивные религиозные реформаторы. Существительное Judentum хорошо подходило для случаев, когда искали, что бы поставить наравне со словами «христианство» и «ислам». Оно звучало научно и солидно. Это была возвышенная версия восточноевропейского народного термина «идишкайт» (то есть как бы «еврейскость») — теплого, сочного, красочного слова, которое постепенно стало предметом сладостно-горькой ностальгии для тех, кто пережил войну, и для детей мира, который мы потеряли.

Пророк Амос не относился ни к идишкайту, ни к Judentum. Если бы его назвали евреем, «ехуди», он бы охотно признал, что и вправду родом из Иудеи, из город Фекоя. Но Амос не был представителем «еврейского народа». Подобная терминология для него звучала бы так же бессмысленно, как и для царя Давида.

На протяжении всех своих поколений до девятнадцатого века народ Израиля называл себя именно так: «народ Израиля» (бней Исраэль или ам Исраэль). А свод своих нравственных законов они называли Тора и мицвот (заповеди), а не яхадут. Но в сегодняшнем Израиле ортодоксы и ультраортодоксы используют этот новомодный «яхадут», чтобы укорять светских евреев, которые не соответствуют их стандартам благочестия и послушания.

Многие из нынешних ортодоксальных евреев, как в Израиле, так и в любом другом месте, считают слово «иудаизм» буквальным переводом слова «идишкайт», подразумевая под этим, что невозможно отделить религию от национальности, а религию с национальностью — от традиций и обычаев, а обычаи — от одежды, а одежду — от привычек, а привычки — от слепой покорности раввинам. Евреям, по их мнению, следует оставаться аутентичными, а не подражать гоям. Нам говорят, что обычаи класть венки на могилы, петь государственный гимн, стрелять из ружей на военных похоронах, вывешивать флаг — нееврейские штучки. При этом ортодоксы ходят по улицам в одежде польской шляхты семнадцатого века, поют чудесные хасидские напевы, основанные на типично украинских мелодиях, и в экстазе танцуют украинские народные танцы. Они спорят с нами, светскими людьми, в лучшем случае используя логику Маймонида, которую тот перенял у Аристотеля, или же обвиняют нас в недостаточной преданности народу, приводя гегелевские аргументы, знакомые им по раву Куку. Но от нас они требуют верности еврейским «корням».

Один из авторов книги (тот, который писатель) хочет подчеркнуть, что некоторые аспекты идишкайта близки его сердцу как компоненты еврейской цивилизации, тарбут исраэль. Но они не являются центральными или единственно важными ее компонентами. Автор не имеет ничего против такого иудаизма, который включается во взаимообмен с другими культурами, охотно дает и берет взаймы. На этом построена каждая культура, за исключением закрытых, вроде Северной Кореи. Но даже закрытые цивилизации на самом деле попросту отрицают правду; а правда в том, что взаимодействие есть всегда.

Арамейский язык в Вавилонском Талмуде — не наш и произошел не от нас. Он принадлежит арамейцам. Аристотелева логика, которую использовал Маймонид, — не наша и произошла не от нас. Даже мезуза изначально не была нашей: по крайней мере внешне она представляет собой персидский артефакт. Тарбут исраэль, вечно взаимодействующий с другими культурами, — великая река, что дарует и принимает.

Другой автор книги, историк, не столько волнуется об унизительном для светских евреев использовании термина яхадут, сколько восхищается тем фактом, что до Нового времени ни в древнееврейском языке, ни в идише не было слова, означавшего только религию и ничего больше.

Прозрение Бердичевского насчет того, что евреи имеют первенство перед иудаизмом, верно в лингвистическо-историческом смысле. Если серьезно подойти к терминологии, то мы увидим, что евреи (ехудим) как слово появились более чем за две тысячи лет до иудаизма (яхадут). Но и само слово ехудим возникло довольно поздно. В библейскую эпоху и народ, и его веру обычно называли по имени человека: Израиль. Как вы, наверно, помните, это имя, которым Бог нарек Иакова после его жутковатой ночной схватки с незнакомцем у переправы через реку Иавок. Незнакомец оказался ангелом Господним, и Иаков стал Израилем, что означает Борющийся с Богом. «Ибо ты боролся с Богом, и человеков одолевать будешь».

Замечательно — хотя это вовсе не единственный такой случай, — что коллективное имя «Израиль» произошло от имени конкретного человека. Иаков был третьим патриархом, родоначальником племен, мужчиной, снедаемым желаниями, и робостью, и тоской; человеком, который боролся с Богом, с мужчинами, с женщинами. И одолевал их.

Слова важны, и столь же важно их отсутствие. Языки не подносят нам лексических излишеств на тарелочке. Но зато бывает, что глубокая концепция требует сразу нескольких разных слов. Поэтому в еврейской Библии нет отдельного термина «религия» в том смысле, в каком мы понимаем его сейчас. И с другой стороны, в ней есть довольно много терминов для ключевого понятия — «закон»: хок, мишпат, тора, мицва, мусар, дин, дат. Последнее слово в этом списке, встречающееся в Библии довольно редко, в итоге стало означать еще и «религия», но лишь потом, в талмудическую эпоху.

Если много раз перечитывать слова в их контексте, читатель, возможно, будет вознагражден нарастающим чувством узнавания. Несмотря на скептицизм современных теоретиков, мы верим, что опытный и чуткий нос способен почуять легкий дух исходного значения даже в очень древнем тексте. Исходного значения! «Что хотел сказать автор»! Можно улыбнуться сравнению, попробовать на вкус идиому, посмаковать метафору — и таким образом получить представление о том, что чувствовали древние слушатели или читатели этого текста. Вероятно, мы упускаем немалую долю изначального смысла и ощущения, а зачастую и вовсе обречены на неверное толкование, но порой удается уловить суть. Внимательный читатель сумеет различить чуть заметные изменения значения, проследить за преображением функции слова. Он соберет достаточно материала, чтобы понять: в Библии «дат» означало одно, а в Вавилонском Талмуде — другое.

Библейский лексикон свидетельствует о том, что для древних израильтян Бог был прежде всего законодателем, а сами они — юридическим обществом. У Джона Баньяна было хорошее выражение на эту тему: «Двенадцать колен, подчиненных закону». Лишь позже в игру вступило неюридическое чувство веры, как в следующей фразе Баньяна: «Дети Божьи, подчиненные Евангелию». Это больше подходит христианам. Для древних израильтян Бог был великим небесным законодателем.

Чтобы получить представление об их юридической культуре, познакомьтесь с пятью дочерьми Салпаадовыми. Вот они: Махла, Ноа, Хогла, Милка и Фирца.

Эти настойчивые барышни могли бы поселиться в главе 2. Но с каких это пор сильные женщины позволяют запихнуть себя в одну-единственную главу? Прошли те времена, когда книги по истории содержали специальный небольшой раздел, обычно ближе к концу, в которой они нехотя, «для галочки» упоминали женщин, отличившихся в истории. Пять сестер, о которых мы сейчас поговорим, даже не упомянуты в главе 2, где и без того собралось много сильных женщин. Дочери Салпаадовы нужны нам здесь, в этом конкретном контексте — и вот они, встречайте.

Махла, Ноа, Хогла, Милка и Фирца потеряли отца, а братьев у них не было. Израильтяне уже почти окончили своей сорокалетний поход по пустыне, и вскоре каждому колену Израилеву, каждому клану и каждой семье предстояло осесть на своем обещанном земельном участке. Вероятно, до того библейский закон давал право наследования лишь сыновьям. Позднейшая дискуссия свидетельствует о том, что такое «чисто мужское» наследование имело практические причины: если бы чья-то дочь-наследница вышла замуж за чужака, племя бы навсегда утратило свою землю. Но наши пять женщин чувствовали, что имеют право на будущее имущество своего отца. Они знали, что правосудие на их стороне. Обратите внимание: они не возносили молитв Богу, не приставали к друзьям с квечем (квеч — идишское слово, означает что-то вроде «жалоба», только еще в десять раз жалобнее). Они поступили так, как всякий человек, «подчиненный закону», — обратились в суд. А суд был внушительный: «…и предстали пред Моисея и пред Елеазара священника, и пред князей и пред все общество, у входа скинии собрания».

Именно такое собрание, которое упоминается в Пятикнижии и, несколько реже, — в Книге Иисуса Навина и Книге Судей, натолкнуло европейских читателей Нового времени на мысль, что древнее израильское государство было самой настоящей республикой, пока люди не захотели себе царя, как рассказывает нам Книга Царств. Джон Мильтон и другие республиканцы в Англии (а еще раньше — в Голландии) в разгар пробуждения парламентаризма в XVII веке считали, что древним израильтянам не следовало отказываться от республики ради монархии.

Надо сказать, о древнеизраильских политических институтах мы знаем очень мало. Библия не говорит о том, как осуществлялось разделение труда (если таковое вообще было) между правителем и священнослужителем, вождями племен и старейшинами, и как, собственно, функционировало пресловутое «все общество». Ясно одно: оно было преисполнено глубокой коллективной преданности закону; возможно, то было первое подобное общество в истории человечества. Недаром Джон Селден, английский юрист XVII века, посвятил большую часть своих трудов исследованию Моисеевой правовой системы, которую он считал максимально близкой к совершенному естественному праву — наиболее близкой из всех существующих систем.

Но вернемся к пяти дочерям. Они передают свое дело в руки Моисея и собрания, допуская, что их отец умер «за свой грех», но не считая этот грех настолько тяжким, чтобы из-за него вся семья лишилась наследства. «За что исчезать имени отца нашего из племени его, потому что нет у него сына? Дай нам удел среди братьев отца нашего».

И Моисей предпринял ожидаемый юридический шаг: он «представил дело их Господу».

Обратите внимание: Моисей не молился и не просил. Не стал он и ждать мистического знамения или совершать одно из своих знаменитых чудес, чтобы проверить справедливость их притязаний. Он просто передал дело в суд следующей инстанции — наивысшей. Вердикт не заставил себя долго ждать:

И сказал Господь Моисею: правду говорят дочери Салпаадовы; дай им наследственный удел среди братьев отца их и передай им удел отца их; и сынам Израилевым объяви и скажи: если кто умрет, не имея у себя сына, то передавайте удел его дочери его; если же нет у него дочери, передавайте удел его братьям. (…)

Эта блистательная история в присущей Библии лаконичной манере рассказывает кое-что о древней израильской юриспруденции и общественных отношениях. Женщины не были равны мужчинам по статусу, но благодаря своей аргументации могли добиться победы, а в плане прав — при определенном стечении обстоятельств — имели первенство перед своими родственниками мужского пола.

Рассказ продолжается. Когда Земля Обетованная замаячила на горизонте, соплеменники наших девушек из рода Манассии снова устроили слушания дела во главе с Моисеем и вождями колен.

И тогда, чтобы уже решительно положить конец этому земельному вопросу, Бог огласил предписание «о дочерях Салпаадовых: они могут быть женами тех, кто понравится глазам их, только должны быть женами в племени колена отца своего, чтобы удел сынов Израилевых не переходил из колена в колено; ибо каждый из сынов Израилевых должен быть привязан к уделу колена отцов своих <…> ибо каждое из колен сынов Израилевых должно быть привязано к своему уделу». И девушки вполне удачным образом вышли замуж за своих двоюродных братьев.

Не упустите брошенное вскользь «они могут быть женами тех, кто понравится глазам их». Нам нравится, что эта реплика звучит небрежно, как будто женщины в общем-то и так могли свободно выбирать себе мужей. В современных ультраортодоксальных еврейских общинах это до сих пор не очень-то практикуется. А если распоряжение выходить лишь за представителей своего племени кажется вам несколько несправедливым, то вы наверняка будете рады узнать, что после заселения Земли Израильской это божественное предписание было отменено и женщины получили возможность выходить и за мужчин из других племен.

Моисеева Тора стала правовым кодексом за много веков до того, как древнееврейское слово «дат» приобрело значение «религия», и за тысячелетия до того, как возникли термины «иудаизм» и «яхадут». Рассказ о дочерях Салпаадовых повествует о юридическом прецеденте и о внесении поправок в конституцию. Кроме того, она представляет собой одну из глав истории о том, как народ приобретал суверенитет. Разумеется, вполне возможно, что весь этот рассказ — аллегория: пять молодых незамужних девушек, словно пальцы чуткой руки, явились настроить правовую систему Древнего Израиля, как струны музыкального инструмента. Но это уж точно не благочестивая поучительная притча. Вся суть истории в том, что верховный законодатель и судья — Бог ли, человек ли, как хотите, — проявил благоразумие и внес поправку в закон. Или, по крайней мере — как сказали бы строгие толкователи Талмуда, — прояснил значение существующего, но неверно понятого закона. Более того, если тот же самый закон о женском праве наследования впоследствии был изменен еще раз, когда наследницам разрешили выходить за мужчин из других племен, тогда мы имеем дело с еще более ярким случаем: пересмотром и исправлением конституции.

Неизвестно, существовали ли дочери Салпаадовы на самом деле. Они нам нравятся, и мы надеемся, что да. Но вот идеи, выраженные этими персонажами, уж точно существовали, и существуют до сих пор. Они стали наследием «двенадцати колен, подчиненных закону» — федерации, состоящей из отдаленных друг от друга, но все же тесно связанных людей; федерации, которая совмещает в себе разграниченные сообщества, конфликтующие интересы, различные мировоззрения и непостоянные союзы между племенами; вечно пытается уладить свои раздоры и утолить свои желания юридическими способами: путем спора и рассуждения. Даже когда побеждает насилие, когда худшие черты человеческой натуры берут верх, это общество возвращается обратно, к правопорядку и переговорам: в его историях столь часто пересекаются личные и конституционные драмы.

Словом, древний Израиль был полноценной политической и правовой цивилизацией, а не просто сборищем единоверцев. Подобно пяти дочерям, мы тоже заявляем о своих правах на это наследие. К счастью, большая часть современного мира разделяет ту же библейскую жажду правосудия, основанного на законе.

Когда же «сыны Израилевы» стали «ехудим», евреями?

Этот термин появляется во Второй книге Царств и в Книге пророка Иеремии; там он относится конкретно к представителям колена Иуды (Иехуды). Иеремия упоминает одного достопочтенного персонажа с занятным именем Иегудий, сын Нафании (то есть Иехуди бен Нетаньяху). Но затем, гораздо ниже по течению, в самом конце библейской эпохи (хотя не факт, что эта книга была составлена или канонизирована в последнюю очередь) случился сдвиг терминологии. Книга Эсфири использует слово «евреи». Люди, которые теперь живут в изгнании, рассеявшись по Персидской империи, уже не являются израильтянами в географическом смысле слова. Их имя поменялось.

Где-то между разрушением Первого Храма и возведением Второго израильтяне стали евреями. Библейское повествование причисляет большинство вавилонских пленников к колену Иуды, которое, по имеющимся сведениям, включало в себя представителей нескольких других колен: Вениамина, Симона и изрядную порцию потомков Левия. На реках вавилонских прозвище «ехуди» превратилось из племенного во всенародное. Народ, названный в честь одного конкретного праотца, Иакова/Израиля, переименовался в честь его сына Иуды, почтенного предка почти всех евреев, что выжили и вернулись на свою библейскую родину. Того самого Иуды, свекра Фамари, который, сам того не зная, стал отцом ее детей-близнецов. Все эти рассказы продолжали жить и процветать; их записали на папирусе и высекли в камне.

Десять колен Израильского царства, которые к тому моменту уже считались потерянными, канули в небытие. Изгнанники из Иудеи вывезли в своем багаже огромную историю, спасли и переделали свою коллективную идентичность. Многие из них присоединились к той или иной волне походов на родину (в том числе под предводительством Ездры и Неемии) и таким образом стали участниками легендарного «Возвращения в Сион». Другие, возможно, все это время оставались в Земле Израильской и не отправлялись ни в какое изгнание, но о них история умалчивает. Вернувшись на землю предков, евреи-репатрианты проявили себя как чрезвычайно энергичные, обладающие национальным самосознанием, решительностью и лидерскими качествами — чем очень походили на своих символических потомков, родившихся два с половиной тысячелетия спустя, сионистов, которые вымечтали и осуществили Второе Возвращение. Те, кто пришел домой из Вавилона, поистине изобрели Израиль заново: новый Храм, новый календарь, новые законы о запрете смешанных браков, политика усиления народного самосознания, канонизация текстов и новая ученая традиция, основанная, опять же, на текстах.

Большая и, очевидно, процветающая еврейская община осталась в Вавилоне и создала там главный очаг талмудической традиции. Израильтяне принадлежали лишь Земле Израильской, но евреи, с первого дня существования этого собирательного имени, жили в большом мире. В слове ехудим с самого начала было заложено нечто глобальное.

Эту мысль красиво сформулировал пророк Захария, который, вероятно, вернулся из Вавилона вместе с Ездрой. В его пророчествах фигурирует один ехуди; вот раннее упоминание термина в его новом, всенародном смысле (Захария 8:23):

Будет в те дни, возьмутся десять человек из всех разноязычных народов, возьмутся за полу Иудея и будут говорить: мы пойдем с тобою, ибо мы слышали, что с вами — Бог.

Как нам кажется, самый сильный момент пророчества заключается в том, что ранний «иудей» Захарии — футуристический, вселенский еврей. Он будет принадлежать многим народам (и делать для них нечто важное), а не только своему народу и своей земле. Возможно, Захария просто был знатоком новых модных словечек и любил щегольнуть ими, но значение, в котором он использует слово ехуди, придает всей фразе глубину: оно фиксирует момент перехода, символический мостик от «израильтянина» к «еврею». От Моисеева сородича, стоящего на земле своих предков, к бродячему книжнику, гражданину мира — еврею, чьего Бога присвоили многие другие, но чей статус зачастую был куда менее завидным, чем думал Захария.

Теперь давайте вплотную займемся «иудаизмом». Мы не собираемся избавляться от него, боже упаси; мы лишь хотим, чтобы его перестали использовать как собирательный термин для всего еврейского. Он слишком скучен, чтобы подменять собой все богатство еврейских историй и идентичностей.

Слово «иудаизм» происходит из средневековой латыни. Английское «Judaism», согласно словарю Oxford English Dictionary, используется в языке с 1251 года. Изначально оно служило административным обозначением в официальных и юридических документах о доходах государственной казны, полученных от евреев. «Новые хроники Англии и Франции» Роберта Фабиана (1516) — один из старейших английских текстов, использующих слово «Judaism». Но этот термин, равно как и «Jewry» («еврейство») и их разнообразные аналоги из других европейских языков, был в ходу только среди христиан. Они маркировали и зачастую клеймили евреев или их концепции. Джон Мильтон презрительно писал о «мертвых иудаизмах». Христиан, которых подозревали в симпатии к евреям, обвиняли в «иудаизации».

Сами евреи, которые были изгнаны из Англии в тот период, когда термин «Judaism» вошел в обиход, не употребляли его. Вот маленький сравнительный пример лексических предпочтений: слово из Второй книги Маккавейской — которое в оригинале, на греческом, обозначает израильтян — в Библии короля Якова переведено на английский как «Judaism»[14], а в переводе на древнееврейский, выполненном в девятнадцатом веке, стоит «адат исраэль», то есть «община Израиля».

Другие народы называли их евреями или иудеями. Сами евреи, говоря возвышенным языком ученых, придерживались термина «Израиль», который мог использоваться как существительное во множественном числе. В Восточной Европе возникло уже упомянутое нами слово «идишкайт», уютное и бытовое. Сегодня оно вызывает ностальгию, как старые домашние тапочки. От него веет субботним обедом, пожелтевшими страницами книг, седобородыми раввинами и острыми на язык тетушками. Поскольку слова обладают запахом, мы можем отметить, что запах идишкайта противоположен запаху иудаизма, хотя словарные определения этих слов и пересекаются между собой. Любители слов прекрасно знают, что словари рассказывают нам далеко не все.

Еврейско-испанский язык, на котором говорили сефардские евреи после изгнания с Пиренейского полуострова в 1492 году, произошел от кастильского диалекта, приправленного древнееврейским и другими средиземноморскими языками. Для обозначения евреев в этом языке использовались главным образом существительные «джудио» и «джудиа» и существительное множественного числа «лос эбреос». Но более абстрактный термин «джудезмо», который теперь иногда трактуют как «иудаизм», в действительности был названием самого языка сефардов, одним из многих его имен.

Мы уже высказали предположение, что язык не изобретает ненужных ему слов. Евреи, их тексты и языки многие годы обходились без абстрактного термина, «-изма», обозначавшего их коллективную идентичность.

К началу девятнадцатого века слово «иудаизм» стало солидным, даже в английском языке. Теперь его с удовольствием приняли и сами евреи, в основном благодаря немцам. Как и академическое «Judentum», «Judaism» стал обозначать всю совокупность понятий — еврейский народ, его религию, разнообразие его культур, фольклоров, ритуалов и обычаев. В немецких университетах появилась иудаика, WissenschaftdesJudentums («наука о еврействе»). Теперь еврейские ученые могли присоединиться к своим преимущественно протестантским современникам в изучении этой новой дисциплины. Ее немецкое название легко превращается в ивритское «яхадут» — это современное слово, которое не существовало ни в библейской, ни в талмудической, ни в средневековой версии древнееврейского языка.

Грубо говоря, «яхадут» — термин, который не любили Бреннер и Бердичевский, концепция, которая давила на них своей коллективной мистической всеохватностью, зародилась в бесстрастной научной среде берлинских лекционных залов.

Конечно же ни один из авторов этой книги не предлагает отменить слово «иудаизм». Мы знаем, что в наши дни оно необходимо как в лексическом, так и в эмоциональном плане, как для евреев, так и для неевреев, ученых и простых людей. Но наше понимание себя самих как евреев, которое росло вместе с нами в среде современной светской израильской культуры, имело мало отношения к «яхадут». Этот термин оставляет нас равнодушными, даже если его не бросают нам в лицо претендующие на превосходство религиозные ортодоксы. В историях, которые мы здесь рассказываем, речь идет не об «иудаизме», а об израильтянах и евреях, о череде личностей, связанных между собой посредством текстов, борющихся с Богом и друг с другом, образующих пестрый калейдоскоп. Евреи и их слова — это куда больше, чем иудаизм.

Что возвращает нас к теме языков. Древнееврейский/иврит, идиш, еврейско-испанский (он же ладино) и еврейско-арабский являются родными только для самих евреев; все они используют еврейский алфавит. Великие еврейские тексты написаны на арамейском, койне, арабском, итальянском, немецком, английском, французском, русском и нескольких других языках. Сейчас некоторые из них вымерли, а некоторые перестали порождать выдающиеся произведения еврейской литературы. (В случае с немецким такая формулировка — жутковатое преуменьшение.) В наш век языковой глобализации и быстрого перевода почти вся новая еврейская литература выходит в основном или на английском, или на иврите. Поэтому наша глобальная беседа, в которой принимают участие как евреи, так и неевреи, теперь удобным образом свелась к двум linguae francae. В этом слиянии есть трагизм: потеряно столько прекрасных миров и слов, идиш и ладино почти исчезли. Хотя здесь мы, возможно, ошибаемся: и в Израиле, и во всем мире наблюдается небольшое, но значительное возрождение идиша среди молодежи, и вымерший было маме-лошн робко процветает в университетских кампусах и в искусстве, далеко за пределами своих твердынь — ультраортодоксальных общин.

Но все же два основных нынешних языка евреев — это иврит и английский. Оба очень активны в этой роли. Между ними все еще существует некая трещина, но возводится много мостов; наша книга, написанная на английском двумя людьми, для которых родным языком является иврит, — одна из попыток построить такой мост.

Этот процесс можно противопоставить Вавилонской башне. Со времен падения Иудейского царства евреи, рассеянные по всему миру, еще никогда не имели такой возможности понять друг друга. И их тексты еще не были столь доступны евреям и неевреям. Интернет, самый что ни на есть талмудический инструмент, становится главным и постоянно развивающимся пространством для современного еврейского взаимодействия.

«Когда-то, в пятидесятые, — вспоминает Сол Беллоу, — я пришел к Ш. Агнону в Иерусалиме, и, когда мы сидели и пили чай, болтая на идише, он спросил, переводили ли меня на иврит. На тот момент еще не переводили. С очаровательным лукавством он сказал, что это очень печально. „Язык диаспоры долго не проживет“, — пояснил он. И тогда я почувствовал, что надо мной витает вечность, и осознал свою ничтожность. Однако не потерял присутствия духа, и, чтобы дать пищу его остроумию и поддержать беседу, спросил: „Что же станет с такими поэтами, как бедняга Генрих Гейне?“ Агнон ответил: „Его прекрасно перевели на иврит, так что выживание ему обеспечено“».

Это, конечно, старосветское культурное высокомерие. Что признал бы и сам Агнон, ничуть не смутившись. Вероятно, весь проект по возрождению нашего языка и государственности, запущенный в двадцатом веке, держался на такой вот вопиющей хуцпе с щепоткой самоиронии. Но в основе своей его утверждение правдиво: языки еврейской культуры никогда не были равноправны. Ее стержнем всегда был древнееврейский, и он проходит через всю (по крайней мере, до двадцатого века) еврейскую литературную традицию. Арамейский язык Талмуда, греческий Иосифа Флавия, арабский Маймонида и немецкий Мозеса Мендельсона — все они питались из древнееврейских источников. Сентиментальные «Еврейские мелодии» Генриха Гейне — романтическая дань мертвому языку. Но не думайте, что он был мертв; древнееврейский никогда не умирал полностью. Для раввинов, для учеников ешивы, для каждого человека, молившегося на святом языке трижды в день, для всех, кто собирался за субботним столом, он всегда оставался живым. После его предполагаемой кончины на нем были написаны тысячи книг, до и после изобретения книгопечатания: священных и светских, молитв и раввинисгических респонсов[15], писем и путевых заметок, учебников грамматики и поэтических сборников, этических трактатов и медицинских трудов.

В сфере священного, кодеш, древнееврейский всегда был основополагающим языком евреев. Но даже в обыденной земной жизни, которая является противоположностью кодеш — в сфере будничного, хол, — он никогда не исчезал полностью. Многие из его слов поселились в ладино и идише. В некоторых обстоятельствах он служил языком общения для странствующих евреев, купцов и искателей приключений, которые жили по разные стороны сефардско-ашкеназской «границы» и случайно встречались в пути.

Великим чудом языкового возрождения стал золотой век сефардской литературы — период бурного развития поэзии на древнееврейском в Испании, Провансе и Италии, длившийся с X по XV век. Из-под пера Дунаша бен Лабрата, Шломо ибн Габироля, Иегуды Галеви, Иммануила Римского и их современников вышли прекрасные тексты, в которых были и кодеш, и хол, молитва и эротика. Их поэзия живет и здравствует в Израиле и сегодня, но в свое время великие сефардские авторы не смогли вернуть спящий древнееврейский язык в повседневный обиход. Ведь на тот момент детей вот уже тысячу с лишним лет как не растили на этом языке.

В отличие от латыни, древнееврейский не умер во второй раз в XVIII веке. В то время на смену научной lingua franca Европы пришло разнообразие современных языков. Французский, английский, затем немецкий возглавили литературу, науку и философию. Древнееврейский еще только начал сонно приоткрывать глаза, услышав зов писателей и публицистов Хаскалы, еврейского Просвещения. В начале двадцатого века древнееврейский переплюнул латынь: вместо того чтобы уступать место современным языкам, он сам стал таковым.

Древнееврейский возник заново как разговорный язык в конце XIX столетия. Русско-еврейский лексикограф-мечтатель Элиезер Бен-Иегуда был не единственным и даже не первым, кто занимался его возрождением, но иерусалимский дом и семья Бен-Иегуды стали самой знаменитой лабораторией этого проекта. Раввины и ученые, просветители из диаспоры и пионеры сионизма — все приняли участие в чуде; чуде не божественного, но человеческого происхождения. Изумленные наблюдатели заметили, что вот уже два с половиной тысячелетия никто не занимался любовью на древнем языке.

Погодите-ка. Мы в этом не уверены. Почитайте, например, чувственные стихи Иегуды Альхаризи, а тогда уж судите сами. Средневековая эротическая поэзия на древнееврейском, безусловно, очень формализована. Она использует устоявшиеся шаблоны; некоторые из них пришли из арабского. Разумеется, ее библейские источники могут показаться чистейшей аллегорией. Но неужто еврейскому мужчине никогда не случалось прошептать (на древнееврейском) что-нибудь о «любезной лани и прекрасной серне» (Прит. 5:19) на ушко женщине, которая бы ответила ему словами «Друг мой похож на серну или на молодого оленя» (Песн. 2:9)?

Говорят, что многие фразы звучат лучше на идише и, возможно, также на ладино — но эти строки прекраснее всего звучат на древнееврейском. Если вы не имеете возможности прочесть их в оригинале, поверьте нам на слово.

Сефардские общины читали Песнь Песней в синагогах в канун субботы, а зачастую и в кругу семьи, за праздничным столом. Помните библейское сочетание «святых дней» и «священных чтений»? Сюда можно добавить еще кое-что: канун субботы — самое подходящее (и, более того, предписанное раввинами) время для наслаждения святым супружеским долгом. Песнь Песней, как вы уже знаете, — идеальный текст для этого священного обряда. Мы всё сказали!

Поэты сефардского золотого века мастерски переводили библейские фразы в эротическую плоскость. Большинство этих авторов были известны как раввины, и когда подписывались, то рядом с именем указывали «раввин», но это не мешало им сочинять изысканные непристойности. Аллегории? Отнюдь. Это была блистательная, бесстыдная, сексуальная, порой гомосексуальная поэзия о плотской любви.

Сейчас сефардским поэтам уже тысяча лет. И то, что их стихи, святые и грешные, превращаются в песни и звучат со сцены в Иерусалиме и Тель-Авиве, пройдя весь путь от синагоги до телевидения и от оперы до ночного клуба, — для неверующих нас это самое настоящее небожественное чудо. Ни больше ни меньше.

Мы считаем, что нам выпала уникальная удача родиться в эпоху современного иврита, как раз после того, как он вернулся к жизни — одним (и двумя соответственно) поколениями спустя. Статья Википедии о древнееврейском/иврите гласит: «Традиционный язык иудаизма. Современный иврит возрожден и адаптирован как разговорный и официальный язык Государства Израиль в XX веке». Вот вам история библейского масштаба, рассказанная с библейской простотой: великий язык внезапно восстал из мертвых.

Как мы уже убедились, язык вообще-то не умирал, и даже во время его долгого сна были люди, умевшие писать и даже говорить на нем. И все же его возрождение — невероятный подвиг.

Многие из древних слов подошли и для современного использования. Другие приобрели новые значения, третьи были вручную изготовлены — на основе древнееврейских корней — Бяликом, Бен-Иегудой и их соратниками, включая нашего двоюродного деда Иосифа Клаузнера. Новый синтаксис по большей части не библейский; его элементы заимствованы из идиша и других европейских языков. Произношение, ритм и ударения взяты (хотя и не в точности) из сефардской разновидности древнееврейского языка. Некоторые из этих элементов отражают то или иное осознанное решение, принятое ранними носителями современного иврита. Это уникальный рукотворный гибрид, который превратился в живой, ироничный и весьма непокорный язык, который весело резвится в компании других языков — сейчас это в первую очередь английский — и играет со всевозможными просторечиями и сленгами. Однако израильские дети по-прежнему способны читать Библию с некоторой помощью взрослых. Возможно, для них это уже другой язык, не их родной иврит, но все же он отнюдь не иностранный. Большинство слов встречают их на страницах книги, как старые приятели.

Современный иврит — величайший лингвистический стартап нашего времени. За двадцатое столетие число ивритоязычных людей во всем мире возросло с почти нуля до десяти с лишним миллионов. Сейчас, по самым скромным подсчетам, на Земле живет от шести до семи миллионов людей, для которых он является родным, и более трех миллионов людей, которые владеют им как иностранным, включая израильских арабов и евреев из диаспоры. Представьте себе: на иврите говорит больше людей, чем на датском. Или на литовском. Или — что самое приятное — на австрийской разновидности немецкого. Кто бы мог подумать!..

Однако возрождение иврита имело бы куда меньшее значение, не начни он (еще в самом раннем возрасте) рождать достойную литературу. А также науку, публицистику, драматургию и кино, и все это разносится и откликается эхом далеко за пределами ивритской культуры. Агнон, Бялик, Бреннер и многие другие смогли взобраться на старо-новый помост и произнести с него некоторые важные вещи о человеческом, а не только еврейском существовании. Современная ивритская культура говорит со всем миром. Раньше, напротив, она переводила и цитировала, заимствовала и присваивала тексты и слова из других языков. Из всех свершений сионизма иврит — наиболее творческое, диалектическое, глобальное… и наименее противоречивое.

Древнееврейский язык, конечно, всегда был открыт внешнему влиянию. Некоторые из его самых древних слов пришли из аккадского — например, «эден» (Эдем). Древнееврейский впитывал египетские и ассирийские слова, множество арамейских, персидские, греческие и латинские. Впоследствии в него попала арабская и турецкая лексика. Во время своей вековой зимней спячки он состоял в близких отношениях со своими собратьями: ладино и идишем. Современный иврит использует сефардское произношение и идишско-германский синтаксис, а в его постоянно развивающемся словарном запасе есть изрядная доля русского, немецкого, польского, французского и английского, а также арабского. Взамен он дал европейским языкам несколько прекрасных слов, и очень возвышенных, и вполне низменных: от «аллилуйя» и «аминь» до «ганеф» (вор) и «хуцпа».

Тех, кто изучает международные отношения древнееврейского языка, ждет много приятных сюрпризов. Знаете ли вы, что слово «макабрический» произошло от Маккавеев? Или что «сидр» — потомок слова «шехар» (крепкий напиток)? Некоторые даже предполагают, что немецкое слово «Heirat» (брак), чьи этимологические предки неизвестны, происходит от фразы, которую каждый еврейский жених произносит во время свадебной церемонии: «харей ат мекудешет ли» («этим [кольцом] ты посвящена мне»). Возможно, гипотеза неверна, но слишком уж она прелестна, чтобы умолчать о ней.

Аналогично некоторые из самых чудесных наших слов, в том числе повседневную еврейскую лексику, великодушно предоставили нам многочисленные гоим. Приверженцам «чистокровного» «иудаизма» стоит обратить внимание. Аккадский подарил древнееврейскому слова «книга» и «учиться». Слово «кошер» — арамейского происхождения. Слово «пиют», которое обозначает литургическое стихотворение, было без зазрения совести скопировано с греческого ποιητής. Даже «дат» (то есть «закон», а потом и «религия») заимствовано из персидского. Довольно-таки интерактивный словарь для народа, который «живет отдельно и между народами не числится».

И последний, но важный момент: самодовольный термин «Народ Книги», который особенно любят израильские политики и организаторы литературных фестивалей, пришел прямиком из Корана. Наши мусульманские собратья подарили это возвышенное звание — а вместе с ним и политическую толерантность — библейским религиям, включая евреев и христиан. Мы не знаем, скольким евреям известно, кому они обязаны национальным книжным титулом.

Теперь вот что: если какой-нибудь антисемит читает нашу книгу (браво, что дочитал до этой главы!) и рассчитывает найти в ней подтверждение утомительному стереотипу о евреях-плагиаторах, то пусть не надеется. Его собственный язык — точно такой же гибрид. Все наши языки и культуры постоянно занимаются мелким воровством. И очень хорошо. Иврит здесь — не исключение, а отличный пример.

Мы остановились на иврите (хотя, конечно, не так подробно, как он того заслуживает) потому, что твердо верим: невозможно погрузиться в «иудаизм», не вглядевшись в его язык и цивилизацию. Мы имеем в виду как древнееврейский, так и нынешний иврит. Во времена, когда большинство евреев поворачивались к миру спиной, оставаясь одинокими и презираемыми в своем упорном служении традиции, их древний язык лежал недвижно, как спящая красавица. Эта красавица уже тогда была «нечиста», она была гибридом, полным иностранных влияний, до того как проснулась и оказалась в новом мире словесных и культурных взаимоотношений.

Но всякий раз, когда в свет выходит еврейский текст на каком бы то ни было языке — от полуарамейского Книги пророка Даниила до шолом-алейхемовского идиша, от Маймонидова арабского до английского Эммы Лазарус, — он всегда отчасти вскормлен, явно или косвенно, материнским молоком древнееврейского.

И отсюда мы переходим обратно к евреям, этому существительному во множественном числе, состоящему из собрания отдельных личностей. Одним из ключевых и характерных элементов древнееврейской культуры является главенство индивидуума.

Мы уже мельком упомянули, что мощный индивидуализм библейских и более поздних еврейских текстов — это не трендовый индивидуализм современной западной теории. Еврейскую культуру отличает глубокий и древний атрибут — главенство отдельно взятого мужчины или женщины, созданного (-иной) по Божьему образу и подобию, но в то же время принадлежащего нескольким человеческим множествам. Посмотрите, как Книга Бытия в стихе 1:27, у самой колыбели творения, курсирует между гендерами и местоимениями: «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их». Сама грамматика в этом кратком стихе колеблется между двумя взаимодополняющими полюсами: мужчиной и женщиной, единственным и множественным числом. Этот момент — еще более древний, чем Эдем и есть еврейский индивидуализм в двух словах.

Мишна комментирует Книгу Бытия четко и решительно:

Сотворен был только один человек, чтобы ты знал: тот, кто губит хоть одну человеческую душу [нефеш] — словно бы погубил целый мир, а кто спасает одну душу — словно спас целый мир.

Вавилонский Талмуд повторяет эту фразу, внося в нее мелкое, но существенно важное изменение: «одну душу израильскую», гласит он. Сегодня некоторые цитируют общечеловеческую версию, а другие — произраильскую, порой в щекотливом политическом контексте. Поэтому мы хотим выразить свою позицию предельно ясно: мы отвергаем талмудическую добавку. Мы отправляем ее в подвал, пусть пылится там вместе с другими ненужными предметами, доставшимися нам в наследство. А вот мишнаистская фраза, напротив, занимает почетное место в нашем доме. Абсолютно каждая душа — это целый мир, и неважно, израильская она или нет. Вот то еврейское культурное наследие, которое мы выбираем.

Маймонид, между прочим, на нашей стороне. В своем труде «Мишне Тора», написанном примерно посредине между эпохой Мишны и нашей эпохой (плюс-минус пара столетий), он придерживается мишнаитской версии фразы, не включая в нее «Израиль». Молодец, Маймонид!

Эта драгоценная идея — «каждая душа есть мир» — может заключать в себе два смежных значения. Вот первое из них: жизнь какого бы то ни было человека исключительно важна. И правда, раз мужчина и женщина были созданы по образу и подобию Бога, значит, любая жизнь священна. В отличие от некоторых христианских и мусульманских трактовок понятия «душа», еврейское «нефеш» почти полностью относится к земному, а не загробному существованию, «потому что кровь есть нефеш». Что (мимоходом) может объяснить вам, хотя бы отчасти, логическую подоплеку правил кошерного забоя животных. В нашем контексте уравнение выглядит так: нефеш — душа в ее еврейской форме — есть полнокровное телесное существование.

Термин «пикуах нефеш», дословно «присмотр за душой», означает спасение жизни других людей. Когда речь идет о жизни и смерти, практически все другие божественные указания теряют силу. Эта юридическая концепция, пикуах нефеш, является основополагающим законом; он отменяет почти все остальные законы. Даже шабат, говорит нам, рабби Йосе. И здесь Вавилонский Талмуд снова выходит со своим плакатом «Только для Израиля!», утверждая, будто ради спасения жизни нееврея нельзя нарушать законы шабата. Мы с радостью отмечаем, что многие раввины в сегодняшнем Израиле, включая рава Кука, полагают, что жизнь нееврея заслуживает спасения даже в шабат, точно так же, как и жизнь еврея. Некоторые считают иначе, и нам их мнение кажется отвратительным.

Мудрецы-талмудисты не были поклонниками жертвенности; в их понимании три закона Моисеевых стоили того, чтобы за них умереть. Они объединены общей характеристикой «ехарег у-валь яавор» — «умри, но не нарушь»: запрет на идолопоклонничество, на неправедную половую связь и на кровопролитие. Отдай свою жизнь (или жизни других), лишь бы не преступить три ключевых правила. Авторы этой книги присоединяются к множеству современных евреев — быть может, ко всем современным, по определению, евреям — в их желании отправить первый из трех смертельных запретов все в тот же пыльный подвал. Второй надо переформулировать. А третий, готовность пожертвовать собственной (или чужой) жизнью, чтобы избежать кровопролития, — открыт для интерпретаций. Одна из таких интерпретаций является единственным обоснованием справедливой войны в нынешнем понимании этого термина. Подобные талмудические предписания следует воспринимать осторожно, разбавлять их и сочетать с другими этиками, необязательно еврейскими. Как и многие другие образцы древней мудрости, он слишком буен, чтобы позволить ему существовать самостоятельно.

Но красота пикуах нефеш заключается в самом правиле, а не в исключениях из него. Помимо смертельной троицы, упомянутой выше, все остальные грозные Божьи законы становятся гибкими, если на кону человеческая жизнь. Этот принцип можно назвать наоборот: «яавор у-валь ехарег», «нарушь, но не умри». И здесь земной, житейский еврейский менталитет проявляется во всей своей полноте, не желая прославлять мученичество (хотя у нас есть несколько знаменитых мучеников), игнорируя обещание праведной загробной жизни и предпочитая плоть и кровь, то есть нефеш. Вот чем объясняется выбор марранос, португальских и испанских евреев, насильно обращенных в христианство, — они крестились, чтобы выжить, но зажигали свои маленькие огоньки еврейской традиции тайком, за закрытыми ставнями. Вещей, ради которых стоит умирать, очень мало. А тех, ради которых стоит жертвовать детьми, еще меньше. Когда сомневаешься, выбирай жизнь. Как сказано в классической цитате из Второзакония, «жизнь и смерть предложил Я тебе, благословение и проклятие. Избери жизнь, дабы жил ты и потомство твое». А Экклезиасту, знавшему толк в смерти, принадлежит самая прекрасная во всей Библии маленькая похвала жизни: «Сладок свет, и приятно для глаз видеть солнце».

А раз все мужчины и женщины были созданы по Божьему образу и подобию, значит, свет сладок для всех глаз, все жизни священны, и законы шабата необходимо нарушать ради спасения любого человека.

Второе значение фразы «кто спасает одну душу — словно спасает весь мир» завораживает еще больше первого. Оно изложено в том же самом разделе Мишны, с той же кристальной ясностью. Смертный, гласит Мишна, чеканит много монет одним чеканом, и все они похожи друг на друга, а Царь над царями царей отчеканил каждого человека чеканом Первого Человека, но ни один из них не похож на другого. Поэтому каждый должен говорить: «Ради меня создан мир».

Основная идея этого абзаца, созвучная первому значению, в том, чтобы призвать читателя к безоговорочной личной ответственности за жизни других. Каждый человек есть уникальная версия Первого Человека, отчеканенная индивидуально, по Божьему образу. Только злодеи, глядя на горести других людей, говорят: «Разве это моя беда?» Остальные же понимают, что — выражаясь словами Джона Донна, английского поэта с библейским складом мышления, — «нет человека, который был бы как остров».

Но обратите внимание на то, как Мишна размышляет о людском разнообразии. Это дополнительное прозрение, которое простирается дальше, чем само утверждение о святости каждой души. По идее, можно было бы ратовать за святость каждой жизни, даже если бы мы все были идентичны, подобны Адаму, как горошины из одного стручка или монеты одного чекана. Но Мишна идет дальше: каждая душа — это «целый мир», а каждый такой мир отличается от всех остальных.

Это индивидуализм не западного, а еврейского образца. Одна личность не важнее группы людей, и «я» не важнее, чем «ты» или «мы». Дело обстоит иначе: каждый из нас должен быть бесконечно важен для других и для коллектива, потому что каждый — уникальная вариация Божьего образа. Или если вы светский человек, но тоже считаете еврейское культурное наследие своим, то скажем так: каждый из нас есть уникальный осколок человечества. Неповторимый, незаменимый и при этом — часть целого.

Неудивительно, что главные еврейские книги — Библия, Мишна и Талмуд — полны своеобразных имен, голосов и слов столь многих индивидуумов.

У всех у них есть имена. Начиная с того момента, как Бог назвал Адама Адамом, а тот дал имена всем животным и Еве, Библия явно обожает называть людей по имени. Легко представить себе сотни людей, которые вылезают из тьмы, пробираются сквозь туманы времен, расталкивают друг друга локтями, стремясь вырваться вперед, чтобы их упомянули, записали, запомнили.

Вот они стоят плечом к плечу, выстроившись на веки вечные. Знакомьтесь: Елицур, сын Шедеура; Шелумиил, сын Цуришаддая; Наассон, сын Аминадава; Нафанаил, сын Цуара; Елиав, сын Хелона; Елишама, сын Аммиуда; Гамалиил, сын Педацура; Авидан, сын Гидеония; Ахиезер, сын Аммишаддая; не забудьте о Пагииле, сыне Охрана; Елиасафе, сыне Регуила; и конечно же об Ахире, сыне Енана — все они как-то умудрились протиснуться в первую главу Книги Чисел.

Мы не хотим их обидеть. Все это были очень уважаемые люди, «избранные мужи общества, начальники колен отцов своих, главы тысяч Израилевых. И взял Моисей и Аарон мужей сих, которые названы поименно». Именование важно. В еврейской традиции анонимность никогда не пользовалась почетом. Не только начальники колен и пророки, но и «тысячи Израилевы» всегда хотели, чтобы их увидели и услышали. Древнеизраильская и еврейская склонность давать и получать имена напрямую связана со значимостью — и чувством собственной значимости — индивидуумов. А также с тщеславием, конечно. Но и с ответственностью тоже. За поступком стоит тот, кто его совершает, за потомком — родители, за толкованием — толкователь.

Хотите еще? Откройте Книгу Бытия, главу 11, где исправно перечисляется вся мужская линия родословной от Сима до Авраама; почитайте бесконечные цепочки династий в начале Первой книги Паралипоменон, или возьмите 26-ю главу Книги Чисел, еще один длинный список имен… погодите. Здесь есть кое-что интересное.

И сказал Господь Моисею, говоря: «сим в удел должно разделить землю по числу имен; кто многочисленнее, тем дай удел более; а кто малочисленное, тем дай удел менее: каждому должно дать удел соразмерно с числом вошедших в исчисление» (Чис. 26:52–54).

Обратите внимание на связь между именем, правом на имущество, землей и собственностью. Посмотрите: тогдашнее новое израильское государство, которое Моисееву народу вскоре предстоит покорить и заселить, было задумано как самая настоящая республика. Мы имеем в виду такое государственное устройство, при котором многочисленные граждане, владеющие равной собственностью, не слишком богатые, не слишком бедные, образуют костяк стабильного гражданского общества. Это система, основанная на политической силе множества, а не малой горстки и не одного человека.

Республика — это не еврейское слово, а латинское. Греки и римляне были первыми, кто создал политическую теорию республики, а также других форм государственного устройства. Еврейская Библия, хоть в ней и есть места, имеющие к политике самое непосредственное отношение, — все же не учебник политологии. Но один из авторов нашей книги (та, что историк) и кое-кто из ее коллег убеждены, что библейская юриспруденция, а также отдельные библейские рассказы, пророчества и поэтические тексты насквозь пропитаны политическим мышлением. В приведенной выше цитате Книга Чисел открывает нам чрезвычайно важную информацию, которая легко теряется в гуще Аминадавов и Ахиезеров: древнеизраильское государство было задумано как аграрная республика мелких землевладельцев, практически равных по материальному положению; как конфедерация племен, живущих каждое на своем участке земли. Страна справедливого распределения благ.

Возможно, такую форму она приобрела лишь в ретроспективе, и авторы Библии, описывая ее, выдавали желаемое за действительное, но все же это был благородный замысел: двенадцать колен, подчиненных закону, Богу и своим скрупулезно составленным хроникам.

Так что Иосиф Флавий был не совсем неправ, когда для удобства своих греко-римских читателей классифицировал древний Израиль как «теократическую республику». Не такую теократическую, как государства, управляемые исламским духовенством, — нет, здесь смысл в том, что сама конституция страны приписывалась великому небесному законодателю, который затем отошел в сторонку, оставив свой народ оперировать земными юридическими инструментами в пределах Своего закона. Есть ли Бог на свете, является ли Бог Законом — для нас это почти что несущественно. Нас завораживает то, что под властью этого Бога, или Закона, жило и процветало общество — то ли в реальности, то ли в повествовании, выдававшем желаемое за действительное, — которое попыталось наделить практически всех своих членов имуществом на равной основе. В юбилейный год люди возвращали имущество первоначальным владельцам, которые когда-то имели несчастье потерять его. В субботний год отпускали на свободу рабов и прощали долги. И в целом все должны были оставаться свободными, сытыми и уважаемыми.

Речь шла не только об имуществе. Старое антисемитское клише, связывающее евреев с деньгами, упускает из вида тонкости еврейской экономической этики, которая почитает собственность, но в то же время строго ограничивает ее во имя более высоких материй. В древнем Израиле — реальном или вымышленном — множество мелких собственников, крепко стоящих на ногах, означало разнородное сообщество политически активных граждан. Многоголосье индивидуумов.

Но и среди тех, кто стоял ниже на социальной лестнице — безземельных, — никто не должен был оставаться нищим и голодным: ни вдова, ни сирота, ни «пришлец, поселившийся у вас». Именно к этому классу принадлежали Ноеминь и Руфь, когда явились в Вифлеем. Но колосья, которые они подбирали между снопами на Воозовом поле, не были милостыней, одолжением, проявлением доброты Вооза.

Дело в том, что древнеизраильская цивилизация основывалась на законе и порядке, а не на добросердечии и филантропии. Эти колосья уже не принадлежали Воозу. Для богача они были стандартным налогом, а для бедных женщин — законной субсидией.

Кто же такая «Сара, дочь Асирова» (или «Серах, дочь Ашера»), которая проникла в сугубо мужской список глав семейств, имеющих право на земельную собственность в Земле Израильской? Эта дама упоминалась и раньше, в Книге Бытия, и некоторые толкователи считают, что она дожила до почтенного возраста в несколько тысяч лет. Мидраши приписывали ей всевозможные волшебные знания, в том числе «секрет избавления», из-за ее предполагаемого долголетия. Но если мы воспримем контекст всерьез и вспомним, что Сара фигурирует в переписи населения, целью которой было раздать людям недвижимость, то увидим, что перед нами еще одна сильная женщина, ставшая (лично или через потомков) очередным исключением из правила наследования по мужской линии.

Смотрите, смотрите, вот идут дочери Салпаадовы! Они появляются сразу же за Сарой, в следующей (двадцать седьмой) главе Книги Чисел. И неудивительно, ведь их история — часть все той же истории переписи населения, редкий случай: семья, состоящая из одних женщин. Как вы помните, Библия прилежно называет их всех по именам, и Бог принимает их прошение, веля Моисею выделить им положенный участок земли.

Мы уверены, что вы не будете против, если мы еще раз повторим их звучные имена: Махла, Ноа, Хогла, Милка и Фирца. От этих слов веет легендой. Было подмечено, что на библейском участке племени Манассии, расположенном по обеим сторонам реки Иордан (и отчасти захватывающем территорию современной Иордании, Палестины и Израиля), есть как минимум три географических названия, которые звучат очень похоже на «Махла», «Хогла» и «Фирца». Были ли они земельными наделами трех дочерей? Или, быть может, наоборот — легенда о пяти сестрах возникла из этих старинных топонимов?

Вполне возможно, что дочери Салпаада — выдумка, равно как и три дочери Иова, рожденные в тот период, когда он вернулся к жизни после катастрофы — Емима, Кассия и Керенгаппух. Кто сказал, что эти имена непременно должны принадлежать реальным людям, женщинам из плоти и крови? Что касается дочерей Иова, наша читательская интуитивная догадка совпадает с талмудическим высказыванием, которое мы цитировали в предыдущей главе: Иова никогда не существовало, он — притча.

Но есть одно странное совпадение.

Может быть, вы помните, что Иов дал дочерям «наследство между братьями их». Если сопоставить эту фразу с эпизодом о дочерях Салпаада, она начинает прямо-таки бросаться в глаза. Ситуация с дочерьми Иова еще более радикальна, ведь Емима с сестрами даже не были последними в роду. Но складывается впечатление, что через обе истории проходит некий общий мотив. Возможно, Книга Иова сознательно перефразировала притчу из Книги Чисел. Возможно, автор предполагал, что читатели распознают аллюзию.

Выдумка это или исторический факт — мы, вероятно, никогда не узнаем. Но у нас на руках есть концептуальная и текстовая связь, незримо проходящая сквозь разные библейские книги, эры и жанры. В случае с мужчинами она работает бесперебойно; с женщинами — реже, но ярче. Это связь между именем и значимостью, правом на что-либо, самостоятельностью.

Наша Библия представляет собой огромный Ноев ковчег, набитый мужчинами и женщинами, которые пытаются спастись от потопа забвения. Желание быть названным по имени отразилось в еврейском законодательстве (или законодательство впитало в себя дух сильных личностей?), где признание, почтение и право на собственность функционировали как части одного целого. Зачастую — как, например, в истории дочерей Салпаада — это желание еще и помогало людям открыто высказываться, быть отважными и упрямыми и не бояться длиннобородых стариков.

Талмуд тоже богат индивидуумами, правда, он главным образом сосредоточен на ученых мужах. Авторство некоторых талмудических высказываний не установлено, но никто не выбирает анонимность сознательно. Никто не стесняется назвать свое имя публично. Никто не творит без подписи, как это делали средневековые христианские художники из чистой любви к Богу.

Если вы никогда раньше не открывали Талмуд, то при первом знакомстве вас поразит обилие имен на каждой странице. Поименно известны около 120 танаев (толкователей Мишны) и 760 амораев (толкователей Талмуда). Некоторые исследователи указывают гораздо большие величины: по их подсчетам, общее количество талмудистов в Вавилоне и Израиле превышало 2000, другие называют число 3400. Мы здесь говорим не о качестве — только о количестве. Вообще-то мы считаем, что десяток греческих философов, драматургов и историков оставил миру куда более изысканное литературное наследие, чем эти тысячи талмудистов. При всем уважении к Книге Чисел, величие культуры измеряется не в числах.

Но в этом огромном столпотворении ученых мужей есть что-то завораживающее. Так удивительно обнаружить, что столь многие яркие личности, сосредоточенные в двух совершенно разных общинах, но принадлежащие к одному маленькому народу — который потерпел военное и политическое поражение, — занимались интеллектуальной деятельностью лишь из любви к таковой.

И израильские, и вавилонские толкователи Талмуда жили относительно бедно, под гнетом чужеземных владык. Мы уже упоминали, что многие из них зарабатывали на жизнь тяжелым трудом: они были сапожниками, кузнецами, торговцами. Но, начиная со второго века до н. э., многочисленные евреи умудрялись прославиться только благодаря своей учености. Сформулируем четче: начиная с поздней Античности и до ранней современности, большинство попадавших в историю евреев попадали в нее потому, что учились.

У них больше не было пророков и царей. Их наука процветала не во дворцах, не в академиях победоносных империй. Их культура не порождала героев и бойцов, которые бы защищали их, правителей, которые бы покровительствовали им, или благодетелей, которые бы покупали им книги и приборы для научных исследований. Скромный героизм этих людей проявлялся в четырех стенах неказистой учебной комнаты, где они занимались — презираемые иноверцами, незащищенные и никем не воспетые. Их соборами были слова.

Когда Бреннер боролся со стереотипами, навязанными нам иудаизмом, а Бердический настаивал, что евреи должны иметь первенство перед иудаизмом, они рассуждали в духе, типичном для модернистов начала двадцатого века. Их дерзкие речи свидетельствовали об индивидуалистской тенденции, которой положила начало новая философия, главным образом немецкая. Но вместе с тем они продолжали некоторые древние еврейские традиции. Бреннер и Бердичевский чувствовали, как порой чувствуем и мы сами, что «иудаизм» — удобная, условная абстракция и что с ее помощью очень легко подстричь под одну гребенку все разнообразнейшие еврейские ипостаси. И забыть, что каждая душа есть целый мир.

Конечно же, община невероятно важна. Личность человека определяется другими личностями, даже если он спорит и ссорится с ними. И законами, даже если он протестует против них, бунтует или попросту игнорирует. Пока у нас есть общие слова, мы остаемся общиной. А община была и остается естественной формой еврейской жизни, начиная с шатров Иакова и кончая сегодняшними кибуцами. Даже Тель-Авив, который наводнен яркими индивидуальностями, ищущими себя, — город более семейный, уютный и коллективный, чем любой другой известный нам мегаполис.

Нет человека, который был бы как остров, сказал великий Донн. Один из авторов книги (тот, который писатель) добавляет: верно, никто не остров, но все мы — полуострова. Отчасти мы живем сами по себе, окруженные темными водами, а отчасти соединены с континентом, с другими полуостровами, с существительным во множественном числе.

Мы закончим главу стихотворением современной поэтессы, которая творила на иврите и подписывала свои произведения одним лишь именем без фамилии: Зельда. В 40-х годах в Иерусалиме она была любимой учительницей одного из авторов нашей книги (писателя), тогда еще второклассника. А еще она была двоюродной сестрой великого любавичского ребе. Никто из хасидов не осмелился бы читать ее сейчас; мы надеемся, что это втайне делают их жены.

Одно из самых известных стихотворений Зельды, «У каждого человека есть имя», — ее личная трактовка фразы из мидраша Танхума, взятой нами в качестве эпиграфа к этой главе. Стихотворение положили на музыку; израильтяне любят петь его в печальные дни памяти о Холокосте и израильско-арабских войнах. Вот оно (не полностью):

Но израильтяне неправильно поняли суть. Стихотворение Зельды — не только о смерти, и даже не преимущественно о смерти. Оно о жизни. В нем присутствует древнее еврейское ощущение индивидуальности-через-принадлежность, которое отмечает каждого печатью Адама, но не дает никому стать похожим на другого и не позволяет никому оставаться полностью одиноким.

Эта истина — не чисто еврейская, она гораздо глубже. Она общечеловеческая. Все мы получаем свою идентичность от других людей и вещей. Именами нас наделяет все то, что мы когда-либо знали и делали.

Кстати, ее полное имя — Зельда Шнеерсон-Мишковская.