Рассмотрим самое начало Песни Песней.

Полностью она называется Песнь Песней Соломона.

Верно ли это? И что именно это означает? Была ли она, как утверждают многие поколения мудрецов и ученых, написана царем Соломоном? Или, как заявляют современные исследователи, ее просто традиционно приписывают царю Соломону?

Возможно, она — «Соломона» в другом смысле слова. Посвящена Соломону. Написана для Соломона.

Кем же?

Есть идея, которая кажется нам резонной в психологическом и в грамматическом плане. Давайте рассмотрим заголовок вместе с первым стихом.

«Песнь Песней Соломона. Да лобзает он меня лобзанием уст своих! Ибо ласки твои лучше вина».

Очень красиво, правда? И несколько бессвязно. Обратите внимание: в этих двух кратких строчках фигурируют все три грамматических лица единственного числа. Там есть «меня». Есть «твои». Есть Соломон и «он».

Кто это говорит?

Мудрецы и ученые утверждают, что Песнь Песней — аллегория любви Бога к Израилю и любви евреев к их Богу. Собственно, именно такое прочтение и позволило этому чрезвычайно эротическому тексту войти в библейский канон. Это интересно, но наше любопытство все еще не утолено. К кому относятся «он», «меня» и «твои»?

Мы не принимаем объяснение про «Бога-любовника». Если Соломон просит Бога лобзать его лобзаниями уст своих (что, скажем прямо, куда больше соответствует тель-авивскому стилю, чем иерусалимскому), то следующий стих еще сильнее все запутывает: «От благовония мастей твоих имя твое — как разлитое миро; поэтому девицы любят тебя».

Так кто же это говорит?

Позвольте продемонстрировать вам маленькое чудо. Песнь Песней на древнееврейском — «шир ха-ширим», (שיר השירים, «Соломона» — «ашерли-Шломо», אשר לשלמה (дословно «которая Соломона»).

А теперь мы добавим одну букву, самую маленькую буковку еврейского алфавита — йод. Теперь стих выглядит так: «ашир ли-Шломо», לשלמה אשיר.

Итак, теперь заголовок книги гласит: «Песнь Песней я спою Соломону», что плавно перетекает в: «Да лобзает он меня лобзанием уст своих! Ибо ласки твои лучше вина».

Все становится на свои места, если Певец Песни Песней — это Певица, женщина, которая начинает свою любовную песню к Соломону в первом лице, как пояснение, а затем плавно и интимно переходит ко второму лицу. Ласки твои. Мастей твоих. Девицы любят тебя.

Речь не об исторической правде. Никто не знает, кто написал Песнь Песней и связана ли она с историческим царем Соломоном. Но мы знаем, что язык таит в себе секреты. Добавив к первой строке одну маленькую еврейскую буковку, мы, возможно, открыли нового автора. Женщину.

Назовем ее Ависагой. Была некая Ави сага, хорошенькая молодая женщина, которую привели к старому Давиду, чтобы она согревала его постель по ночам. Неназываемая возлюбленная из Песни Песней — сунамитянка (Шуламит, Суламифь); она может быть и той исторической Ависагой, и аллегорическим образом любовницы. И если страницы самой эротической из библейских книг и вправду принадлежат перу нашей символической Ависаги, то ее безусловно следует признать одной из величайших поэтесс — как Библии, наравне с Мириам и Деворой, так и мировой литературы в целом, наравне с Сафо и Эмили Дикинсон.

Одному из авторов книги (той, которая историк) долгое время казалось, что второй автор (тот, который писатель) просто выдумал этот прием, меняющий смысл текста, с маленьким элементом-диверсантом — буквой «йод». Возможно, именно так оно и было. Но к счастью один или даже несколько современных ученых опередили нас, во всеуслышание объявив фразу «ашир ли-Шломо» — произнесенную женским голосом — убедительной альтернативой каноническому библейскому тексту. Однако в истории человеческой мысли переломный момент наступает тогда, когда старая концепция обрастает современным контекстом. Сейчас авторский голос нашей сунамитянки обрел новое значение. Нам нужно заново пересмотреть образы сильных женщин народа Израилева, которые говорят и поют на протяжении всей еврейской Библии, потому что они крайне важны для Израиля XXI века и для нынешних евреев.

Сегодня некоторые влиятельные еврейские общины не желают слышать женского пения. Ни на сцене, ни на гражданских или военных церемониях, ни даже в душе. Сейчас, пока пишется эта книга, в Израиле бушуют шумные споры по поводу требования ультраортодоксальных евреев заглушить женские голоса и стереть или размыть изображения женщин в публичных материалах. Некоторые рекламщики и даже продюсеры следуют их пожеланиям. Женскому лицу, телу, а особенно — голосу, по утверждению многочисленных раввинов, следует находиться дома. На кону благочестие и скромность, главным образом мужские. Еврейские женщины — это принцессы, заявляют духовные лидеры, и их достоинство и красоту лучше держать подальше от улиц. Разве Библия не говорит нам: «Вся слава дщери Царя внутри» [Пс. 44:14]?

Вообще-то — нет, не говорит. Этот псалом в красочных подробностях описывает, как иностранных невест Соломона, дочерей правителей соседних держав, приводят внутрь, в Иерусалимский дворец, во всей их пышной красе. Собственно, именно в этом псалме перечисляется столько роскошных предметов убранства, что можно заподозрить придворного писца — который в первых строках псалма представляется как скорописец царя, софер махир — в том, что он и сам был большим поклонником этой пышной завезенной моды. Совсем непохоже, что он хочет, чтобы женщин прятали за закрытыми ставнями. Ему больше по душе сцена с поднятым занавесом.

Но многие поколения мудрецов и раввинов использовали фразу «вся слава дщери Царя внутри» как обоснование для того, чтобы скрывать женщин от взглядов публики. Несомненно, именно так поступал Маймонид. Женщина, писал он в «Мишне Тора», ни в коем случае не является пленницей в собственном доме. Тем не менее,

негоже женщине часто покидать дом: то уходить куда-то, то разгуливать по улице. Муж не должен разрешать жене поступать подобным образом, не должен позволять ей выходить чаще, чем раз или два в месяц, по необходимости. Ибо женщина прекраснее всего тогда, когда сидит в углу своего дома, ведь сказано: «Вся слава дщери Царя внутри» (Пс. 44:14).

Мы не выступаем против раввинистической привычки — и старой, и новой — обыгрывать значения древних стихов. Как можно! В этой книге мы и сами занимаемся подобным делом. Но есть некая разница. В отличие от ультраортодоксов, мы не пытаемся кого-либо обвинять, ограничивать или принуждать к молчанию. Более того, наш подход к самому акту истолкования отличается от традиционного раввинистического подхода. Наши правила таковы: расширяй объем читаемого тобой материала, связанного с нужной цитатой, а не вырывай цитату из контекста. Цени открытие и неожиданность больше своего собственного плана. Признавай недостатки любимых тобой текстов и авторов — и достоинства нелюбимых. Внимательно вглядывайся в абзац, страницу, главу текста, чтобы понять внутреннюю логику.

Библия изобилует женщинами, которые «разгуливают по улице» и не боятся подавать голос. Ты уж извини, Маймонид. В ней фигурирует множество женщин, поющих публично, для смешанной аудитории. Мариам пела, барабанила, а возможно — и танцевала перед всем народом. Девора исполняла песню на собственные стихи прямо с престола, дуэтом с назначенным ею полководцем. Анна, возможно, пела свою хвалебную песнь Всевышнему дома, в одиночестве, но оно явно дошло до СМИ и теперь занимает немалую часть второй главы Первой книги Царств. Эти дамы, как и, вероятно, наша певица Ависага, и три дочери из музыкальной семьи Емана — лишь верхушка айсберга. Есть и много других.

«Все женщины» из поколения Синайского откровения, как утверждает Книга Исход, шли за Мариам «с тимпанами и ликованием». В Первой книге Царств сказано, что «женщины из всех городов Израильских» пели, плясали и били в тимпаны, когда Давид победил Голиафа: «Саул победил тысячи, а Давид — десятки тысяч!» Спросите у царя Саула, что он думал об этом всенародном женском хоре. Ручаемся вам, что пол вокалистов волновал его меньше всего.

А вот древнееврейская грамматика славится своим шовинизмом. Формы мужского рода доминируют, а женские обычно плетутся позади, кряхтя под тяжестью дополнительных суффиксов. Если речь идет о группе, состоящей из одного мужчины и тысячи женщин, то местоимение и глагол во множественном числе, относящиеся к этой группе, будут в мужском роде. Всем известно, что Библия и ее язык глубоко патриархальны. Мы с этим не спорим.

Но почему тот же самый библейский иврит становится почти феминистическим, когда сам того пожелает? В нескольких местах мы сталкиваемся со словосочетанием «певцы и певицы». Вместо того чтобы упрятать этих певиц под всепоглощающую форму мужского рода, вместо того чтобы заглушить женское пение существительным или глаголом в мужском роде — несколько библейских книг (вероятно, написанных в разные периоды) снова и снова употребляют женский род, стоящий рядом с мужским. Откуда такая внезапная чуткость к гендерному вопросу?

Нам кажется, что мы знаем ответ. Оба рода упоминаются тогда, когда нужно что-то подчеркнуть. Возьмем, к примеру, случай со старым Верзеллием. Если вы никогда о нем не слышали, ничего страшного. Это всего лишь восьмидесятилетний старик с большими связями, который засветился в Библии потому, что пожаловался своему другу, царю Давиду — как это порой свойственно старикам, — на возрастные расстройства: мол, он больше не может отличить добро от зла, не чувствует вкуса еды и питья, не слышит голосов певцов и певиц. В этом списке немощей, расположенных в порядке убывания их серьезности, невозможность услышать голоса певиц стала последней каплей. Не верите нам — спросите Давида, который, безусловно, понял рассказ Верзеллия о расстройствах восприятия. Поэтому царь, как говорит нам Вторая книга Царств, скрепя сердце согласился не тащить своего престарелого друга с собой в Иерусалим. Автор библейского текста, возможно, хотел воздать хвалу здравомыслию Давида, в этом-то и заключалась суть данной истории; но для нас кульминационным моментом здесь является женское пение, которое доносится до нашего слуха почти три тысячелетия спустя.

Есть и другой случай, когда упоминаются женщины — когда надо подчеркнуть ощущение всенародности. Оно присутствует в нескольких местах Библии, где мелькают вокалисты обоих полов. Когда евреи возвращались в Землю Израильскую из вавилонского пленения, в числе репатриантов было двести певцов и певиц. Даже талмудические и постталмудические комментаторы, судя по всему, не имели ничего против. «Мужчины и женщины пели по дороге, ибо их восхождение было радостью и прогулкой», — пояснял живший на заре Нового времени комментатор Писания рабби Давид Альтшулер, — хотя, возможно, это его сын Йехиэль-Гилель Альтшулер (их комментарии к Библии, растянувшиеся на два поколения, известны как Мецудот). Проницательное замечание: в древнем Израиле, где доминировали мужчины, самыми радостными торжествами были те, на которых мужчины и женщины ликовали вместе. Чем более смешанный состав, тем веселее.

На протяжении всего своего текста, от Мариам до Ездры, от перехода через Красное море до возвращения из Вавилона, Библия допускает равноправие полов именно в такие моменты всеобщего ликования. Грамматические стены рушатся, когда авторы хотят описать всенародное шествие из плена на свободу. Свобода прорывалась через гендерные и социальные барьеры древних израильтян. Равно как и радость.

Надеемся, что мы ясно изложили свою идею. Остается только поделиться двумя заключительными мыслями на разные темы.

Вот первая из них: патриархальные общества не всегда таковы, какими кажутся. Маскулинные языки таят в себе неожиданные подвохи. Библейские праматери превзошли своих мужей, праотцов, численностью: праматерей на одну больше, и они ничуть не менее знамениты. Иногда если вчитаться, то можно разглядеть, как сквозь основной текст украдкой проступает альтернативная грамматика и альтернативная линия повествования.

А вот вторая мысль: вы заметили, что рабби Давид Альтшулер или, может быть, его сын, называет возвращение в землю обетованную — «прогулкой» (гинюль)? Это существительное в древнееврейском употреблялось довольно редко, пока современный иврит не взял его на вооружение, хотя однажды оно таки встречается в комментарии Раши к Талмуду, написанному в XI веке. Нам кажется довольно странным, что первое возвращение народа из изгнания названо «прогулкой», пусть даже по сравнению со вторым возвращением народа — в XX веке — оно и впрямь выглядело прогулкой на природе. Итак, допустим, что когда славный рабби, отец или сын, писал это, то думал о немецком/идишском глаголе шпацирен. Возможно, это было в Праге — или в галицийском Яворове? — весенним днем, и, воображая себе великое шествие из Вавилона в Иерусалим, он хотел ненадолго оторваться от своей капающей свечи и пропахшего плесенью стола.

Прежде чем мы перейдем к другим, не столь музыкальным, героиням, давайте ненадолго оторвемся от темы и поговорим о царе Давиде.

Царь Давид был бабником. И не особо утонченным. В пору его юности, после победы над Голиафом, Давида восхваляли и воспевали «женщины из всех городов Израильских». В старости он, возможно, делил постель с великой поэтессой. В промежутке между этим и тем у него было немало жен; безусловно, меньше, чем у его сына Соломона, но Давидовы жены были, пожалуй, поинтереснее.

Тот из авторов, который писатель, в своей книге «И то же море» написал стихи о Давиде с точки зрения молодой женщины из современного Израиля, в главе под названием «Давид глазами Диты»:

Талмуд трактует образ жизни царя Давида куда циничнее. В одной пикантной истории Давид отказывается жениться на Ависаге, поскольку у него уже восемнадцать жен, что вполне достаточно для супружеского блаженства. Восемнадцать, между прочим, — символическое число, соответствующее еврейским буквам, из которых состоит слово хай — «живой». Как бы там ни было, согласно этой талмудической притче, упорная Ависага стала насмехаться над Давидом, утверждая, что он просто слишком стар для такого дела. Тогда Давид позвал свою жену Вирсавию и — если верить Раву Иегуде — овладел ей тринадцать раз. Тоже хорошее символическое число из еврейской традиции.

Увы, эта история — типичная для Талмуда — несправедлива к библейским женщинам. Некоторые жены и любовницы Давида, несомненно, были утонченными, волевыми и непокорными, млю чая острую на язык Мелхолу, близкую к совершенству Авигею («весьма умную и красивую лицем») и саму царственную Вирсавию, потомственную победительницу, мать Соломона.

А сейчас давайте остановимся на одном эпизоде из поры зрелости царя Давида. Он повествует о присутствии Бога в разношерстной толпе и о некотором гендерном равенстве.

Когда Давид перенес Ковчег Завета на новое место, в Иерусалим, он был вне себя от радости и «скакал из всей силы пред Господом» полуодетым. Кроме того, он раздал «всему народу, всему множеству Израильтян, как мужчинам, так и женщинам» одинаковые подарки — по три порции разной еды каждому. Но у Давидовой жены Мелхолы, царской дочери, эти пляски вызвали отвращение. «Как отличился сегодня царь Израилев, — саркастически заметила она, — обнажившись сегодня пред глазами рабынь рабов своих, как обнажается какой-нибудь пустой человек!» Возможно, в Мелхоле говорила стыдливость ультраортодоксального Иерусалима, как сказала бы Дита из «И того же моря». А может, она просто была скобкой.

Здесь мы снимаем шляпу перед Мелхолиным мужем. Царь Израиля ответил жене с большим достоинством, и ответ его был очень глубоким. «Пред Господом играть и плясать буду, — сказал Давид жене. — И я еще больше уничижусь, и сделаюсь еще ничтожнее в глазах моих, и пред служанками, о которых ты говоришь, я буду славен». Вот вам и классовые различия, вот вам и великосветские манеры в древнем граде Давидовом. Автор этой истории заканчивает повествование — довольно-таки жестоко — тем, что Мелхола до самой смерти оставалась бесплодной. Подразумевается, что Бог тоже не одобрил ее высокомерных замечаний.

Но в глаза бросается вот что: готовность Давида стать ничтожным, склонность к самоуничижению перед Богом и — еще более смелый шаг — перед миром и его женой (здесь мы имеем в виду жену мира и, что еще хуже, жену Давида). Много веков спустя такое состояние души станет оплотом еврейской веры и юмора. Рыжий царь, который, возможно, жил в начале первого тысячелетия до н. э., во многом — очень еврейский персонаж. И очень по-человечески близкий нам: полный слабостей и страстей, надменности и самоуничижения.

В этой книге мы используем сокращение «до н. э.» — «до нашей эры». Но, говоря о Давиде, можно сказать и что он жил «до Рождества Христова», ведь Давид предшествовал Рождеству в биологическом смысле: согласно Евангелиям от Матфея и Луки, он — биологический предок Иисуса Христа. Возможно, Иисус унаследовал от дедушки Давида смирение и чувство близости к Богу, но уж точно не его чувственность и царственную гордость. Однако оба они пользовались несомненным успехом у женщин.

Что мы можем сказать о намерении Давида «быть славным пред служанками»? Он никоим образом не был феминистом. Не был он и борцом за социальное равенство. Заключительная фраза его речи так эффектна именно потому, что служанки не были ровней даже слугам-мужчинам, не говоря уже о царях. Кроме того, в тексте подчеркивается, что одинаковые порции еды были розданы в подарок всем его подданным, как мужчинам, так и женщинам, — возможно, это говорит об исключительности данного случая. Обычно сильные получали больше, чем слабые, а мужчины — больше, чем женщины.

Даже чудесные библейские социальные законы основаны не на равенстве. Бедная вдова — всегда женщина, а богач, которому суждено обеспечить ее благополучие — всегда мужчина. Законы Моисеевы редко бывают одинаковы для обоих полов. Возможно, они обеспечивают то, что нынешние философы называют «распределением благ по заслугам», но и оно не вписывается в сегодняшнюю концепцию, ориентированную на всеобщее равенство. В Библии нет равноправия, но к «низам» относятся с уважением, они заслуживают справедливости (а не просто милосердия) и имеют право высказаться.

В этой истории есть еще один намек на равенство. Каждый раз, когда происходит великое божественное событие, мужчины и женщины участвуют в нем наравне: поют и танцуют, как мы уже видели, или немо замирают в благоговейном ужасе — но все вместе. Когда библейский автор хотел показать, что происходит нечто знаковое, он описывал мужчин и женщин, ликующих (или страдающих) вместе. Для Давида «играть и плясать пред Господом» означало плясать перед мужчинами и женщинами, в тель-авивском стиле. Похоже, присутствие Бога среди древних евреев сильнее всего чувствовалось тогда, когда событие было достаточно важным, чтобы объединить людей вопреки всем барьерам, как социальным, так и половым.

Однако справедливости ради надо заметить, что в Библии, равно как и в послебиблейской еврейской литературе, существует множество случаев, когда женщин вытесняют из общественной жизни, затыкают им рот, отделяют от остальных. Большую часть еврейской традиции можно смело назвать шовинистической по нынешним меркам.

Но мы ищем важные тенденции, а не общественные мнения. Здесь мы выделили две «эстафетные палочки» традиции — Давидову тему всенародного межгендерного единства пред Богом и Ависагину тему решительного женского голоса, — которые необходимы для понимания многих еврейских феноменов, как тогдашних, так и теперешних.

Библия. Не Талмуд, не раввинистическая литература и не какая-либо другая еврейская литература, созданная до XIX века. Именно Библия изобилует сильными, деятельными, громогласными, красноречивыми, яркими, единственными в своем роде женщинами.

Многие из них названы по имени. Конечно, женщин с именем меньше, чем мужчин, но уж те, кого назвали, действуют во множестве сюжетов, причем с огоньком и с апломбом. Некоторые героини активно, порой в одиночку, меняют ход еврейской истории. Неважно, из чего она складывается, из фактов или из мифов, все равно эта история настолько же мужская, насколько и женская, от Книги Бытия до Книги Неемии. Две библейские книги названы в честь женщин, Руфи и Эсфири. Рассказчиком Песни Песней, как мы предполагаем, может быть дама. Женщин, упомянутых в Библии, не бессчетное количество, но требуется немалое время, чтобы их сосчитать, и они безусловно идут в счет.

На ум приходят дочери Иова. Не те три безымянные дочери, что погибли вместе со своими семью братьями в начале этой жуткой нравоучительной притчи, а те, что родились в конце книги, как живые символы Божьего вознаграждения и стремления исправить ситуацию (хотя в глазах современного читателя такое «исправление» и выглядит странно). Рождаются семеро новых сыновей, но имена их остаются неизвестными. Рождаются три дочери, и книга называет их по имени, завершая рассказ: Емима, Кассия и Керенгаппух. Девочкам повезло. Они не только навсегда попали в историю, не только — как утверждает Библия — отличались несравненной красотой, но еще и получили наследство наравне с братьями. «И не было на всей земле таких прекрасных женщин, как дочери Иова, и дал им отец их наследство между братьями их». Итак, счастливый сказочный конец этой суровой поучительной притчи включает в себя признание обществом индивидуальности женщины и предоставление женщинам равных с мужчинами имущественных прав. Вот такой позитИов.

В апокрифической книге «Завещание Иова» всё еще более радужно. Воскресший Иов делит свое имущество между семью сыновьями, а когда девушки начинают жаловаться («Разве мы не твои дети?»), отец отвечает, что для них он припас еще более прекрасное наследство. Он дарит дочерям небесные пояса, пробуждающие в них «новое сердце», и дочери начинают петь «ангельские гимны» и произносить «речи небожителей». Эти подарки, в свою очередь, порождают слова высочайшей пробы. Самые прекрасные строки относятся к старшей, Емиме:

И она заговорила языком ангелов, и вознесла свою песнь Богу, подобно ангельским песням; слова же, что она изрекала, ветер писал на ее платье.

Мы считаем, что это изумительно — путь ветра от слова к слову.

Библейские героини — женщины разного возраста и вида, и физические и душевные черты им присущи самые разные. Не все они принадлежат к дщерям Израиля. Не все они — выдающиеся общественные деятельницы. Многие из них глубоко преданы семейному очагу, некоторые — чрезвычайно деловые особы. Среди них есть и смелые новаторы, и убежденные консерваторы или и то и другое вместе. Почти все библейские женщины в том или ином важном смысле способствуют культурной преемственности. Но зачастую, чтобы поддерживать эту преемственность, им нужно совершать нечто из ряда вон выходящее.

Они не вписываются в греческую типологию — либо богиня, либо смертная героиня. Не вписываются и в типологию средневековую — либо святая, либо блудница. Не вписываются в европейскую — аристократия, буржуазия или низшие классы. Не вписываются в британскую — нижний этаж и верхний этаж (хотя порой их шатры не менее изысканны, чем английские особняки). Библейские женщины настолько разномастны, что, по сути, их толпа — это все человечество в миниатюре.

Вот наш парад сильных женщин. Учтите, мы довольно многих пропустили. Мы не называем здесь всех дам еврейской Библии, только нескольких из числа самых интересных новаторов и революционерок.

Ева, Мать Всего Сущего. Она присутствовала у самых истоков, но ее собственное возникновение не вполне ясно. Бог создает ее, безымянную и равную своему товарищу, в первой главе Книги Бытия, где Творец одновременно вдыхает жизнь как в мужчину-адама, так и в женщину-адама. Если не верите, перечитайте стих 27. Но затем начинается вторая глава, и Бог создает Женщину заново, на сей раз — из ребра Адама, лишь теперь ставшего мужчиной. В третьей главе, после древа и змия, Адам дает ей имя Ева. Как раз тогда, когда пара одевается, собираясь покинуть райский сад. Можно сделать вывод, что здесь трудился не один, а несколько библейских авторов, которые пропагандировали разные взгляды на равновесие между мужчиной и женщиной. Пока в один прекрасный день усталый редактор, должно быть, не решил: оставлю обе истории, и пусть читатель сам выбирает лучшую версию или поясняет несоответствие.

За обнаженной спиной Евы маячит Лилит, демоница, пришедшая в эту историю в талмудическую эпоху — вероятно, ее туда вписал бородатый женоненавистник. Но мы воспользуемся правом на поэтическую вольность и включим Лилит в наш парад библейских женщин. Еврейская Библия никогда не позволяла никакой Лилит монополизировать сексуальность, похитив ее у «правильных» героинь. Как и сама Ева, многие сильные библейские женщины сочетают в себе притягательность, амбициозность и некую живость ума: в случае Евы — любопытство. Мы полагаем, что в большинстве великих библейских женщин есть внутренняя Лилит: амбиция, азарт и желание.

Сара, почтенная, властная. Ревекка, милая и услужливая поначалу, а затем почтенная и властная. Лия, нелюбимая, искушенная в сексуальных интригах и властная. Рахиль, любимая, искушенная в сексуальных интригах и властная. Четыре очень разные праматери. Мы не будем на них останавливаться, но, как уже было сказано выше, нам интересно их численное превосходство над праотцами. Дело не только в распространенном в древности многоженстве; эти четыре женщины, вместе взятые, затмевают своих троих святых мужей. Все четыре — по-своему сильные и напористые личности, и каждая из них — целый отдельный мир.

Быть может, чтобы вырастить ребенка, и впрямь нужна целая деревня[10]; так или иначе, чтобы вырастить народ, нужна больше чем одна мать (или больше чем один тип матери).

За ними следует чудесная компания из Книги Исход. Моисей пришел в этот мир и остался в нем благодаря шести находчивым женщинам. Конечно же Иохаведа — его мать, и Мариам — сестра. А также повитухи Шифра и Фуа; неизвестно, принимали ли они Моисея, но, вероятно, именно они вдохновили его семью своим дерзким неподчинением Фараонову приказ) убивать всех еврейских младенцев мужского пода. Третья пара — дочь Фараона и ее сообразительная служанка. Эта необычная шестерка, с ее материнской и просто человеческой отвагой, умением тщательно планировать и действовать сообща, перехитрила злого правителя и жестокие законы. Вместе они спасли мальчика, которому предстояло стать спасителем целого народа.

Много ли еврейских мужчин заметило за эти долгие тысячелетия, что своим величайшим сыном и лидером наш народ обязан находчивости и мужеству четырех еврейских и двух египетских женщин? И где, собственно, был в это время отец ребенка, Амрам? Выпить ходил?

В ходе библейского повествования нам еще будут попадаться пассивные мужья и отсутствующие отцы. Сам Моисей, хоть и не был чужд страха и желания сбежать, к счастью, жил согласно принципам своих матери и сестры. Но, в отличие от них, он не только спасал, но и отбирал человеческие жизни.

Раз мы заговорили о Шифре и Фуе, надо воздать им должное: они как повитухи являются первыми профессионалами среди женщин, упомянутых в Библии. Они фигурируют в повествовании не как чьи-то дочери или жены. Они просто занимались своим ремеслом, и именно поэтому оказались в роли политических бунтарей — которую весьма лихо исполнили. Приказ убить всех новорожденных еврейских мальчиков они нахально проигнорировали. «Эти еврейки — не то, что египтянки, — непринужденно сообщили Шифра и Фуа кровожадному Фараону, — они сильные и здоровые, и рожают очень быстро, еще до нашего прихода справляются».

Мать Сократа, Фенарета, тоже была повитухой — в Афинах, в пятом веке до н. э. Ее имя означает «та, что извлекает на свет добродетель»; Сократ гордился своей «опытной и строгой» матерью. Но в платоновском изложении роль Фенареты заключается лишь в том, что она помогает родиться метафоре для обозначения ремесла своего сына — философского «повивального искусства», искусства извлекать идеи из людских умов.

Мы движемся дальше по Книге Исход — и перед нами снова предстает Мариам, уже взрослая и харизматичная: предводительница, пророчица, автор и исполнитель песен, воодушевительница двенадцати колен. Но давайте не будем впадать в излишний национализм: вот шествуют великие нееврейские женщины, оставляя на глади еврейской истории глубокие следы ногтей. Агарь, жена Потифара, Сепфора (в ее случае следы остались на крайней плоти), Раав, Иаиль, Иезавель и — вошедшая в историю куда более мирно — Руфь. К некоторым из них мы еще вернемся. Была еще царица Савская, но она проносится через Первую книгу Царств подобно залетному ветру или пиар-агенту.

В историю попали две женщины-правительницы, наделенные всей полнотой верховной власти: пророчица Девора и царица Гофолия, нечестивая узурпаторша (а может, законная владычица? Кто знает). В обоих сюжетах присутствует и вторая женщина: либо союзница главной героини, либо мстительница. Девора победила в войне против ханаанеев, но полководец отступающего вражеского войска был убит другой женщиной, Иаилью из племени кенеев. Хотя в тексте Иаиль значится как «жена Хевера», она правит бал сама. Приняв политическое решение стать на сторону победителей-израильтян, она безжалостно убивает своего гостя, невезучего беглеца Сисеру. Итак, Иаиль была одновременно стратегом и бойцом, подобно самой Деворе. Бедняга Хевер, наверно, в это время сидел в баре.

Злая Гофолия умудрилась «истребить все царское племя», кроме малютки Иоаса, спасенного и спрятанного царевной Иосавеф. Немного напоминает историю Моисея, равно как и многие хроники королевских семейств в разных культурах. Однако подобные истории о том, как женщина перехитрила женщину, относительно редки. Из них видно, насколько широк был спектр людских характеров в среде библейских героинь.

Особый интерес для нас представляют три женщины: Мариам, Девора и Анна — потому что они умели работать со словом, высказывали свои идеи и меняли ход истории, в частности посредством вербальных актов. Все они по-матерински опекали кого-то: сына, брата или целый народ. Все три пели великие хвалебные песни Всевышнему, но каждая из них внесла свой личный человеческий вклад в подвиг, воспеваемый в гимне. Мариам пела, когда евреи перешли через Чермное море, Девора — после победы над войском Сисеры, Анна — после своей личной победы над бесплодием. Порой мы ассоциируем этих певиц главным образом с их гимнами, забывая, что сначала каждая из них была главным действующим лицом в событиях, которые она впоследствии воспела.

Рождение и воспитание детей всегда были главной заботой, чтобы не сказать навязчивой идеей, евреек всех времен, начиная от праматери Сары и до современной деловой женщины. Возьмем Фамарь из Книги Бытия — вот уж поистине смелая предпринимательница в сфере продолжения рода. Фамарь была бездетной вдовой двоих хилых мужей, женившихся на ней по очереди, согласно еврейскому закону о продолжении рода. Ее свекр, прославленный Иуда, по понятным причинам решил не женить своего третьего и последнего сына на Фамари. Решив заявить о своем праве на потомство, она оделась уличной проституткой и села ждать на дороге в Фамну; когда появился Иуда, она соблазнила его, оставаясь инкогнито, и забеременела. Всё — по уважительной и законной причине, с библейской точки зрения. Дело увенчалось полным успехом, блистательной победой. Фамарь вдохнула новую жизнь в еврейский род, стала матерью целого колена (да что там — целого Иудейского царства), включая будущего царя Давида. И, если хотите, Иисуса Христа в придачу.

Кроме того, Фамарь отважна. Когда обнаружилась ее беременность, она предстала перед судом за предполагаемый блуд, но была слишком почтительной (что восхищенно отметили даже талмудисты), чтобы публично заявить об Иудином отцовстве. Однако она также была умной, хитрой и хорошо знала свои права. Вы только посмотрите: когда Фамарь уже почти было отвели на костер, она послала Иуде его собственную печать, перевязь и трость, которые предусмотрительно потребовала у него в качестве залога, когда изображала проститутку.

Поразительный поворот уже и без того невероятной истории. Объясняя, кто она такая и кто ее ребенок, эта женщина держала в руках символы власти и будущее величайшего из колен Израилевых. «Она правее меня!» — воскликнул потрясенный Иуда. И сам Бог, вероятно, улыбнулся — судя по тому, что в результате хитроумного биологического проекта Фамари на свет появилась пара живчиков-близнецов мужского пола.

Фамарь — типичная носительница еврейского умения выживать и продолжать род вопреки обстоятельствам. Но более важный урок, как нам кажется, заключается не в идее непрерывности рода, а в законе, повествовании и великой цепи человеческой памяти. В печати, перевязи и трости, удостоверяющих личность. В живучести культуры.

Многие решительные и сознательные матери из Библии, а также из дальнейшей еврейской истории ставили себе целью не только обеспечивать ребенку пропитание, но и давать ему духовную пищу: снова и снова рассказывать древнюю историю, снова и снова учить его древним заповедям, желательно за тарелкой настоящей еды. Моральные императивы и идеи оправдывают биологическое существование и придают ему смысл. В Библии много типов женщин, связанных с материнством: те, что борются за право стать матерью, как Сара, Фамарь и Анна; повитухи, Шифра и Фуа; сестры, особенно Мариам. Даже правительница-пророчица Девора, возможно бездетная, использовала материнство как метафору правления. «Не стало обитателей в селениях у Израиля, — пела она (или, в другом толковании, „не стало вождей во Израиле“), — доколе не восстала я, Девора, доколе не восстала я, мать во Израиле». Примечательно также, что эта великолепная правительница, оратор и воительница, возможно, получила свое имя в честь другой Деворы (в Библии их только две) — кормилицы праматери Ревекки.

Сравните этих дам с великими героинями из греческой мифологии и драматургии: богини зачастую являются девственницами, как Афина и Артемида; они редко рождают на свет людей и редко ведут себя по-матерински. Многие из них — убийцы. Что касается трагических героинь, причиной их трагедии становится потеря или смерть детей или даже их убийство. Антигона, Клитемнестра и Медея выбрали смерть. Древнеизраильские и еврейские героини, напротив, на протяжении веков почти всегда выбирали жизнь. Порой у них получалось плохо, но не в духе античных трагедий. Их героизм почти неизменно связан с выживанием, спасением, преодолением опасности и рождением детей.

Одно из кошмарных исключений — женщина из эпохи Хасмонеев, в некоторых источниках именуемая Анной, которая позволила отряду Антиоха убить семерых ее сыновей, включая самого младшего и нежного, лишь бы не кланяться греческому идолу, а потом бросилась с крыши — или, как утверждают другие источники, в огонь. Этот печальный рассказ конечно же не единственная история о мученической смерти в еврейской литературе, но он необычен своим радикальным испытанием материнских чувств. Эта женщина ближе к Медее или леди Макбет, чем к большинству еврейских матерей, в том числе и мамаш сурового древнего библейского типа. Большинство женщин, безусловно, предпочли бы, чтобы их дети выжили и потом смогли рассказывать народу истории, а не умерли, оставшись в истории народа. Ибо если принцип еврейской преемственности — «жить, чтобы рассказывать», то жизнь ребенка важна не только из-за безусловной ценности самой жизни, но также потому, что сам ребенок есть драгоценная новая глава книги.

Что же касается насильственного обращения в другую веру, это действительно трагедия, ведь потомки обращенных не помнят. Он или она, возможно, выживут, но не передадут повествование другим. Могла ли мать-converso, жившая в Испании после 1492 года, осмелиться на исходе дня шепнуть своим крещеным детям несколько слов из древнего еврейского благословения перед трапезой, «у нотен лехем ле-холь басар», слабо надеясь, что те передадут ее слова дальше?

Ее сестра, оставшаяся иудейкой, изгнанная в Прованс или Марокко, хранила верность священным словам. Видя, как из-за обращения в другую религию или истребления целых общин непоправимо обрываются бесчисленные цепочки памяти, те, кто остались евреями, еще больше укреплялись в своей решимости соблюдать древнюю заповедь: «плодитесь и размножайтесь». Слова Бога, сказанные Аврааму, стали двигателем преемственности, двигателем удвоенной силы, поскольку они приказывают жить и самой памяти, и тем, кто будет помнить.

Кто же была первая «еврейская мама», идише маме, в истории народа?

Осторожно, это каверзный вопрос. Еврейская мама в том виде, в котором мы знаем ее сегодня, — вообще не библейский типаж. Или, во всяком случае, она действует более мягко, чем библейские матери. Сепфора с явным пылом неофита своими руками сделала сыну обрезание с помощью каменного ножа; некоторые более современные еврейские мамы добиваются не менее сильного эффекта с помощью слов. О стереотипе идише маме много написано, начиная с ее мучительного комплекса вины до тенденции душить ребенка чрезмерной любовью. Да, мы знаем: некоторые литературные произведения и анекдоты на эту тему — очень злые, а некоторые (и эта группа во многом пересекается с первой) — очень смешные. Или ужасно грустные.

Если бы надо было выбрать показательный текст, мы бы остановились на еврейском трубадуре Ицике Мангере, который ласково говорит матери, что, заставив сына слишком тепло одеться, она лишила его возможности расправить крылья и полететь. Послушайте, как это звучит на идише.

В переводе текст теряет долю нежности, но все же:

Типы еврейских родительниц, натягивающих на своих чад бесконечные «мамины одежки», невероятно разнообразны, даже в пределах одного и того же стереотипа. На одном конце этого диапазона находится бедная благочестивая вдова из знаменитого стихотворения Бялика «Моя мать, блаженной памяти» (1931):

Затем, зажигая свечи на пустом, но застеленном белой скатертью столе, она размышляет о своей бедности и горе — и проливает одну слезинку, которая гасит свечу. С горечью упрекнув Господа за эту неприятность («О мой Бог, Ты отверг приношенье рабы Твоей бедной?»), она проливает волшебную слезинку, которая вновь зажигает пламя.

На другом конце диапазона — бесцеремонная мамаша Элви Зингера из фильма Вуди Аллена «Энни Холл» (1977):

Девятилетний Элви. Вселенная расширяется!

Доктор. Вселенная расширяется?

Элви. Ну, Вселенная — это все, и если она расширяется, то когда-нибудь она треснет и наступит конец всему!

Мать Элви. А тебе-то что? (Доктору.) Он перестал делать домашнюю работу!

Элви. А какой смысл?

Мать Элви. При чем тут Вселенная? Ты в Бруклине! Бруклин не расширяется!

Хотите верьте, хотите нет, но у благочестивой матери из стихотворения Бялика и вульгарной миссис Зингер из фильма Аллена есть кое-что общее. Они обе не постесняются обвинить Всевышнего, если есть за что; обе настоят на том, чтобы их сыновья сделали домашнюю работу, независимо от поведения Вселенной. Эти общие черты принципиально важны для нашей истории.

Бяликовская набожная зажигательница свечей, кстати говоря, — не его собственная мать. Подзаголовок поэмы гласит: «Из бесед цадика из Виледника». Это Исроэл-Дов-Бер, украинский хасидский цадик и автор раввинистических сочинений, живший в начале девятнадцатого века. Его мать была вдовой меламеда, учителя начальной религиозной школы. Неужели вы думаете, что она бы не стала заставлять своего мальчика сделать домашнюю работу, точно так же, как киномамаша Вуди Аллена с ее менее изящными манерами? Кстати, в некотором смысле благочестивая вдова была-таки предком Бялика: ее сын, цадик из Виледника, был отчимом бабушки Бялика, выросшей в его доме.

Другие еврейские матери, которые и сами были весьма начитаны, являли своим детям образчик эрудиции, тем самым побуждая детей превзойти этот образец. Мы уже встречали Гликель из Гаммельна с ее незаурядным еврейским женским образованием, которое чувствуется по языку ее обширной переписки с детьми. Исаака Башевиса Зингера (насколько нам известно, они с Элви не родственники) сформировала разношерстная библиотека его матери Башевы — не в меньшей степени, а может, и в большей, чем тома раввинистических сочинений из библиотеки его отца. Возлюбленная мать Марселя Пруста — любительница книг Жанна-Клеманс Вейль — родилась в семье образованных эльзасских евреев. Если вы посмотрите на многовековой ряд еврейских мам писателей и философов, то, возможно, начнут проступать некие общие тенденции: бывало и так, что их любовь к чтению относилась только к религиозным текстам, но зачастую они были более светскими, практичными, более сведущими в нееврейской литературе или народных сказках, чем их мужья. Мать Агнона читала сыну рассказы немецких писателей. Причудливый, мрачный и завораживающий украинский фольклор достался от Фани Клаузнер ее сыну, одному из авторов этой книги.

Но давайте вернемся к нашим библейским кандидаткам на звание первой идише маме. У нас две финалистки. Первая — Анна, жена Елканы, мать Самуила (и других). Вторая — Вирсавия, вдова Урии, жена Давида, мать Соломона (и других).

И Анна, и Вирсавия свернули бы горы ради любимых сыновей, мужья же их заботили меньше (в случае Вирсавии с первым мужем вышло особенно некрасиво). Материнская забота Вирсавии носила тот же прагматичный, напористый характер, что и у нашей современницы миссис Зингер. Анна горячо молилась, прося Бога даровать ей ребенка и обещала отдать его в услужение Богу. И родила.

Похоже, обе женщины могут претендовать на первое место. Одна устроила сына священнослужителем, другая ловко сделала сына царем. Возможно, эти профессии — библейские эквиваленты нынешних «врача» и «юриста». Но мы должны все-таки объявить победительницу, и это — Анна.

Когда же вскормила его, пошла с ним в Силом, [взяв] три тельца и одну ефу муки и мех вина, и пришла в дом Господа в Силом; отрок же был еще дитя… (1 Цар. 1:24).

Вот она, праматерь всех еврейских мам, когда-либо отводивших своих свежеподстриженных трехлетних сыновей в хедер, еврейскую школу. Так было повсюду, от Йемена до Литвы: покорми ребенка и отправь его учить алфавит. А еще лучше — научи его азам дома, если можешь. Женщины, учившие своих малышей читать еврейские буквы, сидя за кухонным столом, — вот залог женской грамотности в давние времена.

Библия мягко подчеркивает — на свой сдержанный, лаконичный манер, почти по-отцовски, — что Самуил тогда был совсем маленьким. Как когда-то Иохаведа и Мариам, Анна подсластила себе горечь жертвоприношения тем, что издали наблюдала, как растет ее ребенок. В отличие от семьи Моисея, она могла даже навещать и баловать его:

Отрок же Самуил служил пред Господом, надевая льняной ефод. Верхнюю одежду малую делала ему мать его и приносила ему ежегодно, когда приходила с мужем своим для принесения положенной жертвы (1 Цар. 2:18–19).

То есть она каждый год шила ему новую маленькую курточку, точно по размеру, и библейский автор оценил очарование этого миниатюрного детского храмового одеяния. Анна, а не Вирсавия стала первым воплощением двух сторон еврейского материнства: великой нежности и принципа посылать ребенка учиться в раннем возрасте. С болью в сердце стоит она у входа в храм или школьной калитки, но решительным шагом возвращается домой, чтобы приступить к шитью маленькой курточки на следующий год.

Кроме того, здесь берет свое начало великая еврейская пара — хлеб и буквы. В случае с Анной тема еды началась еще раньше, когда ее бесплодие вызвало потерю аппетита, к вящему отчаянию любящего мужа. Когда настало время исполнить обещание, данное Богу (или, если хотите, Илию-священнику) и привести сына в Силом, она вдобавок взяла с собой мясо, муку и вино. Бесчисленные матери приносили в школу что-то вкусное для маленького ученика и его меламеда: в Марокко и Тунисе — конфеты и печенье, в Восточной Европе — миндаль и изюм. Первые самостоятельно прочитанные буквы, самые первые слова в самой первой книге, были намазаны сладким, поэтому они просто-таки должны были понравиться ученикам на вкус.

Мы считаем, что это очень мудро.

Путь Самуила, в отличие от пути Соломона, — это дорога, которой на протяжении столетий следовало множество еврейских мужчин: от материнской груди — прямиком в класс при синагоге, где их ждали лакомый миндаль и изюм, алеф и бет. А путь Анны отмечен той душераздирающей двойственностью, которая ожидала стольких будущих еврейских родителей: мой ребенок — не только мой, он принадлежит Богу, а даже если не Богу, то, во всяком случае, учебе, и я должна отдать его, в глубоком и абсолютном смысле слова, в раннем, нежном возрасте.

Вот она стоит и машет рукой, а потом повернется и побредет домой, на гору Ефремову. Одна-одинешенька. Хотя, к счастью, впоследствии у нее с Елканой родились и другие дети.

Шли века, и вот уже многие матери, которые отводят сыновей в школу и идут домой, и сами немного умеют читать. Но даже Анна, как вы увидите, если внимательно прочтете первую главу Первой книги Царств, умела обращаться со словом. Возможно, Анна была неграмотной — об этом книга умалчивает, — но зато именно она подарила нам знаменитую фразу «о сем дитяти молилась я». И ей же принадлежит элегантная игра слов в стихах 27 и 28, где Анна противопоставляет древнееврейские глаголы, означающие «просить» и «отдавать». Извините, это непереводимо.

Во второй главе Первой книги Царств она произносит чудесную хвалу Богу, написанную изысканным поэтическим слогом. Опять же, мы не можем с уверенностью сказать, существовала ли Анна и кто в действительности был автором слов «возрадовалось сердце мое в Господе». Но мы очарованы книжной культурой, которая приписывает это блистательное, тонкое поэтическое произведение скромной женщине. Даже если древний Израиль на самом деле и не был демократичен в плане литературы, его собственные тексты зачастую показывают его именно таковым. Хвалебная песнь, предположительно сочиненная Анной, в сущности, повествует о человеческом равенстве перед Богом, особенно в сфере устного слова: «Не умножайте речей надменных; дерзкие слова да не исходят из уст ваших… Стопы святых Своих Он блюдет, а беззаконные во тьме исчезают; ибо не силою крепок человек». Однако некоторые женщины, подобно Анне, крепки силою слова.

Елкана, отец Самуила, был лучшим мужем во всей Библии. Возможно, чуть-чуть самодовольным, как это бывает свойственно мужьям, — но именно ему мы обязаны одним из самых нежных моментов в древней литературе. «Что ты плачешь, — говорит он, — и почему не ешь, и отчего скорбит сердце твое? Не лучше ли я для тебя десяти сыновей?»

Нет, милый, не лучше. Анна ничего ему не сказала, во всяком случае, никакой ответ в библейском тексте не значится. Но она послушно поела и отправилась в храм помолиться (как оказалось, успешно) о ребенке.

Нам бы хотелось, чтобы на каждой еврейской свадьбе — религиозной ли, светской, смешанной — упоминались слова Елканы, обращенные к его жене. По крайней мере, первая часть его фразы. Он был из тех мужей, которые видят, что происходит: лицо жены, ее отсутствие аппетита, ее печаль. Тот из авторов книги, которая историк, уверена: муж также заметил, во что жена одета.

Надо признать, что Елкана, очевидно, не обращал внимания на домашние ссоры между женами (его вторая супруга, Феннана, насмехалась над бездетностью Анны, а та отчаянно завидовала Феннане, несмотря на свой статус любимой жены). И если уж на то пошло, он не видел, какую боль причиняет Феннане то, что он оказывает явное предпочтение Анне. Как мы уже сказали, Елкана был хорошим мужем — но не идеальным.

Он позволил Анне сдержать клятву и самой распорядиться судьбой маленького Самуила. Подобно Амраму, Елкана — вечно отсутствующий отец, насколько это можно увидеть из текста. Библейские истории обычно скупы на подробности: они рассказывают лишь о том, что считают важным. Анна как раз была важной фигурой для Самуила в его детские годы, так же как Иохаведа и Мариам сыграли ключевую роль в спасении младенца Моисея. Они, а не отец.

И все же библейский автор счел три вопроса Елканы достаточно важными, чтобы записать их. Видимо, его любовь почему-то имела значение для Библии.

В Книге книг есть и другие нежные моменты. Ноеминь, потеряв двоих сыновей, велит своим невесткам, моавитянкам, возвращаться в родительский дом, для их же блага. Все трое обнимаются и плачут, но в Землю Израильскую с Ноеминью отправляется только Руфь: «Куда ты пойдешь, туда и я пойду, и где ты жить будешь, там и я буду жить; народ твой будет моим народом, и твой Бог — моим Богом; и где ты умрешь, там и я умру и погребена буду». Эта Руфь, чья история немного напоминает историю Фамари, вышла замуж за потомка Фамари, дальнего родственника ее покойного первого мужа — и таким образом исполнила установленное законом обязательство продолжать род. В Книге Руфи нам нравятся личные привязанности: между моавитянкой и израильтянкой, старой и молодой, молодой и старым, женщиной и женщиной, женщиной и мужчиной. Этот текст — не только о сохранении рода. А может, и вовсе не о сохранении рода, а просто о человечности, о возвращении к жизни после несчастья и о новой надежде.

Всякий раз, когда одна из авторов книги — историк — попадает в берлинский квартал Моабит, ей вспоминается Руфь. Этот район несет в себе множество других исторических ассоциаций, в том числе очень мрачных, но Руфь стоит на своем.

Возможно, Анна стала основоположницей интеллектуального воспитания детей, но она не единственная его сторонница среди библейских родителей. Добродетельная жена, «эшет хаиль», которую славит последняя глава Книги притчей Соломоновых, — это верная супруга, заботливая мать, ремесленница, купчиха, менеджер, агент по недвижимости, земледелица, благотворительница, швея, гордость всех мужчин в семье, столп веры и вообще чрезвычайно успешная женщина с хорошим вкусом. Но для нас интереснее то, что эта до невозможности идеальная дама «уста свои открывает с мудростью, и кроткое наставление на языке ее». Кроме того, она дает «урочное служанкам своим», но в оригинале сказано «хок ле-нааротейя», «לנערתיה חק» то есть «…закон девушкам своим»; служанкам или дочерям? Идет ли речь об образовании или только о дисциплине? Трудно сказать. И наконец, наша великолепная эшет хаиль еще и ведет закулисную политическую деятельность. «Муж ее известен у ворот, когда сидит со старейшинами земли». Его ли это заслуга? Спросите у Амрама и Елканы.

Во тьме мелькают и другие женщины, упомянутые мимоходом, полузабытые; их слова утеряны или стерты. Но авторы Библии все же позволяют им на минутку выглянуть из-за занавеса. Быть может, Олдама-пророчица заслуживает отдельной книги в Писании, однако все, что от нее осталось, — это одно страшное пророчество, которое повторяется в двух библейских книгах. Но мы хотя бы знаем ее имя, имя ее мужа и его родословную, а также то, что Олдама жила в Иерусалиме.

Другие остаются безымянными, и все же они сыграли серьезные роли в важных историях. Кто такая «умная женщина» из Фекои, которая спасла жизнь Авессалому, рассказав его отцу Давиду мудрую притчу? Кто такая колдунья из Аэндора, которая, сама того не зная, помогла царю Саулу — сначала дерзко упрекнув его за преследование волшебников, вызвала дух Самуила, перепугала царя до полусмерти, а затем, что весьма характерно, приготовила ему вкусный обед?

И кто такая «богатая женщина» из Сонама, которая зазвала пророка Елисея поесть хлеба? Она уговорила мужа устроить гостевую комнату для пророка, сама тщательно продумала обстановку комнаты. Как вы уже знаете, библейские женщины совмещают материнскую нежность с щепоткой прагматизма и житейской мудрости. Когда Елисей спросил ее, не нужно ли похлопотать за нее — у него были знакомства среди высокопоставленных лиц, — та скромно ответила: «Нет, среди своего народа я живу». Ее ответ стал расхожей фразой в современном иврите; так говорят, когда хотят подчеркнуть чью-то политическую и социальную хитрость. Елисей, преисполненный благодарности, не поленился разузнать, что его благодетельница бездетна, пообещал ей ребенка и исполнил обещание. Когда ее сын родился, заболел и умер, Елисей воскресил его. Ни больше ни меньше.

Так совпало, что наша Ависага, Давидова платоническая соседка по постели, возможно — легендарная возлюбленная Соломона, а возможно даже — и тайный автор Песни Песней, тоже была уроженкой Сонама, сунамитянкой. Какое отношение она имеет к «богатой женщине»? Какое отношение умница из Фекои имеет к пророку Амосу из того же самого города? И сколько еще замечательных еврейских женщин попали не на страницы Библии, а в ее мусорную корзину?

Как когда-то писал Бертольт Брехт, по другому, но сравнимому с нашим поводу, — «как много книг, как много вопросов!».

Сейчас последуют три важных предупреждения.

Во-первых: мы никоим образом не пытаемся утверждать, будто в других древних обществах и культурах не было сильных, решительных, отважных, мудрых, открыто высказывающихся женщин. В литературах Древнего Египта и Месопотамии фигурируют мощные женские образы. В Древней Греции и Риме были женщины-литераторы и женщины-философы, а также исторические и вымышленные героини. И сам факт, что среди ключевых библейских женских персонажей, как мы уже подчеркивали, есть нееврейки, доказывает то, что мадианитянки и моавитянки, ханаанитянки и кенеянки, филистимлянки и дочери Фараона вершили древнееврейскую историю так же успешно, как и их еврейские коллеги.

Но если активная и амбициозная ближневосточная дама хотела оставить о себе память, то ей, безусловно, стоило засветиться в библейском рассказе. Идея нашей книги не в том, что евреи были чем-либо лучше других, а в том, что у евреев были особые отношения со словами. Слова становились текстами. Изданное становилось вековечным.

Мы никогда не узнаем, сколько мудрых женщин высказало мудрые мысли в каждой из культур мира. Но если кому-то из них случалось произнести «о сем дитяти молилась я», или «среди своего народа я живу», или «твой Бог будет моим Богом», у нее было больше возможностей прославиться в веках, если свою фразу она говорила в библейские уши. Кроме того, женщина, отправляющая сына служить в Дом Господень или преподающая служанкам закон, имела чуть больше шансов войти в историю. Женщины, которые поддерживали жизнь народных преданий, рассказывали и пели их потомкам, тоже становились частью истории.

Второе предупреждение касается «историчности» всех названных здесь персонажей. Мы прекрасно знаем: возможно, что каждый упомянутый нами герой — выдумка от начала до конца, плод чьего-то воображения, возникший где-то между 1000 и 500 годом до н. э. Мы не предполагаем, что Сара, Мариам или Олдама существовали в действительности. Но существовали авторы и их язык. Кто послужил вдохновением для библейских историй? Откуда взялись все эти герои и героини, сюжеты и фабулы, диалоги и речевые обороты? Из жизни, вот откуда. Из текстовых родословных.

Археолог может беспокоиться о том, что библейские описания — это «выдумка», но мы работаем в другой сфере. «Выдумка» нас не пугает. Как читатели мы знаем, что в ней содержится правда. Как светские евреи мы не заинтересованы в том, чтобы Моисей или Мариам непременно были реальными людьми. Мы можем сказать, что они жили в обществе, вполне привычном к образу сильной, решительной матери. Цивилизация, способная создать Библию, явно была богата Сарами, Деборами и Олдамами. Эти конкретные личности, быть может, столь же мифичны, сколь и древнегреческие богини (и что с того?), но в их словах заключен реальный, осязаемый человеческий опыт.

Наше третье предупреждение будет простым и грубоватым. Библия — отнюдь не демократичный работодатель, предоставляющий всем сотрудникам равные возможности. Обычно библейские женщины не имели своей собственности и не могли наследовать (за некоторыми примечательными исключениями). Многоженство было распространенным явлением, многомужество — неслыханным делом (если не считать Мелхолы; кому интересно, можете почитать о ней). Супружеская измена каралась смертью, развод мог инициировать только супруг, если ему вдруг захочется, а отцы продавали юных дочерей в рабство. «И нашел я, что горче смерти женщина, — пишет изысканный Экклезиаст. — Мужчину одного из тысячи я нашел, а женщину между всеми ими не нашел».

Мы не понимаем, как чувственную Песнь Песней, глубокомысленную Книгу Притчей (с ее «добродетельной женой») и горькую книгу Экклезиаста с ее невероятным поэтическим слогом можно приписывать одному и тому же автору — Соломону. Не исключено, что разные книги он писал под влиянием разных жен. Или же их написали другие люди — быть может, даже одна-две жены.

Что случилось с активными женщинами в эпоху Второго Храма, Мишны и Талмуда?

Может быть, история жены рабби Акивы поможет ответить на этот вопрос. Согласно одному источнику, звали ее Рахелью, другие же источники имени не называют. Она была дочерью богача, он — простым и уже немолодым пастухом. Она заметила его «блестящий ум и скромность» и спросила: «Если я выйду за тебя замуж, ты пойдешь в Дом Учения?» Акива ответил: «Да». Они поженились, ее отец немедленно отрекся от дочери, и Акива отправился учиться. Он стал одним из величайших еврейских мудрецов. В некоторых версиях этой истории говорится, что он на много лет оставил жену, бросив ее в нищете. Когда в конце концов она подошла к нему, протиснувшись сквозь толпу учеников, и те попытались ее оттолкнуть, Акива приказал им пропустить женщину, сказав: «Все, что есть у меня и у вас, принадлежит ей». И купил жене красивую диадему, известную как «Золотой Иерусалим».

В этой истории — собранной по разным источникам, включая Вавилонский Талмуд — есть своя красота. В ней жена Акивы предстает этакой еврейской мамой, посылающей мужа в школу сразу после свадьбы, когда их брак еще сам пребывает в младенческом возрасте. Но дальше рассказ становится очень небиблейским: жена, жертва отца и мужа, брошена и забыта, и лишь в конце, в качестве хеппи-энда, получает компенсацию — украшение. Акиву окружают надменные ученые мужи, которые сторонятся его жены из-за ее пола. Несмотря на красивые слова рабби Акивы, ворота дома учения захлопываются у нее перед носом.

«Не следует много говорить с женщинами, — сказали мудрецы, — женщины легкомысленны». «Тот, кто обучает свою дочь Торе, — сказал рабби Элиезер, — обучает ее вздору». «Лучше сжечь Тору, — сказал рабби Эльазар, — чем давать ее женщинам». Иосиф Флавий в своем трактате «Против Апиона» пишет: «Жена, говорит закон, во всем хуже, чем муж». Мы не знаем ни одного места в Торе, где сказано подобное. Не исключено, однако, что Иосиф располагал другой версией текста. «Именно потому она должна подчиняться, но не с тем, чтобы муж превозносился над ней, а чтобы она направлялась им, ибо Бог дал власть мужчине».

И так далее.

Существуют и другие мнения — знаток Мишны бен Азай сказал, что каждый должен обучать свою дочь Торе. Другой мудрец утверждал, что «Бог дал женщинам больше разумения, чем мужчинам». Но основное направление талмудической гендерной политики совершенно однозначно. Оно по сей день влияет на ультраортодоксальный иудаизм. Даже сейчас, когда мы пишем эти строки, оно продолжает оказывать сильное воздействие на израильскую и еврейскую общественную жизнь.

Что же случилось?

Большинство исследователей Мишны и Талмуда работали, вели активный образ жизни; но чтобы посвятить себя учебе — новой устной Торе, по определению разговорной, — они заперлись в Синедрионе, домах учения и синагогах, в книжном мире, куда не было доступа женщинам. В отличие от них, библейские мужчины и женщины обитали в гуще истории: живой, земной, кровавой истории. Таким образом, в Библии женщины принимали бурное участие, но от Талмуда их держали на расстоянии.

Давайте рассмотрим другой исторический пример. Вспомните Европу девятнадцатого века, ее обновленный подход к науке. Женщины заправляли салонами, на равных беседовали с величайшими философами и писателями. Но когда очаг интеллектуальной активности переместился в лекционные залы Парижа, Оксфорда и Берлина, эти восхитительные музы остались томиться в своих георгианских, викторианских или бидермейеровских гостиных, пока — почти столетие спустя — университеты не начали принимать их.

В эпоху Второго Храма и Мишны, примерно между шестым веком до н. э. и вторым веком н. э., евреев уже называли евреями, их священные тексты стали каноном, и к тому времени уже успела развиться великая ученая традиция: сначала устная, потом письменная. В 70 году н. э., когда римляне разрушили Храм, культура синагог уже процветала. И после финального, обреченного на неудачу восстания 135 года н. э. диаспоры, уже существовавшие на тот момент, смогли постепенно заменить Израиль. Еврейский мир того периода — это мужской мир: он лишен политической независимости и родины, но полон учености, и опорой ему служит солидная полка с манускриптами.

Женщины разделили судьбу мужчин, но они уже не могли участвовать в формировании еврейской научной мысли, дергать за ниточки в политике, петь перед всем народом. Их слова теперь почти никогда не записывались. Учение стало уделом мужчин. Иерусалимский Талмуд заявляет об этом громко и ясно; и разве во Второзаконии не сказано «…и внушай их детям твоим», то есть сыновьям? Неважно, что стоящее в оригинале древнееврейское слово может означать и «сыновья», и «дети», — главное, что здесь использована мужская форма слова (множественное число, которое может означать как нескольких людей мужского пола, так и смешанную женско-мужскую компанию). Талмудисты не хотели углубляться в дебри альтернативной грамматики. Твоим сыновьям, настаивает рабби Шимон, а не дочерям.

Женщине, чтобы попасть в Талмуд, надо было быть или очень везучей, или очень талантливой. Разумеется, там часто встречаются дискуссии о библейских героинях и многочисленные юридические тонкости касаемо женщин, особенно в трактатах, посвященных им. Но чтобы талмудисты говорили о своих современницах — нет, это уже совсем другое дело. Такие упоминания можно перечесть по пальцам.

В нашей переписи талмудического женского населения — надеемся, что мы никого не пропустили, — есть одна царица, Елена, и уже упомянутая нами Анна, мать семерых мучеников. В нескольких местах мелькает слово «матрона» (матронита), но мы не знаем, то ли это одна конкретная женщина, то ли общее название зажиточных замужних дам, возможно принадлежавших к римской культуре и приходивших с вопросами к различным рабби. Почти все остальные женщины Талмуда — ближайшие родственницы ученых мужей, например, некая Кимхит, которая была так удачлива или добродетельна, что удостоилась чести стать матерью семерых священнослужителей. Когда мудрецы спросили, в чем ее секрет, та объяснила свой успех не мудрым воспитанием, а женской скромностью: «Стены моего дома никогда не видели даже пряди моих волос». Ах вот оно что. Мудрецам, по крайней мере, хватило мудрости ответить: «Многие поступали так, но им это не помогло».

Талмуд также упоминает нескольких жен мудрецов: богатую вдову Марту бат Битус, которая вышла за первосвященника; уже знакомую нам жену рабби Акивы; некую Юдифь, мать слишком многих близнецов (двух ее дочерей Талмуд даже называет по имени — Пази и Тави), о чьем муже сказано, что он был добр к жене, даже несмотря на ее резкий нрав. И еще Има Шалом.

Има Шалом — существенно важный персонаж. Ей присущи некоторые библейские черты. Ее имя в переводе с арамейского означает «Мать Мира». Возможно, это было прозвище; если так, она его заслужила. Има была сестрой великого рабби и женой другого великого рабби, и между двумя учеными разгорелась вражда (талмудического характера). Благородное происхождение Имы — вероятно, вкупе с ее умом — способствовало тому, что она попала в несколько известных историй, где проявила целый ряд очень человеческих качеств: была посредницей, строила планы, давала взятки, помогала бедным и переживала о муже и брате — и не зря, потому что в конце концов один из них стал косвенной причиной смерти другого. Има сказала мудрые слова о произошедшей трагедии: «Эта премудрость пришла из дома отца моего отца: все ворота [то есть все способы призвать Бога вмешаться] заперты, кроме ворот для жалоб тех, кто был обижен».

Есть только две женщины, чья роль в Талмуде важнее роли Имы Шалом. Ялта, дочь главы вавилонской еврейской общины и жена рава Нахмана, несколько раз появляется в Вавилонском Талмуде. Очевидно, она была настоящим ученым и обладала тем еще норовом. Однажды в приступе гнева Ялта разбила четыреста кувшинов с вином, предположительно потому, что гость не дал ей выпить из своего кубка; по другой версии, он оскорбительно отозвался о женском поле. Но, помимо этого, в Талмуде остались ее умные вопросы. Ялта обнаружила, что, когда Тора запрещает нам заниматься или пользоваться чем-то, она при этом всегда разрешает заниматься или пользоваться чем-то подобным. Это открытие — признак хорошего аналитического мышления, и авторы Талмуда, вероятно, были с нами согласны: в шабат Ялту носили в синагогу в паланкине (честь, которой удостаивались только великие мудрецы). Она помогала бедным, особенно ученым. Говорят, что она учила различных рабби, непринужденно беседовала с ними, и, если ее не устраивало мнение ученого мужа по какому-то вопросу, она обращалась к другому.

Наш список завершает Брурия. Предшественница Ялты, дочь и жена танаев, она и сама была выдающейся ученой дамой. Ее способность к учебе была притчей во языцех. Она побеждала в спорах. Она участвовала в знаменитых дебатах. Она удостоилась похвал за успешную полемику с собственным отцом. В письменных источниках осталась фраза рабби Иехошуа, редчайший комплимент: «Хорошо сказано, Брурия!» У нее были студенты и собственные педагогические методы: однажды она пнула парня, который читал урок шепотом, и сказала ему, что текст можно запомнить лишь тогда, когда читаешь вслух. О пинках мы, пожалуй, не будем, но что касается подхода к чтению — хотим обратить на него внимание современных школ. Кроме того, Брурия научила своего мужа молиться не о смерти нечестивцев, а об их раскаянии.

Поздние талмудические тексты утверждают, что Брурия надевала тфилин — то есть совершала исключительно мужской священный ритуал. Каббалист шестнадцатого века, известный как Святой Ари — рабби Ицхак Лурия бен Шломо — объяснял, что душа Брурии пришла «из мира мужчин». Вероятно, она была гениальна, раз сумела проникнуть сквозь все эти барьеры.

Но когда рабби Йосе спросил Брурию: «Какая дорога ведет в Лод?», та отругала его. Вопрос из пяти слов — излишество, хватило бы и трех: «Какая — в Лод?» Так Брурия, женщина-ученый, сама наделившая себя научным статусом, упрекнула коллегу-ученого за ненужную болтовню с женщиной, то есть с ней самой. Разве мудрецы не велели воздерживаться от долгих разговоров с женщинами? Бедная Брурия. Если эта история — правда, значит, она страдала от того, что современные исследователи называют «усвоенной неполноценностью»

Вот так.

Талмуд сильно повлиял на судьбу последующих поколений еврейских женщин. А в некоторых районах Иерусалима, Бней-Брака и Бруклина это влияние имеет место и сегодня.

Но он не смог навсегда заставить их замолчать. Во всей диаспоре (мы имеем в виду и пространство, и время диаспоры) еврейство основывалось на устном слове и — чем дальше, тем больше — на письменных текстах. А в плане слов женщины ни в чем не уступают мужчинам. Талмуд и то признаёт: «Десять мер разговора спустились в мир, и девять взяли женщины». Даже если поначалу эта фраза была задумана как оскорбление, сейчас она имеет совершенно противоположный эффект.

Во всех уголках земли древние еврейские общины удерживали женщин в стенах дома и на коротком поводке. Как пишет Рахель Элиор, «женщины… занимали второстепенное положение — они были социально неполноценны, лишены права высказываться публично, исключены из ученых кругов, их держали в невежестве и подвергали юридической дискриминации — ибо считали их периодически нечистыми из-за менструального цикла, что лишало их святости и возможности учиться». До наступления Нового времени, находясь в изоляции, на обочине общества, зачастую будучи неграмотными и более того бессловесными в глубоком смысле слова, еврейские женщины добивались не бо́льших успехов, чем все остальные женщины мира.

Однако в конце Средних веков в нескольких диаспорах повысился и социальный статус, и уровень эрудиции женщин. У некоторых из них появился доступ к литературе, и они оставили после себя разнообразные письменные памятники. В сефардских общинах, существовавших после 1492 года, было много образованных дам. В Центральной и Восточной Европе их положение тоже улучшилось по сравнению с талмудическими стандартами.

Долгое время они не имели возможности читать, потому что книги были дорогими и хранились в основном в синагогах, домах учения и других мужских святилищах. Поэтому история еврейских женщин тесно связана с материальной историей книг. Когда книги наконец пришли в дома и встали на полки семейных библиотек, начались великие перемены: менялось содержимое дома и семейные обычаи, менялся характер и жанры книг, менялись и сами женщины, которым наконец открыли дорогу к письменному слову. В некоторых регионах Европы книги постепенно становились все доступнее и дешевле, все больше домов наполнялось ими — даже до Иоганна Гутенберга, а уж после него и подавно.

Вообразите себе маленькие свечки, которые постепенно загораются в разных углах большой карты еврейского рассеяния. В Багдаде, Северной Африке, Испании, Провансе, Италии, Франции и дальше, дальше, в Центральной и Восточной Европе, для некоторых женщин постепенно зажигались огоньки образования. Мы представляем себе кабинеты в богатых домах, где жены и дочери раввинов и авторов книг, сановников и купцов потихоньку начинали открывать для себя пергаментные рукописи и книги. А вскоре свечи стали служить им не только для чтения, но и для письма.

Утонченный и малоизвестный женский голос доносится из Каирской генизы — архива манускриптов на древнееврейском языке, случайно найденного в конце девятнадцатого века на чердаке синагоги Бен Эзра в Фустате, каирском Старом городе. Эта находка состоит из сотен тысяч свитков и пергаментов, книг и фрагментов, текстов, которые до того времени были неизвестны или считались утерянными — текстов пера старейшин вавилонской диаспоры (экзилархов), ученых эпохи поздней Античности и Средневековья, а также сефардских поэтов. Многие документы из Каирской генизы — письма, завещания и ходатайства — вполне могли быть написаны или продиктованы женщинами. А один маленький обрывок бумаги, разорванный пополам, содержит уникальное произведение — великолепное короткое любовное стихотворение на древнееврейском, адресованное далекому мужу:

Будет ли возлюбленный помнить свою нежную голубку, державшую на руках единственного сына, когда он уезжал? На ее левую руку он надел кольцо со своей правой руки, на его запястье она надела свой браслет. Она взяла его плащ на память, он же взял ее плащ. Поселится ли он теперь в Земле Испанской, если принц дарует ему полцарства?

Оригинальный текст стихотворения — настоящий шедевр. Его автор должен был бы стать великим знаменитым поэтом. А мы даже не знаем ее имени.

Личность поэта была установлена благодаря текстово-детективной работе израильского ученого Эзры Флейшера. Если его гипотеза верна, то крошечный кусочек бумаги с фрагментов стихотворения, озаглавленного «Супруги [или: супруге] Дунаша бен Лабрата», говорит о женском авторстве. Мы ничего не знаем об этой женщине из десятого века. Ее муж был предтечей сефардского золотого века; он первым начал писать светскую поэзию наряду с религиозной. Сколько еще обрывков текстов, выйдя из женских рук, канули в небытие?

Мы представляем, как они учатся читать за кухонным столом, у печи или забившись в уголок кабинета ученого отца. Некоторые отцы, вероятно, подзывали умных дочек к письменному столу, чтобы учить их, читать и спорить. Мы представляем, как отец страдальчески переводит взгляд с сына-тугодума на его смышленую сестру. Или как начитанная мать передает дочерям эстафетную палочку образования, «дает закон девушкам своим».

Наглядным примером являются три дочери Раши. У светоча библейских и талмудических толкований, Рабби Шломо Ицхаки, не было сыновей. И вот в средневековой Франции (а время было мрачное и тяжкое: в период Первого крестового похода погибли тысячи евреев, образование среди еврейских женщин было практически на нулевом уровне) Раши обучал своих девочек Торе и Гемаре. По имеющимся сведениям, как минимум две из них были очень талантливы. Дочерей звали Йохевед, Мириам и Рахель. Их ученые мужья и еще более ученые сыновья присоединились к Раши и вместе с ним создали новую школу философской мысли и толкований. Каким-то образом этот клан мудрецов пережил Крестовые походы, так что преемственность научной мысли успешно сохранилась.

Так они идут через столетия, эти ученые еврейские женщины. Философы и писательницы, купчихи и мыслительницы, замужние и одинокие, сефардские и ашкеназские дамы; кому-то из них повезло иметь отца-вдохновителя, кому-то довелось стать матерью-вдохновительницей. Поначалу их было очень мало, потом много. Вот входят Дульсея из Вормса и Ликориция из Винчестера — еврейки двенадцатого века с пером в руке. В Италии жены и дочери еврейских книгопечатников без посторонней помощи становились издательницами, переписчицами и литераторами. Властные сефардские матроны обладали политическим влиянием; они сами создавали себе доброе имя и авторский стиль: Бенвенида Абрабанель из пятнадцатого столетия, Дона Грация Наси и Девора Аскарелли из шестнадцатого. Оснат Баразани из Курдистана стала женщиной-раввином, таким же великим раввином, как ее отец и дед. Или даже более великим. С потрясающей Гликель из Гаммельна мы уже встречались. Восемнадцатый век породил Фреху бат Йосеф, марокканскую поэтессу и автора молитв. Рахель Морпурго, жившая в девятнадцатом веке, писала религиозные и светские стихи, которые впоследствии были опубликованы в сборнике «Арфа Рахели».

Древнее искусство женского разговора, которое упомянул и высмеял Талмуд, достигло поистине грандиозных высот в эпоху Просвещения среди хозяек берлинских салонов: Доротеи Мендельсон-Шлегель, Рахели Варнхаген, Генриэтты Герц. Они были прелестны и изысканны, легко находили общий язык с учеными, философами и писателями-романтиками, очаровывали и превосходили их умом, время от времени выходили за них замуж. Несколько десятилетий спустя Сара Бернар, дочь парижской музы и неизвестного отца, потрясла французскую театральную сцену и попала в кинематограф.

Почти в то же самое время на другом конце Европы — в среде чрезвычайно консервативного восточноевропейского еврейства — гений Ханны-Рахели Вербермахер, Людмирской девы, затмил и посрамил хасидских лидеров. Несмотря на их яростное сопротивление, она обзавелась учениками, стала самым настоящим хасидским ребе и оставалась таковым, пока ее не выдали замуж в надежде, что это заставит Людмирскую деву замолчать. Но она и после этого смогла расправить крылья и уехать в Иерусалим, где, по слухам, продолжала учить своих верных последователей до самой смерти.

Да, еврейских женщин часто принуждали молчать, как почти всех женщин в других культурах до наступления Нового времени. Те, о ком мы знаем, те, кого мы назвали, — лишь маленькие яркие пятнышки на большом темном покрывале, населенном миллионами людей, о которых мы никогда не услышим.

Оснат Баразани — еще одна еврейка, вопреки всем преградам занявшая должность раввина и просиявшая ярким светом в истории (которую традиционно писали мужчины) благодаря мощи своего интеллекта уже в ту эпоху — в семнадцатом веке, в городе Мосуле. Читая об Оснат, можно получить некоторое представление об упорном, аскетическом выживании евреев-и-слов. В одном из источников сказано, что Оснат попросила Бога запечатать ее утробу, чтобы она могла направить всю свою энергию на учебу — но только после того, как родит сына и дочь. Другая история гласит, что ее синагога сгорела дотла, но только после того, как Оснат произнесла некое заклинание, так что священные книги остались невредимы. Вот опять, тот же набор: дети и книги. Основа непрерывности традиции.

Девятнадцатое столетие и начало двадцатого для многих еврейских женщин стали поистине благодатным временем. Во всех уголках Европы, зачастую продолжая носить традиционный наряд и по-прежнему ведя хозяйство, они дорывались до книг и читали, читали с неутолимой жаждой, прокладывали путь своим дочерям и внучкам. Теперь это были уже не только священные тексты, не только религиозные сборники для женщин, такие, как «Цена у-рэна», но и романы, стихи, история, география, научные и практические пособия, современные языки. К концу девятнадцатого века, как утверждает Ирис Паруш, еврейки были самыми активными читательницами Европы.

Даже сохраняя очень традиционный образ жизни, эти женщины теперь могли найти достойное применение своей мудрости. В прекрасных семейных мемуарах Исаака Башевиса Зингера «Папин домашний суд» фигурирует его чрезвычайно умная и начитанная мать, преданно служившая его набожному отцу, для которого имел значение один лишь Талмуд. Отец никогда не смотрел на женщин, и даже не предлагал стул истицам, приходившим к нему в дом в поисках правосудия. Но вот прабабушку Зингера по отцовской линии, Гинде-Эстер, так почитали за мудрость и благочестие, что рабби Шалом из Белза самолично усаживал ее среди гостей на своем тише (исключительно мужском застольном собрании) всякий раз, когда та приходила к нему. Гинде-Эстер даже носила молитвенную рубаху — сугубо мужской атрибут. Таков был сложный спектр отношений, в котором жили еврейские интеллектуалки: уже на пороге современности, но все еще в четырех стенах, в то время как новые возможности мелькали за пределами дома.

Мириам Кон из Гамбурга, жена раввина Йозефа Кона, руководила его деятельностью, разрешала судебные тяжбы вместо мужа, бесстрашно критиковала его учение и играла ключевую роль в ежедневном преподавании Торы внуку. Мириам, безусловно, была не единственной — и даже не самой известной — женой раввина, «перераввинившей» собственного мужа. Но так случилось, что ее внук, Хаим Кон, стал судьей Верховного суда Израиля. «Именно от нее я узнал, — вспоминал Кон, — что нет абсолютной истины и что никогда нельзя жертвовать независимостью суждений».

В каком еще традиционном обществе найдется так много женщин, которые еще до наступления Нового времени были упомянуты в письменных источниках, названы поименно, имели свое мнение и открыто высказывали его?

К началу девятнадцатого века стало еще больше Брурий, Ялт и Им Шалом, рвавшихся к образованию, хотя большинство лекционных залов все еще было закрыто для них. И когда высшие учебные заведения наконец открыли свои двери для евреев и для женщин, те были более чем готовы.

Не прошло и двух поколений, даже одного: еврейки сразу же, немедленно прорвались на передовую линию науки, как только им позволили. Химик и физик Эльза Нойманн, первая женщина, получившая докторскую степень в Берлинском университете (в 1899 году), за девять лет до того, как представительницам ее пола официально разрешили поступать в университет. Лиза Мейтнер, вторая женщина, защитившая докторскую диссертацию по физике в Венском университете и, по мнению многих, достойная Нобелевской премии. Бактериолог Лидия Рабинович-Кемпнер, учившаяся в Бернском университете. Философ-политолог Симона Вейль. Ханна Арендт, блиставшая в Кенигсберге, Марбурге и Гейдельберге. Врач и ученый Рахель Штраус (урожденная Гойтейн) и историк Зельма Штерн, выпускницы Гейдельбергского университета. Немецкие и австрийские еврейки положили начало женскому научному прорыву; их примеру последовали другие, например британский биофизик Розалинда Франклин. Мы просим прощения за многочисленные не названные здесь имена. Если женщин Талмуда можно перечесть по пальцам двух рук, то для их современных коллег понадобятся сотни рук.

В 1897 году, когда наш двоюродный прадед (и прапрадед соответственно) Иосиф Клаузнер приехал в Гейдельберг, он подумал, что оказался в раю. Там была такая чудесная компания интеллигентов, собиравшаяся за кружкой пива в кабачке после философских семинаров. Столько умных женщин. А среди них — так много евреек. Хотя вообще-то Клаузнеру было все равно, еврейки они или нет.

Эпоха немецко-еврейского процветания оборвалась резко и жестоко. Когда гитлеровская Германия пыталась стереть все признаки еврейского существования и заглушить каждый еврейский голос, пол не имел никакого значения. Половина затихших голосов принадлежала женщинам. Не менее важная, чем вторая половина.

Нынешние Мариам уже не зависят от своих братьев, Брурии — от мужей, а Оснат — от отцов. Евреи больше не превосходят в чтении никакие другие народы и культуры. Женские голоса звучат повсюду или почти повсюду, это неотъемлемая часть жизни.

Наш замысловатый рассказ о вовлеченности в общество и исключении из него, о громких и приглушенных голосах относится не только к еврейским женщинам. Его можно читать как общечеловеческую притчу о выживании посредством памяти. Десятки персонажей, объединенных этой главой, образуют не генетический род, а ряд людей, которые несут полные идей тексты, упрямо и бережно передают их детям вместе с молоком и хлебом. Мы никогда не узнаем, произошла ли Ялта от Сары, были ли в Людмирской деве гены Ялты. Важно то, что Ялта читала о Саре и что Ханна-Рахель Вербермахер изучала тексты о Ялте. Дело не в биологическом предке, а в непрерывности рассказа. В наследии, формирующем идентичность. Вот они, текстовые эквиваленты печати, перевязи и трости Иуды.

И конечно, в ребенке, который понесет их в будущее. Спросите у Фамари. Уж она-то понимала в этом толк.