В грузовом отсеке было тесно. Прижавшись несуразным, вычурно инопланетным телом к стенке, Фома пропустил Бальтазара к переходу в обиталище корабля, подсказав, как ему подключиться. Неугомонный гений Вернера и здесь отметился, изменив общепринятый протокол подключения к корабельным резервуарам эссентариума на свой оригинальный.

Пластичное лицо андроида, который секунду назад был Бальтазаром, приобрело черты типовой болванки, а сам он, свободный от хозяина, отупело оглядывался по сторонам, пытаясь понять, где находится и как ему отсюда выбраться. Фома вывел его наружу, и тот, связавшись с ближайшей зарядной станцией, потопал туда ждать новый заказ.

– Боялся, зайду, а ты уже корабль захватил и условия выдвигаешь, – улыбнулся Фома, войдя в каюту и обнаружив Бальтазара, в раздумьях полулежащего на диване с закинутыми за голову руками.

– Зачем?.. Я же на Ковчег хочу попасть. Уж наверняка Вернер это предусмотрел. Зачем мне судьбу испытывать, как он говорит – пятнать карму глупым неблагодарным поступком?

Фома кивнул и стал водить пальцем на стене, будто писал. Очерчиваемые линии словно бы вспыхивали на мгновение, достаточное, чтобы сложиться в буквы, а затем в слова: «Лишнего не болтай. Тянем время. Но я не верю», – Фома бросил писать и, повернувшись к Бальтазару, развёл руками.

– Скучно, – поморщился тот. – Включи, что ли, обзор.

Фома покопался в настенном щитке управления, и скоро стенки корабля полностью растворились; они будто неслись ввысь на огромном ковре-самолёте, разве что обставленном мебелью и со всеми удобствами.

– А как выключить? – спросил Бальтазар, поискав глазами исчезнувший щиток.

Фома пожал плечами, и они против воли рассмеялись. Тёмное небо над головой стало угольно-чёрным, ярко засияли звёзды.

Они летели навстречу этим звёздам и далёкой Луне, глядя на них в тревожном молчании и унынии…

Фома приподнялся с персидского ковра.

– Кажется, прибыли. Видишь, замедляемся, – показал он на висевшие в воздухе цифры приборной панели. – Странно, что мы не чувствуем ускорения. Хотя у нас, у нашей души и разума, есть тело, оно настоящее, пусть и существует в виде физических полей эссентариума, – пытался он скрыть волнение за болтовнёй на отвлечённые темы.

Неожиданно окружающие звёзды и Луна пропали. Они словно прошили непроницаемую для света стенку огромного чёрного мешка.

Перед ними в безграничной чёрной пустоте висела космическая станция внушительных размеров, подсвеченная единственно собственными яркими навигационными огнями. Космическая тарелка Вернера, плод вожделенных мечтаний генерала Ховиса, а вернее, тарелочка в сравнении с махиной станции, добавляла ей весёленькой иллюминации бегущими по её борту надписями на выдуманном языке галактических пришельцев.

– Теперь ты и сам видишь, – произнёс Фома и добавил одними губами: «Об этом я и говорил».

Бальтазар помрачнел.

* * *

Сразу, как они перешли на станцию, Фома отвёл Бальтазара к Елизавете – она находилась в жилой капсуле андроида, в котором Бенито явился на Ковчег.

Здесь надо пояснить, что Фома, перерыв весь грузовой отсек, вначале нашёл этот андроид, припрятанный в углу среди ящиков. По счастью, Бенито для своей «важной миссии» снаружи станции облачился в пришельца. Хоть и дурацкого вида, они были спроектированы Вернером для долгой и надёжной работы на «холоде» – в открытом космосе под облучением. У коммерческого же прогулочного андроида сервоприводы давно уже люфтили, дребезжали и заедали, а из глаз сыпались искры из-за повреждённой жёстким излучением фотоматрицы. Фома подключился к его процессору и по логам определил самый частый маршрут андроида и его действия. (Странно, что Бенито упустил тот факт, что железяки всегда приспосабливаются под хозяина ему в помощь, или же пострадал от самоуверенности.) Так Фома вышел, почти буквально, на другую жилую капсулу – с Елизаветой, – припрятанную Бенито здесь же, но куда как тщательнее: в неприметной выемке за обшивкой стены в каком-то чемоданчике. Это была та самая капсула, выломанная Бенито из прогулочного андроида Елизаветы, в ней он пронёс свою царицу на борт и в ней же удерживал её для своих тайных посещений.

Выпотрошенный Фомой андроид Вернер с хозяйской рачительностью перепрятал, чтобы потом куда-нибудь приспособить. Чемоданчик он задвинул в угол, не объясняя Фоме, что это, а тот не догадался спросить.

Вернер подключил обе ёмкости к резервуару эссентариума станции, а два новых помещения скрыл с общей карты Ковчега, назначив к ним тайные ходы. На руках перенёс Елизавету из комнаты, «оборудованной нашим несчастным Бенито под давлением терзающих его ужасов» (слова самого Вернера), во вторую.

* * *

Заглянув в отсек, куда его привёл Фома, Бальтазар увидел Елизавету, которая, обхватив руками колени, прислонившись к стене, сидела на устеленном циновками полу. На её плечи был накинут плащ, скрывавший всё её тело. Подле неё сидел тот самый монах в оранжевом балахоне и что-то ей тихо нашёптывал или напевал. Он оглянулся на вошедших. На его лице торжествовало вселенское спокойствие.

Бальтазар бросился к Елизавете и, упав перед ней на колени, обхватил её за плечи – каменные. На её в целом бесстрастном восковом лице застыла лёгкая извинительная улыбка; казалось, она отводит от него стыдливо полуприкрытые глаза.

Меж тем монах поднялся, отряхнулся и шагнул к Фоме, который с открытым ртом смотрел на Елизавету – так его поразила произошедшая с ней перемена. Со звонким смешком монах поклонился Фоме, и тот ответил ему тем же лёгким полупоклоном. Рассмеяться у него не вышло, и он просто натянул на лицо резиновую улыбку.

– Кто не видит зла, исцеляет и других от зла тем, что не видит в них зла, – глубокомысленно произнёс монах, и Фома страстно ему поклонился.

Бальтазар встал.

– Простите, что прервал вас! Прошу, продолжайте своё лечение, – повторил он поклон за Фомой.

Он отозвал в сторону Фому, который всё таращился на Елизавету.

– Надо избавиться от Бенито. Через Вернера, – шепнул ему Бальтазар. – А вдвоём мы его скрутим. Ты скажешь: Вернер добр, он не пойдёт на это.

Тот кивнул.

– Смотри, что у меня есть! – Бальтазар разжал кулак, и Фома округлил глаза.

На ладони Бальтазара лежала та самая жемчужинка.

– Подарок Бенито, – пояснил он. – Надо подкинуть ему эту пилюлю. А Вернер должен узнать, что он её прячет. Шепни ему, что она у него: в его каюте, например. И тогда Вернер по доброте своей спустит этого мерзавца с колеса сансары, так сказать, со всеми удобствами. В этом я уверен. Мне такое не провернуть: объявлюсь им на глаза, Бенито закатит скандал, станет осторожничать. И я не знаю, куда её подложить. Ты сможешь?

Фома отвёл глаза.

Бальтазар не отступил:

– Да, есть опасность самому попасть под его «доброту»… Ты всё устрой и подбери момент объявить боссу. А с позывом присвоить «это», уверен, ты справишься.

Фома покусал губы, кивнул и забрал пилюлю. Упоминать о том, что в ней, скорее всего, яд, Бальтазар не стал. Фома удержится от соблазна. Главное, чтобы верил, что это та самая «счастливая жемчужинка». Верит он, поверит и Вернер…

– Кто видит одно добро, бывает, не различает зла и мешает их вместе, чем они, по сути, и являются, – заявил им с улыбкой подслушавший их монах.

Бальтазар и Фома молча поклонились ему.

– Можно я с вами посижу? – умоляюще посмотрел на монаха Бальтазар.

Тот, довольный, кивнул, и Бальтазар уселся на пол рядом с Елизаветой, скрестив ноги. Он прикрыл глаза, а его лицо приняло самое благочестивое и возвышенное выражение, на которое он был способен.

Глядя на его духовные потуги, монах хихикнул.

– Дыши вместе со мной, – усевшись, промолвил он тихо, словно ветерок, прошелестевший между тремя замершими фигурами. – И не терзай пуп излишним вниманием.

Подивившись на медитирующего Бальтазара, Фома хотел его окликнуть и предупредить, чтобы оставался здесь, но лишь тихо прикрыл за собой дверь.

Он задумался: задание предстояло непростое…