– На Землю? Без меня? В наш медовый месяц? Пусть и платонический… А если мы всё-таки?.. Ну ты понял… – похлопала Елизавета ему ресницами. – Останешься?

Бальтазар покачал головой.

– Что – нет?! Мир спасать тебе нужно, а «это» нет?! Прошу, оставь ты этого Вернера в покое, возвращайся в свою контору. Как Бальтазар, а не этот… Глаза б мои тебя не видели!

– Могу его покорябать. Госпожа? – Бенедикт с надеждой взглянул на хозяйку. – Вразумлю разок.

– Брысь, зараза! – замахнулась на него Елизавета, и кот уныло поплёлся на выход.

Бальтазар посторонился в дверях гостиной, пропуская его.

– Всё ради тебя, и Мари, и мамы… ради всех нас! Бенедикт, ты же суперанализатор, скажи ей, что я не вру.

– Не врёт, – буркнул тот, оглянувшись. – Просто сбрендил.

Затренькал домашний телефон. Звонила Мари. Бальтазар замахал руками обрадовавшейся Елизавете, чтобы та пожалела дочь и ни о чём ей не проговорилась.

Та пренебрежительно хмыкнула и вывела звонок на стену, заменив им дремучий живой лес, шумевший за невидимой преградой и, казалось, лезший ветвями в комнату. Теперь за этой прозрачной стеной стояла Мари.

Бальтазар же быстро шагнул за дверь и стал слушать.

Оказалось, что Мари с Лёвой уже здесь, на Луне. Елизавета спросила, как у неё дела, как у Лёвы, и та ответила, что у них всё хорошо. Работа портовым грузчиком Лёве не понравилась, он много об этом думал и наконец понял, что это не его. А она его к этому не подталкивала, ждала, когда до него дойдёт. И, слава богу, Лёвы надолго не хватило. «Поэтому мы так и так собирались возвращаться… Без того, чтобы…» – запнулась Мари. Елизавета спешно перевела разговор про погоду на Марсе, а Мари её поправила, что всё же на Венере, и успокоила, что, мол, всё нормально, обошлось без пылевых огненных бурь, которыми всех пугают. Было ясно, что Мари ходит вокруг да около главного, стесняясь спросить мать о Фернандо, про которого, судя по всему, добрые люди ей уже доложили. Елизавета попросила подойти Лёву, чтобы поздороваться с ним, но Мари, оглянувшись на кого-то, соврала, что его нет: он ушёл, и ей тоже скоро уходить. Мол, их позвали в гости. Она помялась, не зная, как ей полюбезней закончить, и, видимо, терзаясь вопросом, зачем она вообще позвонила.

– Заглянули бы к нам, раз уже прибыли! – с обидой бросила Елизавета.

– Мама… Там просто… Сигналы пришли… из дальнего космоса, извне Солнечной системы. Оказалось, инопланетные. Я одна из первых обнаружила в них странность, что очень они уж похожи на послание, когда мы ещё на Венере были… А сейчас дала своим балбесам-аспирантам обрабатывать… Кажется, я знаю, как их расшифровать… Поэтому времени совсем нет. Прости…

– Ясненько… Видела я этих твоих инопланетян. Вы их ждёте, а они уже здесь. На Земле. Страшненькие такие.

– Ты про землян… – улыбнулась Мари. – Ну, это с непривычки… Я про настоящих. Что-то странное происходит. Мне даже немножко страшно: из-за того, что я знаю, но пока не могу рассказать… Зря я ляпнула, будешь бояться…

– Зелёных человечков? Вот ещё! Меня концом света пугали, да обломались. – Елизавета глянула на Бальтазара, выглядывавшего из-за дверного косяка. – Не дождётесь!

Тот, заинтригованный, потеряв осторожность, просунул голову к ним в комнату. Мари посмотрела туда же, куда и мать, и вздрогнула. Бальтазар отскочил.

– А это наш папочка Фернандо. – Продефилировав до двери, Елизавета с усмешкой притянула к себе Бальтазара, плотно обхватив его за талию. – Доча, это твой настоящий отец. Знакомьтесь! Вас ждут удивительные открытия!.. – прыснула она от смеха. – Не хуже пришельцев.

– Похож… – бросила Мари.

Бальтазар повернул к ней надменное лицо и, ни разу не глянув на Елизавету, высвободился из её ласковых объятий и отодвинул её от себя.

– День добрый, дочь моя Мари. И впрямь, в тебе заметны присущие моему благородному роду приятные черты… Лизонька, я тебя прошу… – оставив высокопарное кривляние, положил он руку на плечо рыдавшей от смеха Елизавете.

Мари фыркнула.

– Ой, гляньте на них! Ах, благородный папочка, я скажу тебе и повторю твоей «Лизоньке»: мой отец – Бальтазар. А ты, мать, украла его деньги! Воровка! И вор!

– Хамка! – противным фальцетом взвизгнул Бальтазар и погрозил ей кулаком.

Елизавета вздрогнула и с застывшей улыбкой хлопала на них глазами. Едва она открыла рот, Бальтазар схватил её и, сильно встряхнув, отпихнул назад.

– Как смеешь ты! – затопал он ногами на Мари. – Без почтения к отцу! Я тебя породил! Не забывайся, плод чресел моих! Недостойная! Не потерплю тебя в нашем доме! В моём доме! Прочь с глаз моих! И больше сюда не являйся!

– Хамец! – в ответ просияла Мари. – О-о, мать, мне жаль тебя! – Она отключилась.

– Если у меня не выйдет… не хочу, чтобы она запомнила Фернандо хорошим, – пробормотал Бальтазар изумлённой перепугавшейся Елизавете. – И ещё раз попрошу: про конец света ей ни слова!..

Через полчаса невыносимого одиночества в своей каморке Бальтазар получил сообщение от Фомы, что тот ждёт его на придомовой лавке. «Поторопись, ваше высоченное, величественное и светлое благородие, или как там к тебе твои крестьяне обращались», – дочитал Бальтазар и поднялся с лежанки. – «Хорошо, что в гости не заявился. Нечего тебе здесь вынюхивать».

«Сиди, жди. Скоро буду», – набрал в ответ и сморщился от сожаления. Поторопился. Слишком быстро вчерашний дикарь освоился.

За дверью в спальню Елизаветы слышались какая-то возня, топотание мягких лап и напевное мяуканье Бенедикта. Бальтазар постучался: всё стихло, а потом возобновилось с утроенной силой. Не дождавшись ответа, он заглянул внутрь. Елизавета сразу отвернулась, а Бенедикт, выплясывавший перед ней, будто и не заметил его, ещё усерднее заскакав и завертевшись, потешно взбрыкивая ногами и подпевая себе танцевальный мотивчик.

– Чего тебе? – обернулся к нему со злой гримасой Бенедикт. – Негодяй! Обидел хозяюшку.

Бальтазар просунулся внутрь.

– Попрощаться, – просюсюкал он. – Я отбываю на Землю…

Елизавета повернулась к нему, утирая слёзы с заплаканного лица.

– Ясно, мир спасать. Страсти-то какие! Мы все умрём! Ай-яй-яй.

Бенедикт прыгнул к ней на кушетку и потрогал её лапой.

– Хозяюшка, он просто боится. Столько лет бесплодных усилий любви, назову это так… И вдруг ему в руки само по себе упало великое счастье: быть вместе с тобой, моя царица. И теперь бедолага не знает, что с этим делать. Сбойнула программа. Требуется перепрошивка, – выдвинул кот острые когти.

Бальтазар подошёл к ним.

– Когда-нибудь ты мне поверишь, – твёрдо сказал он. – Обещаю. Надеюсь, я справлюсь, и тогда ты…

– Что ты несёшь?! – вспыхнула Елизавета. – Мне нужно простое семейное счастье. Не хочу эту чушь слышать! – Она уронила лицо в ладони.

– Бесполезно, он неумолим, – доложил ей Бенедикт, внимательно разглядывая Бальтазара.

Елизавета растёрла слёзы.

– Спасибо, Бенечка, я вижу.

Оттеснив Бенедикта, Бальтазар присел рядом с ней. Обескураженный кот осторожно пошипел на него из-за такой вероломной диспозиции и спрыгнул на пол, тихо негодуя по поводу недавно наложенных на него запретов.

Бальтазар приобнял её, она не пошевелилась. Тогда он осторожно поцеловал её в плечо.

Елизавета взвилась с кушетки.

– Нет! Никаких тебе поцелуйчиков, Фернандо. Я предупреждала! – отчеканила она.

– Скорей в себя придёт, царица моя! – льстиво промурлыкал Бенедикт. – А дозволь его пощекотать… – Плотоядно заурчал и облизнулся, не спуская жадного взгляда со своего недавнего главного неприятеля.

Бальтазар поднялся. Вздохнул.

– Меня ждёт тот мальчишка. Тот самый отказник, который здесь по ошибке. Он теперь на Вернера работает. На Землю с ним лечу, может, мне что-нибудь…

Скривившись, Елизавета отвернулась, и он сбился.

Обернувшись у двери, Бальтазар послал ей воздушный поцелуй. Ловить его она не стала, но в уголках её глаз промелькнула тень улыбки.

– Всё будет хорошо, – пообещал он и помахал коту: – Пока, Бенедикт. Да хранят боги твои логи.

– Это что за намёки?! – заволновался тот. – Хозяюшка!

– Присказка такая, – смутился Бальтазар.

Бросив взгляд на холодную Елизавету, смотревшую в сторону, он вышел.

Фома, развалившись на лавке, лениво следил за тем, как Бальтазар спустился с крыльца и неспешно подошёл к нему.

– Всё хочу пузо наесть, – вместо приветствия сообщил Фома, похлопав себя по плоскому и ребристому, как стиральная доска, животу. – Думал заказать оболочку поувесистее, чтобы хоть чем-то от вас, идеальных, всей этой массы, отличаться, так нужно бумажки какие-то заполнять. Хотят психолога мне подсунуть и содрать кучу денег. Ну их! Перебьюсь, а потом, может, уже и не понадобится.

– Почему не понадобится? – живо спросил Бальтазар.

Фома зевнул.

– Передумаю. Или нет…

Бальтазар тоже зевнул, наблюдая за ним краешком глаза.

– А когда это случится?

Тот состроил загадочное лицо.

– Что именно? Когда передумаю или когда нет?..

– Ну… то, что ты подразумеваешь…

– Наверное, скоро. – Он потянулся. – Есть пока время. Всё от меня зависит… Будешь приставать с такими странными расспросами, Вернеру пожалуюсь, что ты нос не в свои дела суёшь. Ему это не понравится. Он очень добрый, но когда ему что-то не нравится, все боятся. Кроме меня, разумеется… Я у него главный, – подмигнул Фома.

– Главный!.. Я тебе что, Бенито, к боссу ревновать? Пошли.

В этот момент на пороге дома появилась Елизавета.

– Губа не дура! – присвистнув, Фома выставил большой палец вверх.

Бальтазар метнул на него сердитый взгляд.

– То-то Бенито бормотал, негодовал, – заулыбался Фома, – почему это красивые бабы западают на всяких подлецов и мерзавцев, но только не на него.

Бальтазар, отвернувшись от вдруг ставшего развязным Фомы, беззвучно шепнул взбудораженной, кидавшей гневные взгляды Елизавете: «Прошу, не выдавай».

– Отчаливаешь? – помедлив, бросила она ему почти с презрением. – Ну и бывай… Фернандо. – Поднатужившись, Елизавета с грохотом захлопнула за собой дверь, в проёме которой мелькнула перепуганная морда кота Бенедикта.

– Чего это она? – в недоумении улыбнулся Фома. – Назвала, словно обложила. Она же ничего не знает.

Бальтазар скрипнул зубами – пугающая прозорливость Фомы сильно его бесила. С таким в оба глаза смотри, язык за зубами держи, и всё равно на какой-нибудь ерунде обмишулишься.

Он пожал плечами.

– Да… Не в духе хозяйка. Предупредила, что у неё «эти дни». Как бы тебе объяснить, малец…

– Малец! Да я поболее твоего… – взъерепенился тот. – Хвастать не хочу, и оно мне вообще не надо. Я из другого теста.

– Не любишь женщин? Что это за тесто такое? – злобно хихикнул Бальтазар.

– Ты, Фернандо, – Фома, как и Елизавета, выделил его имя, – разговор не уводи. Ты понял, о чём я. Нормальное у меня тесто, без изъянов. Есть же монахи…

Не дослушав, что он там лопочет, улыбаясь себе, Бальтазар отправился к переходу недалеко от их дома. Разозлил Фому! Это хорошо: чем он злее, тем глупее и менее проницателен. А то отрастил себе ум – чистый бесчувственный кристалл, – мол, всех насквозь вижу. А мы его тебе грязью заляпаем…

Фома догнал его, с обычной лёгкой и приветливой улыбкой поглядывая на злорадно ухмыляющегося Бальтазара, и у самой рамки перехода ухватил его за рукав.

– Куда собрался прыгать? Знаешь туда дорогу?

Бальтазар едва не плюнул в сердцах: «Верно!»

– К некоему Дмитрию, у женщины своей выспросил, где живёт, – нашёлся он. – Она там бывала. Тебе чего?

Фома отпустил его.

– Хотел подловить тебя, да поторопился, – вздохнул он, словно извиняясь. – Да, и вот ещё… Сбил ты меня с мысли своими недвусмысленными гадкими намёками… Хотел заметить, что «эти дни» здесь – это, вообще-то, антинаучно. Критических женских дней у нас не бывает: наши женщины не овулируют. У них нет яйцеклеток. А у нас – сперматозоидов. Мы бесплодны. Но дело даже не в них. В наших клетках, например, клетках мозга или ещё каких-нибудь, нет ДНК, носителя генетической информации. До последней молекулы нас не восстанавливают, говорят, это невозможно.

Бальтазар развёл руками.

– Ничего не понял. Ты бы сделал лицо попроще и говорил яснее. У ней, может, привычка к лунному календарю осталась, вот и оборачивается ведьмой, как по расписанию. А может, соврала… Ты мне те мудрёные слова запиши и отправь, я их заучу, а как вернусь, так и выспрошу у ней. Строго…

Фома хмыкнул.

– Не понял он… «Запиши и отправь», «скоро буду»… Слишком быстро ты во всё вписался для обычного древнего недотёпы. Ладно, летим к Альберту, твой Дмитрий там.

«Вот это повезло!» – обрадовался Бальтазар.

Он уступил Фоме переход, и тот, ухватив его под руку, потащил за собой.