Несколько императорских воинов, ходивших с ними в бой, обращаются чудовищами. Когда носилки вносят в лазарет, лекари едва успевают связать несчастных крепким духовным вервием, пока они еще не впали окончательно в безумие. Цинъюй вызывается убить их. И делает это быстро, давя в себе любые отголоски жалости. Всего пара взмахов клинка.

Ее соклановцы обращались чудовищами алого моря. Случайные люди и шэньшоу, которых ей приходилось встречать, обращались чудовищами алого моря. Она видела это не единожды, но зрелище все равно каждый раз отпечатывается в сознании нестерпимо яркой картинкой, и ком еще долго стоит в горле, хоть она никогда и не показывает этого.

Плоть обращается гнилью, сочится гноем, кожа рвется и обвисает лоскутами. Из глаз, ушей, носа и рта выливается пенящаяся, дурно пахнущая темная кровь. Открываются кости, желтовато-белые и хрупкие на вид, а в выпученных глазах, пустых, заплывших, не остается ничего, кроме желания убивать.

Это всегда происходит стремительно и страшно. Проклятие алой воды, словно ураган, сметает и перемалывает разум любого существа, которого касается. Цинъюй понимает чувства Байцзина: бывший принц не выглядит слишком изнеженным, его боевые навыки на высоте, но к подобным зрелищам он, скорее всего, не привык. Глядя на растерянный и опустошенный вид Байцзина, на то, как его трясет мелкой дрожью, Цинъюй проникается сочувствием.

А еще понимает, что вроде бы идеальный по первому впечатлению Байцзин тоже имеет свои слабые стороны.

Она не знакомилась вчера с остальными избранными и потому составляет впечатление в основном во время сражения и после него. Самодовольный сечжи, огибающий ее теперь по широкой дуге, – совершенно отдельная история. Наглец, позорящий репутацию своего клана. Если он всерьез решил, что самка не сможет дать ему отпор, то жестоко ошибся. Цинъюй всегда сражалась наравне с самцами, и за язык ее тянуть никогда не надо.

Шэцзин Вэйянь – улыбчивая, хрупкая и мягкая. Она выглядит совсем подростком. Во время сражения Вэйянь держится в стороне, под защитой императорских воинов, используя только талисманы и заклинания. Цинъюй даже немного не по себе от осознания, что ей, нежному цветку, что со слезами на глазах смотрит на чудовищ алого моря, тоже суждено сражаться с божеством и отдать жизнь великому ядру.

Пэнхоу Шуанъин – молчаливый и сдержанный, с непримечательными угловатыми чертами лица, острыми собачьими ушами и туго стянутыми в пучок волосами, в которых, несмотря на молодость, уже есть седые пряди. Цинъюй слышала, что в их клане, живущем в густых горных лесах, принято давать детям мрачные имена, так как считается, что это убережет их от несчастий. Что ж, по крайней мере, сражается он весьма неплохо и из их первого совместного боя выходит без единой царапины.

А что касается Байцзина… Этот принц, который больше не принц, ведет себя периодически так, словно из дворца его вытащили буквально несколько дней назад и оставили плыть по течению, не объяснив толком, как принято вести себя в обычной жизни. Он вежлив, даже слишком вежлив, у него утонченные манеры и крайне дурная, но прекрасно знакомая Цинъюй привычка не показывать собственного состояния, даже если ему действительно плохо. Ладно хоть на лице все и так написано.

Это в каком-то смысле трогательно.

Цинъюй ощущает себя неуместно очарованной.

Когда после первого сражения они возвращаются в обитель для избранных и расходятся по своим делам, Цинъюй зачем-то провожает Байцзина чуть ли не до входа во дворик его покоев. Бедного инлуна всю дорогу било мелкой дрожью, и, судя по выражению лица, он с трудом боролся с тошнотой. В лазарет Байцзин даже не стал заходить, остался на пороге и отвернулся, стиснув челюсти, – ему же лучше, зрелище явно не для слабонервных.

Похоже, среди всех избранных лишь он поднял оружие впервые на настоящего врага, а не на деревянный манекен или набитое опилками чучело. Даже Вэйянь, несмотря на слезы, довольно быстро пришла в себя, да и, чтобы использовать талисманы против чудовищ, явно надо знать, какие именно символы на них наносить.

Вопрос только в том, зачем избранных вообще решили послать на сражение с монстрами алого моря, если это выходит за рамки их миссии. Даже если в целях подготовки – устроили бы им тренировочные сражения друг с другом, в конце концов. Бой с божеством явно будет не таким… кровавым.

Цинъюй немного думает об этом, пока переодевается в чистые одежды – тоже черные – и смывает со стоп кровь и грязь. Потом она проскальзывает в трапезную. Ее очарования вполне хватает, чтобы выклянчить на кухне немного вина и сладостей: один из поваров, самец-инлун, заметно краснеет в ответ на откровенные заигрывания и вручает Цинъюй небольшой сосуд наподобие тыквы-горлянки и корзинку с пирожными. Очевидно, только для того, чтобы она побыстрее исчезла и больше не смущала его.

Воины, охраняющие обитель, смотрят на Цинъюй крайне укоризненными взглядами, когда она, выйдя из трапезной, тут же отпивает вино прямо из горлышка, с аппетитом закусывая пирожным. Самкам не пристало питать пристрастие к алкоголю, это считается неприличным. Но Цинъюй плевать хотела на правила приличия: ей нравится вино, и она будет его пить, тем более после такого тяжелого боя, когда нужно немного расслабиться.

Вот только вино, к сожалению, на ее вкус, отвратное. Слишком кислое. Но она заставляет себя допить – то, что досталось задаром, просто так не выбрасывают. А вот пирожные вкусные. Их она съедает все до единого, и даже пальцы от крема облизывает, поймав на себе новый неодобрительный взгляд одного из стражников.

Ничего они не понимают в маленьких радостях.

Байцзин из своих покоев выползает только к юши, бледный и побитый жизнью, но на первый взгляд довольно спокойный. Или, скорее, смирившийся. После короткого похода в трапезную он принимается тренироваться с мечом, сосредоточенно, исступленно, с ненормальным рвением. Цинъюй, наблюдающая за его самоистязанием с ветки дерева в небольшом садике вокруг ее покоев – как оказалось, вспархивать на пару метров магический барьер все же позволяет, – решает Байцзина не трогать.

Похоже, ему просто нужно немного времени, чтобы прийти в себя.

Между первым и вторым сражением проходят всего сутки. Звон тревожного колокола отрывает Цинъюй от попыток разработать новый талисман для создания иллюзий. Приходится оставить незаконченные образцы на столе. Она снова собирается второпях, едва не забыв взять клинки. В принципе, Цинъюй прекрасно умеет сражаться и без оружия, используя фантомные образы, но с ним намного проще.

Скопление тварей в этот раз обнаруживается недалеко от первого, но оно гораздо меньше. Возможно, часть его и вовсе состоит из монстров, которые были недобиты вчера и сбежали или уползли, подчиняясь жалким остаткам разума. Цинъюй даже не приходится применять сотворяющие иллюзию талисманы.

Байцзин держится уже получше. Он все еще болезненно сконцентрирован на бое, но в этот раз его не охватывает паническая потерянность, стоит последнему чудовищу алого моря упасть замертво. Байцзин, морщась, вращает запястьем, после того как убирает меч в ножны,– скорее всего, потянул во время сражения. Цинъюй мысленно делает себе пометку предложить ему заживляющую мазь, которая точно должна была заваляться у нее в мешочке цянькунь[13]. Зная Байцзина… к лекарю он вряд ли пойдет.

– Вы в порядке? – спрашивает Цинъюй с улыбкой, будто невзначай оказавшись рядом.

Байцзин, выглядящий утонченно даже в простом боевом облачении, запачканном на подоле и манжетах грязью, кивает и слабо улыбается в ответ. На сей раз это не выглядит как откровенная ложь.

Чжуанцзянь из этого боя выходит с разодранным предплечьем. Цинъюй впервые видит чужую серебряную кровь. Переливающуюся, с металлическим блеском, очень яркую на фоне темной одежды. Цинъюй привыкла к своей крови, но со стороны выглядит… странно. Будто кто-то решил использовать бутафорскую краску и был слеп. Или настолько невнимателен, что перепутал цвета, выбирая нужный флакон.

Никто из их сопровождающих на сей раз не обращается в чудовище.

Цинъюй почти уверена, что это счастливая случайность.

Когда они возвращаются в обитель, Чжуанцзянь – видимо, раздраженный пустяковым ранением, в то время как остальные избранные целы и невредимы, – тут же быстрым шагом уходит в сторону своих покоев. Вэйянь, проводив его взглядом, подходит к Цинъюй и робко, путаясь в словах, обращается с просьбой научить ее обращаться с оружием. Хотя бы немного, чтобы было «не так стыдно на фоне остальных».

– Почему вы просите именно меня? – удивляется Цинъюй. – Парные клинки очень сложны в освоении, к тому же я активно использую в бою крылья. Разве не логичнее было бы обратиться, например, к бывшему высочеству?

Бывшее высочество стоит рядом, и на его лице снова появляется мимолетное изумленное выражение, будто он не понимает, как реагировать на слова Цинъюй. Вэйянь, растерявшись, мечется взглядом между ними, нервно стискивает пальцы и поджимает губы. Кончик ее хвоста подрагивает.

– Мне будет сложно учить самку, – наконец находится Байцзин, вернув самообладание, – так как я вряд ли смогу учитывать физические различия. К тому же, насколько мне известно, фэнхуаны с детства учатся владеть не только клинками. Разве вы не охотитесь с помощью лука и стрел?

Цинъюй осеняет. Ну конечно! Она даже не подумала о другом оружии, но Байцзин, похоже, гений. Она широко улыбается, благодарит его и все-таки соглашается на просьбу, весь оставшийся день пребывая в хорошем настроении. Ей даже удается наконец доработать талисман, от которого ее отвлек тревожный колокол.

После этого Цинъюй несколько дней учит Вэйянь стрелять из лука. У талисманов, которые та изготавливает, ограниченная область действия, да и попадать ими в монстров крайне неудобно. Но стрелы – вещь прекрасная и универсальная. Шэцзин, с ее гибким змеиным телом, легко сможет забираться на любые возвышенности и атаковать оттуда, не беспокоясь о собственной безопасности.

Даже если алое море обращает летающих существ – на голых костях и обрывках плоти далеко не улетишь. Они так же ползают по земле, как и все остальные.

– Юй-цзе, спасибо огромное! – радуется Вэйянь, когда у нее получается попасть в центр мишени несколько раз подряд.

– Рада помочь, – улыбается Цинъюй.

Следующий рассвет снова ознаменовывается тревожным колоколом. Во время третьего сражения Вэйянь, забравшись на высокое дерево, поражает с десяток монстров стрелами, и Цинъюй чувствует себя удовлетворенной. Она много чему учила птенцов, когда была свободна от обязанностей в клане, и всякий раз, когда наставляемый демонстрировал достижения, это наполняло сердце гордостью.

Байцзин, прежде усиленно делавший вид, что крылья ему даны исключительно для красоты, впервые решается вместе с Цинъюй атаковать не с земли, а с воздуха. Его крылья поистине огромные. Если бы они не сражались на открытом пространстве, он бы, наверное, даже не смог до конца раскрыть их. Цинъюй никогда прежде не видела инлунов в полете, и короткого взгляда на Байцзина хватает, чтобы она почти отвлеклась и умудрилась пропустить атаку монстра.

Почему вообще в самой гуще боя ее хоть что-то оказалось способно отвлечь? Она что, резко записалась в желающие умереть раньше того дня, когда придется отдать жизнь ядру?

Им почти не удается перевести дух перед четвертым сражением. Они едва добираются до столицы, и у ворот их уже встречает императорский гонец: еще одно крупное нападение недалеко от места, откуда они только что вернулись. Они все устали, Байцзин едва стоит на ногах, хоть и старается этого не показывать, – но его, все еще держащего спину ровно, а меч твердо, снова бьет мелкой дрожью. И моргает он медленно, заторможенно, словно может свалиться без сил в любой момент.

Цинъюй уже открывает рот, чтобы возмутиться: в их планы вообще входит хоть немного беречь избранных?

А потом до нее доходит. Их просто используют. Прежде чем они отправятся на сражение с божеством, императорский двор хочет посмотреть на границы их возможностей: так ли избранные хороши, как их всегда описывают? А если в какой-то момент они перестанут справляться, с монстрами наверняка отправят разбираться обычных воинов. И кого-то из них потом вновь придется добивать в лазарете. Или еще раньше.

Раненых пятеро. Двое из них – братья-инлуны с зеленой чешуей, один из которых заслонял собой другого до тех пор, пока ему не разодрали горло. Обоим пронзают сердце прямо у ворот, пока трясущийся, едва борющийся с тошнотой гонец скрывает это зрелище от глаз случайных горожан полой широкого плаща.

Только теперь смерть несет не меч Цинъюй, а копье Шуанъина, быстрое и точное.

Цинъюй с трудом глотает едкий, кислый ком, пораженная циничной расчетливостью императорского двора по отношению к избранным. Их испытывают, как новый дорогой клинок после ковки, проверяют остроту лезвия, баланс и практичность в бою. Их кровь – всего лишь удобный инструмент. Их тела – всего лишь пища для священного ядра, почти готовая к употреблению. И, похоже, императорскому двору кажется, что она станет только вкуснее, если будет пропущена через жернова боя.

Цинъюй не ожидала подобного, когда шла сюда, и реальность бьет по голове тяжело и глухо. Они и своего бывшего принца сделали живым мясом. Его, воспитанного в тепличных условиях, толкнули прямо к чудовищам алого моря, которых он, похоже, до этого никогда и не видел. Даже хрупкая Вэйянь прежде сталкивалась с монстрами, хоть и всегда сочувствовала им.

– Они ведь когда-то были такими же, как мы, – сказала она однажды во время тренировки по стрельбе из лука. – Как подумаю, что кого-то из них могла знать, слезы на глаза наворачиваются. Каждый раз. Но я понимаю, что сейчас они даже не живые существа, что я должна сражаться с ними, должна убивать. Вы не подумайте, я ведь уже делала это, просто их было не так много, и я… справлялась с одними талисманами.

Их всех не предупредили, что они будут использованы еще где-то, кроме своей непосредственной миссии. Не сказали, что им придется сражаться на износ, лишь бы кто-то там вышестоящий – Цинъюй не хочет верить, что это желание самого императора, – оценил, насколько они сильны. И Байцзина, подготовленного, может быть, физически, но абсолютно точно не морально, жаль даже больше остальных.

Четвертого сражения Цинъюй почти не помнит. Если отвлекаться на усталость, то она овладеет телом, и тогда уже не получится снова собраться – а это превратит Цинъюй из хищника в добычу. Перед глазами все мешается: кровь, гниющая плоть, блеск оружия. Вопли монстров уже постоянно звучат в ушах. Цинъюй отдается во власть годами наработанных движений, не осознавая толком боя вокруг себя.

До тех пор пока не видит боковым зрением, как Байцзин медленно заваливается набок. И удерживается на ногах только потому, что резким движением втыкает в землю собственный меч.

Цинъюй оказывается около Байцзина за мгновение до того, как очередное чудовище бросается вперед, почуяв слабость жертвы. Окровавленная, полуразложившаяся голова отделяется от тела даже слишком легко, словно лезвию не пришлось перерубать позвонки. Байцзин в сознании, глаза открыты, но взгляд мутный, плавающий. Он растерянно, непонимающе моргает, посмотрев на Цинъюй, словно не узнает ее. Судорожно выдыхает, беззвучно шевелит губами.

А потом, качнувшись, отпускает рукоять меча и, потеряв опору, практически падает Цинъюй прямо в руки.

Он холодный. Настолько, что она чувствует даже сквозь одежду, не прикасаясь к коже. Это пугает. Цинъюй, не поворачивая головы, ставит над ними печать защитного купола, присаживается и осторожно укладывает голову и плечи Байцзина на собственные колени. Инлуны – более склонные к энергии ян[14] создания, чем фэнхуаны, но, если она передаст немного своей ци[15], вроде бы навредить не должна.

– Цинъюй, все в порядке? – окликает Шуанъин, не глядя протыкая глотку очередному чудовищу. Он единственный, кто не выглядит уставшим, но то, как пальцы всего на мгновение теряют контроль над древком копья, Цинъюй успевает заметить.

Разумеется, никто из них не сделан из железа и стали.

Она отмахивается: мол, справлюсь сама. И, коснувшись запястья Байцзина, бледной ледяной кожи, осторожно пускает в его меридианы[16] немного ци. Взгляд Байцзина блуждает, ни на чем не останавливаясь, он часто поверхностно дышит, приоткрыв рот. Цинъюй впервые ощущает ком в горле и холодный тугой узел, свернувшийся в животе.

Ей страшно.

Байцзин практически исчерпал духовные силы. Неудивительно, что он на грани потери сознания. Два боя подряд оказались попросту выше его возможностей – он уже после первого был вымотан больше остальных. Потому что слишком отдается сражению. Слишком старается. Бьется в полную силу, совершенно не щадя себя. Как будто кто-то примется оценивать его прямо здесь.

Цинъюй передает ци, игнорируя шум боя и вопли чудовищ вокруг. И не останавливается, пока не начинает гулко стучать в висках – верный признак того, что стоит прекратить. Больше нельзя. Ей еще самой сражаться. Кожа Байцзина немного теплеет, дыхание выравнивается и становится спокойнее. Медленно моргнув, он наконец фокусирует взгляд и хмурится, глядя на Цинъюй снизу вверх.

– Я?.. – выдавливает хрипло.

– Чуть-чуть перетрудились, – натянув улыбку, отзывается Цинъюй. В груди жаром разливается облегчение. – Как вы? Я передала вам немного ци.

– Спасибо. – Байцзин медленно поднимается, не дав ей возможности поддержать себя, и снова сжимает рукоять меча, воткнутого рядом в землю. – Прошу прощения за то, что вам пришлось потратить на меня духовные силы. Я проявил недостаточную выносливость.

Он мгновенно становится собранным, серьезным и крайне виноватым. Отворачивается от Цинъюй с мечом наизготовку и даже не просит ее снять барьер – просто смиренно молча ждет, пока она это сделает. Цинъюй раздосадованно фыркает, решив не спорить: переубеждать его, скорее всего, бесполезно. Сейчас куда важнее закончить, наконец, бой.

Цинъюй хотела испытать свои новые талисманы в более спокойной обстановке, потому что пока не уверена, что они будут работать как надо, но у нее, похоже, нет выбора. Выведя в воздухе огненный символ, она снимает барьер и сразу же активирует иллюзию. Гораздо более сложную, чем бабочки.

И она работает.

Полупрозрачные силуэты в точности повторяют всех пятерых избранных. Меч иллюзорного Байцзина быстр, а крылья иллюзорной Цинъюй стремительны. Иллюзорный Чжуанцзянь орудует клинком немного медленнее, чем реальный, но все так же легко; копье иллюзорного Шуанъина пронзает тела монстров, а стрелы и талисманы иллюзорной Вэйянь градом сыплются сверху. Они не могут принести настоящего вреда, но зато прекрасно отвлекают внимание.

В широко распахнутых глазах Байцзина – восхищение. Эмоциями остальных Цинъюй интересоваться некогда. Взмахнув крыльями, она бросается в сражение, надеясь, что ей хватит остатка духовных сил.

Они впятером выдерживают – неважно, благодаря иллюзиям или же нет. И возвращаются во дворец потрепанными, но целыми. Только оставляют на поле боя еще нескольких воинов, застывших посередине смертоносного обращения. Почти весь отряд, сопровождающий их сегодня, полег на поле боя. По большей части молодые воины, которым слишком рано было умирать.

Живое мясо.

Как же мерзко.

Сам Байгуан снисходит до того, чтобы выйти к избранным, перепачканным грязью и кровью и с трудом держащимся на ногах от усталости. Цинъюй с отвращением ощущает собственную кожу липкой и зудящей от пота, грязи и пыли. Все, чего ей хочется, – помыться и завалиться спать на ближайшие несколько лет. И чтобы ее никто не трогал. Вообще никто. Даже Байцзин.

Взгляд Байгуана на мгновение становится обеспокоенным, когда он замечает состояние младшего брата, – тот, бледный, как оживший призрак, явно с удовольствием оперся бы на плечо рядом стоящей Цинъюй, если бы ему позволила совесть. Но любое выражение тут же исчезает из янтарных глаз императора, уступая место безэмоциональному холоду. Один из старших воинов, сражавшихся вместе с избранными, хромая, подходит к нему, кланяется и быстро проговаривает короткий доклад. Император отсылает его взмахом руки.

– С этого дня вы свободны от сражений на ближайшие несколько рассветов, – говорит Байгуан, чеканя слова звенящим металлом. – Почтите память погибших и готовьтесь к бою с богами. Он случится для каждого из вас уже скоро.

И уходит. Цинъюй смотрит ему вслед, не понимая, что чувствует. Интуитивно, каким-то шестым, седьмым, десятым чувством, она не уверена, что распоряжение отправлять избранных на сражения исходило лично от императора. Он ведь не идиот. И не производит впечатление циничного человека, чтобы отправить собственного брата туда, где он сломается и физически, и морально.

Цинъюй убеждается, что Байцзин в состоянии дойти до собственных покоев и не упасть снова где-нибудь по дороге, ощущая странное чувство, щекочущее глубоко под ребрами, как если бы кто-то проник тонким пером прямо внутрь ее грудной клетки. Упрямый бывший принц. Упрямый до такой степени, что это раздражает и восхищает одновременно.

Она едва не засыпает прямо в бочке с горячей водой, которую набирают для нее служанки. Цинъюй даже рада, что к избранным не положено прикасаться без крайней необходимости: она привыкла жить без посторонней помощи, и слуги, следующие по пятам, ее бы только раздражали. Мышцы расслабляются, глаза закрываются почти сами собой – Цинъюй с трудом заставляет себя вылезти из воды.

Уже набрасывая спальные одежды прямо на влажную кожу, она замечает на столе очередной конверт, запечатанный красно-коричневым воском. Но у нее нет сил с ним разбираться. А даже если бы были… она бы, скорее всего, снова не ответила.

Хэнсин зачем-то пишет ей каждый день, аккуратным почерком, неизменно интересуясь в начале, как к ней относятся в императорском дворце. Передает послания, скорее всего, через ручных птиц, и слуги приносят конверты, чтобы аккуратно положить на стол. Цинъюй один раз только написала, что с ней все в порядке. Остальные послания Хэнсина остались даже непрочитанными.

Цинъюй проваливается в сон, давя в себе жгучее чувство вины, вспыхнувшее под сердцем и застывшее там каменной тяжестью. Ее шиди, самый близкий человек, который до недавних пор разделял с ней радости и беды, дом и пищу, тяжелые тренировки и сладкие минуты отдыха. Этот глупый, ужасно глупый птенец, что до безобразия влюблен, хоть и считает, будто ему удалось это скрыть.

Ему следует отвязаться от Цинъюй. Возможно, через боль, посчитав ее черствой, эгоистичной, самовлюбленной тварью, которая даже не считает нужным отвечать на его искренние письма. И поскорее.

Она просыпается, по ощущениям, уже в конце уши. Сквозь тонкую рисовую бумагу окон вовсю бьет непривычно яркий для осени полуденный свет. В комнате прохладно – жаровня, видимо, прогорела за ночь и утро, – и Цинъюй окутывает себя крыльями, укрываясь от легкого сквозняка.

Обычно позднее пробуждение приятно. Расслабленное, неторопливое, с возможностью поваляться в постели, не отрывая голову от подушки, зарыться в одеяло и простыни, как в гнездо, лениво открыть и снова закрыть глаза, медленно возвращаясь в мир бодрствующих. Но сегодня Цинъюй чувствует себя так, словно весь вчерашний день ее методично и со всей возможной жестокостью избивали. Предположительно, булыжниками.

Ей в первые же мгновения пробуждения вдруг ужасно хочется чего-нибудь выпить, чтобы заглушить мерзкое ощущение использованности, которое снова накрывает ее горькой волной. Она убивала, чтобы доказать кому-то там, что достойна сражаться с божеством. Убивала, чтобы позволить упокоиться тем, кто стоял с ней плечом к плечу, уверенный, что она, избранная, сумеет защитить.

Цинъюй не смогла.

Потому что она не всесильная. И никто из них пятерых не всесильный. А императорский дворец посылал своих воинов на верную, почти неминуемую смерть. На такие полчища монстров должны отправляться более крупные отряды. Не будь избранных, Цинъюй уверена, по сигналу тревоги было бы выделено не менее тридцати человек и шэньшоу. Скорее всего, даже больше.

Они потеряли за четыре сражения семнадцать воинов. Семнадцать несчастных, которые даже похоронены нормально не будут.

Не потому ли Байгуан был столь мрачен, что действительно не сам выбирал подобный порядок и не одобряет его, но отчего-то не может ничего изменить? Цинъюй все еще упорно кажется, что на него надавили.

Сегодня всего лишь восьмой день, как Цинъюй находится здесь, а она уже предпочла бы поскорее оказаться перед священным ядром. Она будто зажата между жерновами огромной мельницы, отчаянно пытающейся перемолоть ей кости. Дворцовые игры в такое время… безумная бессмыслица. Хорошо, что на ее месте не оказался Хэнсин. Он, с его неуместным честолюбием, непременно полез бы разбираться.

Цинъюй, как никогда, сложно улыбаться с утра, но она зачем-то делает это, когда встречает Байцзина по пути в трапезную, твердо намереваясь снова вытребовать у кухни хоть какой-нибудь алкоголь. Бывший принц, упражняющийся с мечом, выглядит, как всегда, аккуратно, опрятно и изящно, но под глазами у него заметные темные круги, а движения скованнее обычного. Цинъюй сама не замечает, как окидывает его тревожным взглядом.

– Я думала, вам с головой хватило вчерашнего боя, бывшее высочество Байцзин, – окликает Цинъюй с легким смешком, стараясь не думать, насколько цинично может звучать ее фраза.

Байцзин, не дрогнув, замирает посередине очередной фигуры и плавно опускает меч. Стиль инлунов очень медлителен и текуч, как водный поток. Цинъюй, привыкшая к резким размашистым взмахам клинков, не представляет, как подобные степенные движения могут быть опасными. Но она видела. Уж точно не ей сомневаться, что могут.

– Поддерживать мастерство следует всегда, – мягким тоном отзывается Байцзин, повернувшись к ней. – Тем более во время вчерашнего сражения я показал себя не лучшим образом.

– Так ведь больше сражений не будет.

– Если я не могу справиться с чудовищами алого моря… как же мне быть уверенным, что от моей руки падет божество?

Цинъюй решает не спорить с его очередным самобичеванием.

Она едва ли видела Байцзина с распущенными волосами за прошедшие тяжелые дни. Только тугой пучок, чтобы не мешали, не цеплялись, не делали уязвимым. Чуть распушившиеся от влажного осеннего воздуха пряди делают его лицо более юным, но все равно не могут спрятать по-взрослому заострившиеся, ожесточившиеся черты. Всего за несколько дней он словно прожил несколько лет, хлебнул большими глотками едкой горечи боя и чужих смертей.

– Вы пропустили утреннюю трапезу, – с легким беспокойством в голосе замечает Байцзин, убирая меч в ножны.

– Сон показался мне более привлекательным, чем еда, – смеется Цинъюй. – Я как раз направлялась хорошенько наполнить желудок.

Его волнение даже приятно, хоть и странно – кто в здравом уме будет думать о том, не пропустила ли посторонняя самка завтрак?

– Цинъюй, вы не возражаете, если я… – Байцзин неловко запинается, – если я в благодарность за вашу помощь приглашу вас разделить со мной полуденную трапезу в городе? Мне известно одно заведение с достойным качеством подачи блюд.

Цинъюй внезапно хочется расхохотаться в голос – от формулировки и от предложения в целом. Но сейчас она при всем желании не смогла бы это сделать, не вступив в жесточайшую драку с собственной совестью. Байцзин, похоже, действительно встревожен и задет тем, что случилось с ним вчера, его лицо предельно открыто и искренне, даже рожки, кажется, чуть мерцают изнутри, когда он выжидающе, с надеждой смотрит на Цинъюй.

В конце концов, ей все равно, где именно напиваться, так что она соглашается.

Других избранных не видно: то ли застряли в своих покоях еще дольше самой Цинъюй, то ли разбрелись по столице. Байцзина она предпочитает не спрашивать. Ей приходится надеть сапоги, привести в порядок одежду и прическу – прежде она лишь кое-как накинула поверх спальных одеяний один слой и небрежно сделала высокий хвост.

Байцзин ведет ее в небольшое одноэтажное заведение неподалеку от дворца. Действительно достойное: помещения чистые и аккуратные, оформлены в светлых тонах и скромно, но со вкусом украшены, а слуги вежливы. Байцзин с безукоризненной учтивостью сам делает заказ: совершенно разные блюда для себя и для Цинъюй. Она удивленно приподнимает одну бровь в безмолвном вопросе.

– Во время общих трапез я заметил, что вы предпочитаете острую пищу, – поясняет Байцзин. – Однако для меня такое не подходит. Блюда при императорском дворе готовили гораздо более… сдержанными, чем те, которые вы изволите обычно выбирать.

– Кошмар, – цокает языком Цинъюй. – Какая может быть еда без специй? – и, повернувшись к слуге, добавляет: – Еще, будьте добры, принесите кувшин вина. Самого лучшего, что у вас есть.

Лицо Байцзина на мгновение приобретает странное выражение. Бывшие наследные принцы не жалуют алкоголь?

Они не разговаривают, потому что оба, по всей видимости, не имеют представления, о чем говорить. В последние несколько дней их жизнь целиком и полностью состояла из сражений, а обсуждать подобное за столом отвратительно. Байцзин выглядит немного отстраненным и потерянным, блуждая взглядом по помещению, и Цинъюй не берется представлять, что творится в его голове. Грудь наполняет что-то мягкое с оттенком горечи, похожее на сочувствие. И уважение.

Для принца, выброшенного из размеренной дворцовой жизни в сумасшедшую круговерть событий, он потрясающе неплохо держится. Не теряет достоинства, не впадает в истерику. Хотя, наверное, перемалывать все внутри себя – тоже не есть хорошо. Вот сама Цинъюй занимается этим всю жизнь, сколько помнит себя, после смерти родителей, и кому от этого лучше стало?

Уж точно не ей самой.

Когда приносят еду и алкоголь, пить Байцзин категорически отказывается. Цинъюй, впрочем, ничуть не обидевшись на причуды бывшего высочества, разделывается с кувшином в одиночку, выпивая его практически залпом прямо из горла еще до того, как попробует хоть одно блюдо. Вино действительно весьма хорошее, сладкое, грушевое, и к тому же неплохо бьет в голову. Возможно, оно крепче, чем кажется по вкусу. Или дело в том, что Цинъюй сегодня еще ничего не ела.

Борясь с легким головокружением, она смотрит на Байцзина, аккуратно расправляющегося со своей порцией. Его блюда кажутся поразительно бледными по сравнению с ее из-за малого количества специй. Даже в этом простеньком заведении Байцзин трапезничает так изящно, словно все еще находится в императорских покоях, и ни единой крошки или капли не попадает на белые с синей окантовкой рукава его одежд.

Красивый.

Кроме внешней привлекательности – с которой осмелился бы поспорить только слепой, – Цинъюй странно притягивает эта его легкая оторванность от реального мира. Его манеры. Его безупречная сдержанность, когда дело касается сохранения лица, – хотя порой она также и беспокоит, и даже злит. Его трогательная благодарность. То, как он проявляет к ней знаки внимания, но не навязывается, даже не пытается, похоже, на что-то надеяться.

Муторное ощущение, преследовавшее Цинъюй с самого утра, немного ослабевает, но в то же время она со странным, покорным ужасом понимает одну вещь: она чувствует к Байцзину то, что ей чувствовать не положено. Отталкивает Хэнсина – а сама, как глупый птенец, тянется к самцу, с которым познакомилась так случайно и ненадолго. Ровно до того дня, когда они оба умрут.

Но, с другой стороны… разве это не означает, что терять нечего?

Никому из них не придется скорбеть по другому, если сейчас, с этой самой трапезы, что-то закружится, подобно осенним листьям на ветру. Разве не прекрасно?

– Бывшее высочество, – произносит Цинъюй, широко улыбаясь, – а как насчет того, чтобы называть друг друга на «ты»?