Байцзин заинтересован последней прибывшей избранной.

Чернокрылая самка фэнхуана. Байцзину неоднократно рассказывали наставники, что весь ее род был давно перебит людьми, решившими, что фэнхуанам не положено иметь иссиня-черные перья подобно длиннохвостым воронам, предвещающим несчастья. Значит, Цинъюй – единственная, кому удалось выжить. Это даже несколько иронично, что именно ей выпало благословение – или, может быть, проклятие – серебряной крови.

– А я вас совсем другим представляла, – замечает Цинъюй, пока Байцзин ведет ее к обители избранных – обособленному комплексу построек в отдаленной части внутреннего двора.

– Что вы имеете в виду, Цинъюй-гуньян? – интересуется он.

– Во-первых, зовите меня просто по имени, я не великая почетная особа, бывшее высочество Байцзин, – со смешком отзывается Цинъюй. Ее бесцеремонность сбивает Байцзина с толку. – Во-вторых: я судила по тому, как вас зовут. «Цзин» ведь как «безмолвие», верно?

– Верно.

– Ну вот. Я думала, вы более… холодный и надменный, что ли, – признается Цинъюй.

– Из ваших слов следует, что мне стоит радоваться несовпадению ожиданий и реальности? – растерянно уточняет Байцзин.

Цинъюй смотрит на него, несколько раз моргает и отчего-то заливается смехом, не потрудившись прикрыть рот рукавом и обнажив белые зубы с маленькими острыми клыками. Байцзин так и не получает ответа, но не решается спросить снова, ошеломленный и оглушенный ее непосредственностью. При дворе с ним никто не смел разговаривать столь открыто, эмоционально и смело. Цинъюй кажется шумом грозы, ревом пламени – слишком громкая, намного громче того, к чему он привык.

С самого детства каждый день Байцзина состоял из тщательно расписанных по времени занятий с многочисленными наставниками и тренировок с оружием. Притом каждый из дворцовых служащих относился к нему словно к живой, дышащей статуе, покрытой золотом. Ни одного лишнего жеста, ни одного лишнего слова, все строго согласно этикету. Его готовили как правую руку брата, как императорского советника, который в случае чего мог бы взойти на трон.

Никто бы, возможно, не обнаружил, что кровь Байцзина окрасилась серебром, – ведь его оберегали и от физических травм, и от нервных потрясений, – если бы однажды в подростковом возрасте он не споткнулся о слишком громоздкие церемониальные одежды, в которые его одели впервые, и не упал, разодрав ладонь.

«Наследный принц – избранный!»

Во дворце случился настоящий переполох. Однако эту новость решили не разглашать до тех пор, пока не разольется алое море, чтобы не пугать жителей страны. В распорядке Байцзина почти ничего не изменилось. Только тренировать его принялись еще более строго. И запретили выходить за пределы дворца без сопровождения как минимум двух человек или инлунов из императорской стражи – раньше охранять его полагалось только одному воину.

Подобные ограничения обернулись тем, что сейчас, когда Байцзина все же отлучили от престола и предоставили самому себе, переселив из дворца в покои для избранных, он периодически не совсем понимает, как реагировать на то поведение людей или шэньшоу, что не совпадает с вызубренными им правилами. А прогулки по городу, которыми он, теперь совершенно свободный, занимает себя уже неделю, неизменно оборачиваются неожиданностями.

Например, встречей с Цинъюй.

Байцзин не может уснуть половину ночи, хотя привык ложиться в одно и то же время и засыпать почти сразу же после того, как голова касается подушки. Перед внутренним взором поразительно ярок образ Цинъюй. И поразительно отчетливо звучит в ушах ее звонкий веселый голос.

Нельзя не признать: Цинъюй красива, притом какой-то опасной, хищной красотой. Ее черты резки и остры, но при этом женственны и привлекательны, будто выточены из дорогого нефрита. Белоснежная кожа контрастирует с простым черным ханьфу и блестящей черной краской, которой густо и небрежно подведены большие темно-карие глаза. Самки инлунов, как правило, обладают внешностью довольно скромной и непримечательной, их черты мягки, а кожа бледна, и наружность Цинъюй для Байцзина весьма необычна.

Может, поэтому он вспоминает ее снова и снова?

Узнай брат, чем он забивает себе голову в то время, когда на небе уже давно раскинулось звездное полотно, наверняка посмеялся бы. И не преминул бы мягко напомнить, что недостаток сна плохо сказывается на здоровье.

Они общались не так часто из-за занятий Байцзина и обязанностей брата – ему пришлось возложить на себя бремя трона уже в шестнадцать лет, после неожиданной сердечной болезни отца, которую тот не пережил. Но общение с Байгуаном, хоть и редкое, всегда было для Байцзина его маленькой отдушиной. Брат – единственный во дворце, кто позволял себе улыбаться ему, переживал за него и не относился к нему как к живой кукле.

В конце концов, когда Байцзин все же засыпает, в голове его непрерывно повторяется фраза, которую Цинъюй произнесла по незнанию: «Такому красавцу, как вы, вообще сложно возразить». Байцзин не привык оценивать собственный облик, если дело не касается соответствия необходимым требованиям, и потому это высказывание не перестает вызывать в нем чувство смущения.

Что уж там говорить, вся Цинъюй вызывает в нем одно сплошное чувство смущения.

На следующее утро избранных будят звоном тревожного колокола. Байцзину этот звук уже печально знаком: он означает, что предстоит идти на бой с чудовищами алого моря. Однако прежде он еще ни разу не участвовал в таких боях сам – лишь видел во время прогулки, как императорские воины уходят из дворца и возвращаются… не все. Однажды один из них, раненый, начал обращаться в монстра прямо у городских ворот. Байцзин видел это издалека, но жуткое зрелище еще долго стояло перед глазами.

Он нервничает. Настолько, что слегка дрожат руки. Остальные избранные наверняка участвовали в реальных боях, а не только в тренировочных, и ему нельзя показать собственную неопытность. Это стало бы позором и для него самого, и для брата, и для всех наставников. Чудовища алого моря выглядят поистине… отвратительно, но, наверное, их вид не должен заставить его растеряться.

Байцзин быстро умывается и собирает волосы в пучок простой лентой вместо гуани, немного медля из-за того, что не привык заниматься этим самостоятельно. С тех пор как его признали избранным и отселили, слуги непривычно мало помогают ему: в основном лишь в том, чтобы убраться в покоях и принести воду для омовения. С завязками одежд на спине, под прорезями для крыльев, он тоже мучается некоторое время, прежде чем приноровиться.

Темно-синий немаркий цзяньсю[11] с тугими кожаными наручами Байцзин прежде надевал только во время примерки, и ощущается он крайне непривычно. Однако обычные тренировочные одеяния слишком светлые, они явно не подойдут.

Забрав со стойки меч, Байцзин выходит на крыльцо. Обитель избранных включает пять обособленных покоев, каждые из них имеют небольшой скромный дворик с цветущим садом и крошечным горячим источником. За воротами – общий двор с инвентарем для тренировок, залом для медитаций и помещением для трапез. Байцзин, к собственному стыду, прибывает на сбор всех избранных почти последним. В общем дворе не хватает только Цинъюй.

Когда она все же появляется – с заспанным видом, в неплотно завязанном ханьфу, на ходу заплетая волосы в небрежную косу, – один из служащих дворца зачитывает распоряжение. Избранных вызывают на бой к юго-востоку от столицы, почти на границу с землями шэцзинов, где появилось большое скопление чудовищ алого моря.

Рядом со служащим стоят десять воинов в боевом облачении с императорской эмблемой – как инлуны, так и несколько людей. По большей части молодых, но Байцзин узнает и троих опытных бойцов, тренировавших его. Удивительно: он никогда прежде не видел, чтобы на сражение с монстрами отправляли столь маленькие отряды. Неужели дело в том, что сегодня с ними идут избранные?

Цинъюй довольно шумно зевает, прикрывая рот ладонью. Весь ее облик буквально кричит о том, что она только что встала, словно звон колокола мало ее потревожил, и собиралась в спешке. Но глаза тем не менее подвести успела – или, может, вовсе не смывала краску на ночь. И еще… она вышла босиком. Байцзин изумленно распахивает глаза, когда замечает это, не зная, как реагировать.

– О, – произносит Цинъюй с беззаботной, немного сонной улыбкой, видимо заметив его растерянный взгляд, – фэнхуаны обычно не носят обувь. Бывшее высочество Байцзин не знал? Я пришла во дворец в сапогах только ради того, чтобы соблюсти правила приличия перед его величеством Байгуаном.

Она не стесняется называть его очевидно понравившимся ей «бывшим высочеством», даже в присутствии других. А Байцзин, стараясь не показать в который раз собственную оторопь, не находит в себе решимости – или, может, желания – сделать ей замечание. Хотя это точно – он уверен – нарушает правила приличия. Хотя, с другой стороны, Цинъюй уже и так нарушила их предостаточно.

– Разве это удобно? Земля сейчас холодная, – замечает он. – К тому же вы не боитесь испачкаться?

– Нисколько, – весело отзывается Цинъюй. – Мы привычны к этому. В смысле, к холоду и к грязи.

– Конечно, привычны, – раздается сбоку насмешливое. – Чего еще ожидать от варваров, живущих на деревьях?

Байцзин поворачивает голову. Избранный от клана сечжи, Чжуанцзянь, с которым они успели познакомиться вчера, еще до того как Байцзин решил вновь спуститься в город, смотрит на Цинъюй, презрительно сощурившись. Похожим взглядом он одарил вчера избранную от клана шэцзинов, назвав ее к тому же «бесполезной самкой». Из-за этого у Байцзина с самого начала осталось о нем достаточно скверное впечатление, чего он совершенно не ожидал от представителя сечжи.

Шэньшоу этого клана, прекрасные воины и создатели лучшего оружия, славятся благородством, умением видеть истину и вставать на сторону справедливости. Однако Чжуанцзянь, которому было дано столь звучное имя, словно не имеет к ним отношения. Как угловатая, бугристая жемчужина, попавшаяся среди идеально отполированных.

Улыбка на губах Цинъюй не исчезает, но становится совсем другой. Острой и неровной.

– Надо же,– не остается она в долгу,– а мне, варвару, казалось, что названные подобно живому оружию не умеют выражаться словами, даже если открывают рот.

Под недовольно вспыхнувшим взглядом Чжуанцзяня она совершенно спокойно принимается приводить в порядок ханьфу, запахивая верхний слой плотнее. И с холодным смешком добавляет:

– Хотя, похоже, лучше бы и правда не умели.

– Что?! – тут же взвивается Чжуанцзянь. – Да как ты смеешь со мной так разговаривать?!

– Не помню, чтобы мы переходили на столь фамильярное общение, – пожав плечами, замечает Цинъюй. – Даже бывшее высочество зовет меня на «вы», знаете ли. К тому же не я начала наш обмен любезностями.

Байцзин поражен тем, насколько остер у нее язык. Самки инлунов обычно тихи и скромны, в ответ на оскорбления они скорее промолчат, чем дадут отпор. Цинъюй же продолжает смотреть смело и улыбаться так, словно из краев ее улыбки вполне можно изготовить лезвия. Остальные избранные и служащие дворца, похоже, тоже пребывают под впечатлением: Байцзин замечает, как они молча переглядываются друг с другом и переводят заинтересованные взоры с Чжуанцзяня на Цинъюй и обратно.

Чжуанцзянь разъярен и до хруста сжимает кулаки, узоры на его черном роге ярко вспыхивают белым, а глаза темнеют от гнева. Однако Цинъюй отворачивается от него, гордо приподняв подбородок и всем своим видом показывая, что ей совершенно все равно. И продолжает невозмутимо приводить себя в порядок, поправляя и перетягивая потуже широкий кожаный пояс.

Байцзин почти не успевает заметить, когда ладонь сечжи ложится на рукоять клинка. Не успевает окликнуть Цинъюй. Не успевает достать собственный меч. Вспышка – и мощное тело сечжи в темно-коричневых доспехах летит на Цинъюй, а сталь со свистом разрезает воздух.

Цинъюй оборачивается за мяо до того, как лезвие могло бы обрушиться ей на голову и спину. Точное движение тонкого гибкого клинка со звоном блокирует удар, который, казалось, по силе мог сотрясти горы и перерубить землю, – но она лишь немного отставляет ногу назад, босой стопой упираясь в мелкие камни. Байцзин поражен. Он даже почти забывает, что ему полагается дышать, – странный, головокружительный восторг разливается в груди.

– Я смотрю, вам нравится размахивать оружием, когда не надо?– тон Цинъюй холоден, подобно осеннему утреннему воздуху.– Или, может, я так похожа на создание алого моря, что вы перепутали, на кого нападать?

– Я не стану терпеть, когда меня оскорбляют! – сквозь зубы цедит Чжуанцзянь.

– Не поверите: я тоже, – парирует Цинъюй. – Опустите меч.

– А иначе что? – с вызовом спрашивает сечжи.

После его слов Цинъюй странно, нехорошо улыбается. Даже не так, как прежде в разговоре, – на этот раз в ней чудится жуткое, дикое, немного безумное веселье. Байцзин почти физически чувствует, как короткая волна озноба пробежала по спине.

Неуловимо быстрым движением вытащив второй свой клинок, Цинъюй плавно, изящно приставляет его к горлу Чжуанцзяня. У того глаза распахиваются испуганно, кадык нервно дергается, почти коснувшись лезвия. Но он упрямо не двигается с места. А Цинъюй продолжает молча улыбаться, практически скалится, обнажает зубы, словно еще немного – и рассмеется в голос, прямо Чжуанцзяню в лицо.

Императорские воины невольно напрягаются и берутся за рукояти мечей, но не двигаются с места. Избранные неприкосновенны, их нельзя трогать без прямого приказа. Байцзин, как бывший принц, все еще мог бы отдать такой приказ, но вдруг при виде этой сцены его наполняет спокойствие. Он ловит себя на мысли, что не испытывает ни страха за Цинъюй, ни опасений за жизнь и здоровье Чжуанцзяня.

Даже несмотря на то, какой пугающей сейчас кажется Цинъюй.

Байцзин обратил внимание еще во время первой встречи, что у нее двое ножен – под правую и под левую руку. Фэнхуаны известны своим искусством владения парными клинками, но Байцзину еще никогда не приходилось видеть это собственными глазами. И не то чтобы он рассчитывал впервые сделать это подобным образом и в подобных обстоятельствах.

– Будьте добры, гунцзы, – произносит Цинъюй с ледяной вежливостью, – сделайте то, о чем я попросила, если не хотите, чтобы у меня, к примеру, случайно дернулась рука.

– Ты не посмеешь! – восклицает Чжуанцзянь.

– Во-первых, повторю еще раз: не помню, чтобы мы переходили на столь фамильярное общение, – спокойно отзывается Цинъюй. – Во-вторых, я же не сказала, что перережу вам горло. Так, поцарапаю. Возможно, неглубоко. На избранных все равно быстро заживают любые раны, не так ли?

Чжуанцзянь шумно дышит, его ноздри тяжело раздуваются, узоры на роге мерцают частыми слепящими вспышками. Дрогнув рукой, он все-таки медленно опускает оружие и делает несколько быстрых шагов назад. А потом, раздраженно тряхнув головой, отворачивается с выражением глухой ярости на лице и с растоптанным чувством собственного достоинства.

Цинъюй отточенным движением убирает оба своих клинка обратно в ножны. Когда она поворачивается к Байцзину, на губах ее играет привычная мягкая улыбка, потерявшая хищные черты, хотя глаза все еще темны и пылают скрытым гневом. Это делает взгляд пронзительным и бездонным, подобно омуту.

– Бывшее высочество Байцзин,– говорит Цинъюй, небрежно перекидывая косу за спину,– прошу прощения за дерзость этой недостойной, но, похоже, вам стоит попросить своего брата навести здесь порядок. А то некоторые избранные ведут себя неподобающе.

Байцзин завороженно кивает, с трудом заставив себя отвести от нее взор.

И отчего-то чувствует себя так, словно оступился и уже по самую грудь увяз в трясине.

Байцзин понимает, почему Цинъюй вышла без обуви, почти сразу же, как только их небольшая процессия покидает пределы города. Путь пролегает по открытому пространству с редкими деревьями – Цинъюй радостно взмахивает крыльями, поднимается в воздух, счастливая, как ребенок, и летит в нескольких метрах над их головами скользящей черной тенью. Ее юбка и рукава трепещут на ветру – наверное, для случайно увидевших ее людей она была бы похожа на темного крылатого духа.

– Эй, бывшее высочество Байцзин, не хотите подняться со мной? – смеясь, окликает Цинъюй.

Вскинув на нее взгляд, Байцзин с неловкой улыбкой качает головой. Его учили, что расправлять крылья перед посторонними, кроме ситуаций, когда жизни угрожает опасность, – неприлично, и он не может себе подобного позволить. Цинъюй, кажется, нисколько не расстраивается из-за его отказа – снова смеется и взмывает еще выше, сияющая, восторженная, совсем не похожая на ту Цинъюй, что только недавно угрожала порезать лезвием горло нахального самца сечжи.

Байцзина ее поведение поражает и даже немного пугает. Других избранных и императорских воинов, судя по растерянным лицам и по тому, как они вновь переглядываются между собой, тоже. Неужели фэнхуаны столь легко относятся к сражениям с монстрами алого моря? Она так спокойна, даже расслаблена, словно они все здесь просто вышли прогуляться, а не направляются к месту ожесточенной битвы.

Однако, стоит им прибыть на место, в редкий лесок у реки, и начать сражаться, как Байцзин осознает, почему Цинъюй была так спокойна.

Она поистине смертоносна.

Во время боя Цинъюй практически не касается земли, пикируя на монстров с воздуха, подобно прекрасной, несущей погибель хищной птице. Ее движения резки, порывисты и отточены до совершенства. Всего двумя взмахами клинков она расправляется с чудовищами: сначала отсекает голову, затем пронзает сердце. А потом снова взлетает, лавируя между редкими деревьями, – чтобы через мгновение опять черной молнией броситься вниз.

Это даже не сражение.

Это похоже на танец со смертью.

Сам Байцзин с трудом подавляет рвотные позывы, когда впервые видит столь близко обнаженные кости и гниющую, зловонную, кишащую червями и насекомыми плоть существ, которые когда-то были обычными животными, людьми или шэньшоу. Возможно, даже теми, кого ему приходилось видеть в столице, с кем он разговаривал и кто почтительно кланялся ему, теми, кого касалась его рука.

Наставники неоднократно рассказывали: когда живых существ отравляет алая вода, в выпученных, заплывших кровью глазах остается только жажда убийства. А с клыков разорванных, искромсанных в клочья пастей постоянно капает вязкая слюна. Но одно дело – слушать рассказы. И совсем другое – встретить самому, на расстоянии вытянутой руки, и почувствовать удушающий смрад гнили.

Клинок Байцзина пронзает сердце первого чудовища, прыгнувшего с широко раскрытой пастью прямо на него, – движение быстрое, отработанное годами тренировок, неосознанное. Он даже не сразу понимает, что сделал. А когда понимает, все тело охватывает ледяной ужас.

Он только что отнял жизнь.

Убил кого-то – впервые за свои девятнадцать лет.

Но у него нет времени думать об этом – следующий монстр бросается сбоку, едва не ранит ближайшего воина-инлуна, сражающегося рядом с Байцзином, и ему приходится, сжав в руках меч, снова убить. А потом еще раз. И еще. И так до тех пор, пока вместо растерянности и ужаса внутри не разливается страшное, ненормальное, отупляющее спокойствие, а эмоции не глушатся, будто припорошенные пылью.

Монстров так много, что избранные уже очень скоро оказываются оторванными друг от друга. Байцзин перестает считать, скольких убил, уже на втором десятке. От тошнотворного запаха отравленной крови мутит, хотя он не позволяет себе дать слабину. Его загоняют к обрыву – словно у чудовищ еще сохранились остатки разума, словно они понимают, что делать с добычей, все время пытающейся ударить первой.

Достаточно сделать еще один шаг назад, и Байцзин сможет расправить крылья и взлететь, сможет спастись и не упасть. Но рядом с ним двое воинов. И один из них, не шэньшоу, обычный человек, ранен – Байцзин не успел, не смог вовремя защитить, потому что был занят двумя чудовищами одновременно. Когти монстра почти до кости пропороли предплечье – не ровен час, и несчастный человек, уже шатающийся, покрытый крупными каплями пота, сам обратится в то, с чем сражается.

Байцзин должен быть с ними. Это его долг – как принца, пусть даже бывшего, и как избранного. Он не может покинуть поле боя, даже если сам будет на грани, потому что подданные надеются на него. На его защиту.

На мгновение мелькает глупая, ненужная мысль: а как же та самка-шэцзин, Вэйянь? Она ведь даже не умеет толком сражаться, ее клан никогда не…

Он едва не пропускает удар очередного монстра, нацелившегося прямо в горло. Успевает ударить мечом, отбрасывая его в сторону. Байцзин вынослив, его тренировали лучшие из лучших, но он уже потерял счет времени, сколько они сражаются. Взмах клинком. Еще взмах. Отрубить голову, пронзить сердце. Только так, никак иначе. Не думать, не анализировать, не давать волю сожалениям. Не смотреть, как земля пропитывается кровью, как тело чудовища извивается в предсмертных конвульсиях.

Не. Смотреть.

Раненый воин хрипит рядом, на его губах кровавая пена. Его товарищ тяжело дышит и с трудом держит оружие в дрожащих руках. Они совсем молоды – может быть, одного возраста с Байцзином или чуть старше. Возможно, даже никогда не участвовали прежде в таких сражениях и не представляли толком, на что именно их отправляют. Как и он сам.

– Посторонись! – вдруг звонко слышится сверху.

Цинъюй камнем пикирует на землю и приземляется рядом с Байцзином, почти задев его плечом, растрепанная и серьезная. Она перебрасывает оба клинка в левую руку и пальцами правой выписывает в воздухе сложную, сияющую красным печать, которой Байцзин прежде никогда не видел. Воздух вокруг Цинъюй пышет жаром, царапает пересохшее горло и заставляет слезиться глаза. Байцзин кашляет, смаргивает жгучую влагу.

С ладони Цинъюй взмывают огненные бабочки. Сквозь слезы кажется, что они расплываются, видятся искрами, окруженными радужным ореолом. Слишком яркие. На мгновение Байцзину кажется, что он ослеп – или потерял сознание, – но смутное, мимолетное прикосновение полурасправленных крыльев Цинъюй к его собственным, из-за того что она стоит слишком близко, возвращает в реальность. Байцзин делает быстрый маленький шаг в сторону.

Монстры, как завороженные, останавливаются. Бабочки кружатся над ними, выписывают сложные кульбиты, собираются в кучу, а чудовища, рыча, хрипя и хлюпая, вдруг тянутся за ними, ползут, шагают, перебирая разлагающимися конечностями и поскальзываясь в своих же крови и внутренностях. Это зрелище настолько ошеломляющее и странное, что звон клинков стихает: все, кто бился, замирают на месте, словно пораженные ударом грома. И Байцзин в их числе.

– Чего стоите?! – восклицает Цинъюй. – Бейте, пока можете! Иллюзия не вечная! – и, повернувшись к Байцзину, интересуется более мягко: – Бывшее высочество Байцзин, вы как? Не ранены?

Байцзин качает головой: не ранен, просто вымотан. Цинъюй слегка улыбается и выдыхает – кажется, облегченно. Взмах, тихий хлопок крыльев – и вот спустя всего несколько мяо она уже снова пикирует на монстров сверху вниз. Клинки мелькают серебристыми росчерками настолько быстро, что за ними едва возможно уследить. Когда жар исчезает, прохладный воздух бьет по лицу особенно сильно. Байцзин резко вдыхает, прочищая голову.

И с новыми силами бросается вперед.

К тому моменту, как бабочки опадают на землю огненными искрами, воинам удается наконец перебить всех монстров. Земля липкая и скользкая, вонь гниющей плоти перехватывает горло. Байцзин с трудом борется с тошнотой, сглатывает кисло-горькую желчь, почти подступившую спазмом к самому корню языка. Кого-то из молодых воинов, в отличие от него, все же скручивает рвотой. Байцзин, поморщившись, отворачивается.

Цинъюй кажется поразительно спокойной. Ее босые стопы и подол юбки испачканы черно-бурым, но она будто не обращает внимания. Замерев на ветке ближайшего крупного дерева, Цинъюй принимается очищать клинки и вдруг довольно, совершенно не соответствующе ситуации усмехается. Проследив за ее взглядом, Байцзин понимает, что смотрит она на Чжуанцзяня, крайне потрепанного битвой. У него даже порван рукав верхних одежд – но крови нет, значит, когти твари задели только ткань.

Он хорошо сражался, Байцзин успел заметить. Смело, порывисто, самоотверженно, со знанием дела. Каким бы отвратительным ни было его поведение, воин из него прекрасный. Избранный, должно быть, тоже.

Не то что Байцзин.

У Цинъюй растрепались волосы, пояс ханьфу опять развязался. Закончив чистить клинки, она перетягивает его небрежно, не заботясь об аккуратности узла. В стороне юную самку-шэцзина успокаивает кто-то из воинов – она плачет в голос, практически навзрыд, закрывая лицо ладонями. Пятого избранного нигде не видно, и у Байцзина нет ни сил, ни желания выглядывать его в толпе. Обратиться монстром он в любом случае не сможет. Серебряная кровь защищает от этого.

Раненых кладут на носилки. У некоторых уже начинаются конвульсии, и потемневшая кровь сочится из всех семи цицяо[12] – у того воина, которого не сумел защитить Байцзин, тоже. Их не донесут. А если донесут, то меняться они начнут, скорее всего, прямо в лазарете. И вместо того, чтобы спасти, их придется добить.

Он не хочет об этом думать.

Абсолютно не хочет.

Один из бывших наставников мимолетно, словно опасаясь наказания за прикосновение к избранному, похлопывает Байцзина по плечу. И смотрит нечитаемо, безэмоционально – в глубине зрачков выгоревшая пустошь. Байцзин талисманом очищает меч, убирает в ножны и подрагивающими руками плотнее запахивает верхний слой цзяньсю, неожиданно ощущая острый, пронзительный холод по всему телу.

На него только сейчас накатывают все эмоции, которые он старательно подавлял во время боя, и он слепнет, глохнет, теряется в них, как в бушующей воде, маленький и совершенно беспомощный. Сердцебиение гулко отдает в виски. Он убивал монстров собственными руками. Он позволил тем, кто сражался с ним бок о бок, пострадать. Байцзина захлестывает, сковывает бессильным ужасом от осознания, он застывает, невидяще глядя в одну точку перед собой, и не может пошевелиться.

Байцзин думал, что готов, хотя бы относительно. Но это оказалось не так.

Неужели дальше… будет только хуже?

– Вы в порядке? – спрашивает Цинъюй, незаметно оказавшаяся рядом.

Байцзин молча, заторможенно кивает, по кусочкам пытаясь вернуть себя в реальность. Его мутит и колотит дрожью, он с трудом заставляет себя сохранять спину прямой, а выражение лица невозмутимым. Цинъюй, кажется, замечает, что на самом деле он далеко не в порядке. И возражает осторожно:

– Вы весь дрожите. Точно не ранены? Я была лекарем в своем клане, могу осмотреть вас и обработать раны, если нужно.

Ему стыдно признавать собственную слабость, признавать, что его, несущего в теле серебряную кровь, пошатнуло сражение, чего не должно было быть, особенно – отчего-то – перед ней, искусно сражавшейся и практически спасшей ему жизнь. Взгляд Цинъюй мягок и встревожен, и у Байцзина сжимается больно-больно в груди, до такой степени, что становится тяжело дышать.

– Спасибо вам, – негромко произносит он, заставив себя посмотреть ей в глаза. – Если бы не вы, нам не удалось бы справиться.

– Ох, не надо превозносить мои заслуги, бывшее высочество Байцзин. Я просто сделала то, что должна была.

Тон Цинъюй легок и безумно контрастирует с тем, что творится вокруг. Байцзин в который раз испытывает восхищение, отчаянно бьющееся сквозь сковавший его страх. Это помогает наконец отмереть и двинуться обратно в столицу вместе с остальными избранными и уцелевшими воинами, что тащат носилки. Но внутри все еще бьется шторм, и каждый вдох отдает глухой болью под ребрами.

Что же такого пришлось испытать в своей жизни Цинъюй, что ее нисколько не трогает это, не беспокоит вид монстров, чьи тела изъедены алым морем?

– Вы можете рассказать, что за технику применили? – спрашивает он, стараясь отвлечься от тошнотворных образов, стоящих перед глазами. – Я никогда прежде такой не видел.

– Рассказать не могу, уж простите, – тихо смеется Цинъюй. – Это техника моего клана. Точнее, моей семьи. Чернокрылые фэнхуаны всегда были мастерами создания иллюзий. А теперь мастер остался только один. Я.

В глазах ее будто мелькает что-то печальное, и улыбка тускнеет – словно туча закрыла солнце. Байцзин не отваживается спрашивать далее.

Жар, прежде исходивший волнами от Цинъюй, сменяется легким сухим теплом. Она идет совсем рядом, почти не нарушая на этот раз приличий – лишь едва-едва касаясь своим плечом его. Байцзину не становится легче, внутри все еще муторно, тошно и холодно, но дрожь немного отпускает отяжелевшее тело. Спокойствие Цинъюй обволакивает тягуче, весомо, как зимнее толстое одеяло, заставляя желать только одного – погрузиться в сон и забыть все, что потревожило душу.

Наверное, ему нужно немного времени, чтобы привыкнуть.

Наверное, еще пара сражений, и он сможет держать клинок так же твердо, как Цинъюй, от первой твари и до самой последней. Сможет спокойно смотреть на чужие смерти. На то, как кровь заливает землю под ногами.

– А ведь этот наглец неплохо держался, – вдруг замечает Цинъюй. – Клинок у него такой же острый, как язык.

Байцзин поджимает губы. Он все еще не может выбросить из головы развернувшуюся около шичэня назад сцену. Неуважение к самке – один из самых отвратительных поступков, которые может позволить себе любой самец. К самке старшей – а Цинъюй, насколько известно Байцзину, примерно одного возраста с его братом – тем более.

Вчера Байцзину пришлось заступиться за юную Вэйянь. Шэцзины плохи во владении оружием, это никогда не было их стезей. Они занимаются заклинаниями, магическими печатями и талисманами. Однако Чжуанцзянь оскорбил ее, назвал бесполезной, из-за того что она прибыла во дворец без меча. Байцзин довольно резко осадил его, и с ним Чжуанцзянь не переругивался, должно быть, только благодаря статусу бывшего принца.

Цинъюй хватило внутренней силы, чтобы бросить вызов задевшему ее достоинство самцу. И потом – чтобы сражаться так, будто она занималась этим с самого рождения. И чтобы не утонуть после всего увиденного в отчаянии, как это прямо сейчас пытается не сделать сам Байцзин.

Ему нужно равняться на нее.

Это звучит… неплохо.

– Вы смелая, – говорит Байцзин искренне.

– Да ладно, – отмахивается Цинъюй. – Всего лишь поставила его на место. Нечего клан свой позорить. Я видела других сечжи. Они не такие. А из-за этого… подумают еще про его соклановцев невесть что.

Байцзин, наконец сумев натянуть на лицо слабую улыбку, решает не уточнять, что говорил он не только о стычке с Чжуанцзянем.